Обманутая жена дракона

Я почувствовала робость, стыд и желание покинуть дом. Не потому, что мне что-то здесь не нравилось, напротив! Я чувствовала себя в безопасности, как в лоне тёплого озера. Просто мне было стыдно за себя перед незнакомой женщиной.

Стыдно за то, что я не смогла устроить свою личную жизнь, запрещая себе быть женщиной.

Но ведь причина не во мне, как утверждает Ройнхард. Не во мне! Это он не понял меня, не оценил! Он!

Но стоило Эвелен появиться в комнате, как всё это уродливое ощущение неполноценности схлынуло, когда я услышала мелодичный голос:

— Иду-иду, милый! — выходит в холл невысокого роста женщина с подносом в руках.

Эвелен была не просто приятна — она вся излучала тепло. В этих её добрых янтарных глазах, в мягкой улыбке, в том, как двигалась, легко, по-домашнему. Простое кремовое платье, передник цвета шоколада, толстые косы уложены без вычурности, но так, что глаз не оторвать. И запах... Господи, от пирога на подносе тянуло такой сладостью — корица с грушей, как в детстве на праздники.

— Ой, да вы как раз вовремя! — радостно говорит она. — Заходите, милая, не стесняйтесь. Дом — не музей, у нас здесь всё по-простому. Устали ведь? Сейчас я вас накормлю, потом отдохнёте, а уж потом всё остальное.

Она не дала времени на неловкость. Как будто я не гостья, а родная племянница. Меня сразу посадили в одно из плетёных кресел с мягкими расшитыми подушками, поставили блюдце с горячим золотистым чаем, загрузили на расписную тарелку сочного пирога и окружили заботой — тёплой, ненавязчивой, почти невидимой, но такой, от которой сразу внутри что-то размягчается.

— Ешьте, не стесняйтесь, — Эвелен садится рядом со своим пирогом. — У нас тут всё своё: груши с дерева, корицу сам Мериен готовил, уж больно любит возиться на кухне. А пироги — это моё всё. Обожаю их печь.

Я кивнула, и хотя ничего не лезло в горло, пирог я откусила из вежливости. Некрасиво ведь отказываться.

И прикрыла глаза от удовольствия.

Он был горячий, сладко-пряный, с тающей мякотью во рту. Господи, какая вкуснотища! Я не заметила, как за первым кусочком последовал второй, и, кажется, никто не отставал от меня.

— Бесподобно, дорогая, — хвалит Мериен, смакуя каждый кусочек, приобняв жену.

А у меня горло защемило. Нет, я не готовила никогда Ройнхарду сама — в доме были повара, но я всегда следила за меню, выясняла, что нравится мужу, добавляла новые блюда, экспериментировала. Ройнхарду нравилось, но он воспринимал мои старания как должное. Будто ничего особенного в этом не было. Я задумалась, а ценил ли он когда-то меня вообще?

Не заметила, как разговор за столом стих. Но никто не задавал мне лишних вопросов, а я не хотела делиться тем, что творилось внутри.

— Спасибо, Эвелен. Очень вкусный пирог, давно не ела чего-то подобного, — говорю я, ставя чашку с недопитым чаем на кружевную салфетку, наверняка смастерённую этой доброй мудрой женщиной.

— Шерелин, так вы решили? Останетесь? — спрашивает лекарь осторожно и без нажима.

Эвелен смотрит на меня. Конечно, муж ей обо всём рассказал, ведь в записке я передала всю суть своего положения, пусть и без излишних подробностей.

— Мы будем рады принять вас столько, сколько нужно. Понимаю, как это тяжело, возможно, невыносимо, — заговаривает Эвелен, — но, поверьте, время всё лечит. Я ведь, знаете, тоже пережила развод, а потом встретила своего горячо любимого мужа. А тогда мне казалось, что это крах. Уверена, вы также встретите достойного мужчину.

Я замираю, сердце болезненно сжимается. Всё внутри меня протестует, отвергает. Я не хочу встречать кого-то! Не нужно мне это. Это последнее, о чём бы я хотела думать. Не хочу и не буду! Не эти слова я хочу слышать. Мне не нужен никто!

Я горю от собственного осознания — не готова я отпустить Ройнхарда. Эта мысль бьёт ещё больнее, желание сохранить отношения с изменником во мне вызывает ярость.

— Спасибо за поддержку, — улыбаюсь, сдерживая горячий вулкан внутри, а в самой всё переворачивается. — И за приём тёплый спасибо, — моргаю я, сбрасывая наваждение. — Я уеду завтра утром, мне нельзя задерживаться. Не хочу подставлять вас. Мой муж… — господи, почему я до сих пор называю его своим мужем? — Он влиятельный человек и… не потерпит, если его попытаются остановить, сам факт того, что я нарушила его запрет, разозлит его, не хочу подводить вас, — наконец выдаю я.

Чем быстрее окажусь подальше от него, тем лучше.

— Извините, а сейчас мне хотелось бы отдохнуть, — поднимаюсь из-за стола.

— Конечно, — поднимается следом Эвелен, — я провожу. Комната уже приготовлена, свежая, чистая, окна выходят в сад, там тишина, только листья шепчутся, и слышно вечернее пение птиц. Вашу служанку я размещу в комнате прислуги.

Киваю.

Уже через минуту мы поднимаемся по лестнице на второй этаж.

Эвелен идёт медленно, хочет сказать многое, но мудро молчит. Я иду за ней, уставшая до ломоты в плечах, и всё же ощущаю рядом со мной человека, который, как фонарик в тумане, выводит меня из тени собственных терзаний.

— Если что, вы никого не подставляете, — говорит она вдруг. — Уйти — это не слабость. Поверьте. Это огромная сила, вы умница. Остаться и сломаться — вот что страшно.

Я молчу. Проглатываю комок.

— Иногда лучшее, что мы можем сделать, это просто выйти за порог и посмотреть на мир, — продолжает она, останавливаясь у двери. — А что будет потом… потом будет видно.

Я киваю, не в силах что-то ответить. Она открывает дверь и, не спрашивая ничего, просто говорит:

— Если не уснёте — там в комоде сборник с философскими выжимками. И лаванда под подушкой. Мне помогает.

Я улыбнулась.

— Доброй ночи, — тихо закрывает за собой дверь.

А я остаюсь в тишине.

Разворачиваюсь, осматривая уютную теплую комнату.

На полу тёмный потёртый ковёр с нежным орнаментом. У стены простая, но добротная кровать, застеленная пышным одеялом цвета сливок и с вышитыми вручную подушками. Рядом — резной шкаф, невысокий комод с плетёной корзиной и кувшином воды. Подсвечник на комоде. У окна — кресло с пледом, сложенным в аккуратный прямоугольник.

Всё здесь дышало заботой. И всё было чужим — настолько чужим, что захотелось заплакать.

К окну иду, раскрываю рамы. Солнце село уже, но за плотными тучами не видно этого, зато слышно пение птиц в тишине и тихий, как шум волн, дождь по листьям. Влажный, напоенный травами воздух дохнул на меня, разливаясь по комнате свежестью и прохладой.

Вдыхаю полной грудью, смотрю в сторону сада. Ройнхард наверняка уже узнал о моём побеге. Лишь бы не нашёл меня, прежде чем доберусь до отца.

Закрываю раму и прохожу к шкафу. Красивый такой, хотела бы такой же в свою комнату. Вот только своего дома у меня теперь нет.

Глажу пальцами резное, покрытое лаком дерево, раскрываю стеклянную дверцу и нахожу тот самый томик, который Эвелен предлагала. Беру его и возвращаюсь в кресло.

Спать сейчас не хотелось, хотя устала очень. Хорошо, что за весь день не тошнило. Ладно, надо как-нибудь занять себя, чтобы о плохом не думать.

Но сборник я так и не открываю, смотрю сквозь комнату.

И вижу свою жизнь в резиденции Дер Крэйна.

Вспоминаю, как мы с Ройнхардом познакомились. Это была любовь с первого взгляда. Сильный, статный, безумно красивый. Тогда я почувствовала, что словно за горой. Серьёзный, сдержанный, настоящий аристократ. А я… Я просто очаровалась им. Думала, вот он — мой дракон.

Ройнхард таким и оставался, если я думала, что смогу смягчить его сердце, то напрасно — он был непреклонным, местами требовательным, властным, часто отстранённым. За каждым моим шагом следили, каждый мой поступок держался в рамках. Но я закрывала глаза на это, потому что… любила.

Но были и хорошие моменты, конечно. Помню, как мы гуляли в саду, держась за руки. Он рассказывал о своей службе. В такие моменты я слушала его, затаив дыхание, ведь он не часто открывался.

Как-то раз зимой, когда выпало много снега, мы дурачились. Бегали друг за другом, смеялись как дети. А потом сидели у камина, пили горячий шоколад и смотрели на огонь. Мне запомнилось это хорошо.

Но все эти светлые моменты были лишь редкими вспышками среди серых будней. А после моей первой беременности всё чаще мы ссорились, всё больше он отдалялся.

И причина была в том, что он считал меня лгуньей.

И вот теперь я здесь, в этой комнате, вдали от резиденции Дер Крэйна. Я сбежала от неверного мужа, чтобы спастись и не потерять второго ребёнка от бессердечного изменщика.

И как теперь понять, делаю ли я правильно. Не загоняю ли себя в ловушку. Так страшно, не хочу потерять своего малыша, который дал мне второй шанс. Спасу от отца-предателя.

Раскрываю книгу, и первое, что мне попадается, это выведенные красивым контуром строки:

“Иногда, чтобы остаться собой, приходится отпустить всё — и дом, и любовь, и даже то, во что верил. Потому что по-настоящему свободным становишься только тогда, когда перестаёшь жить в чужой лжи”.

Я задерживаю дыхание, и меня словно молнией пронзает. А любил ли меня Ройнхард? Кем я была для него? Если бы родила детей, он бы считал меня любимой женщиной? Или просто вещью, средством достижения своих целей, исходным материалом?

Именно так и было, всегда. А я… Я поддерживала эту роль, обманываясь, что любима. Не любима, никогда, ни разу.

Горечь комом подкатила к горлу. Как? Как же так? Вот где моя ошибка. Я не дала понять Ройнхарду, что я ценность, что я личность и важна, что я не просто красивая статуя в его доме. Так ведь он меня воспринимал? Да? А я разрешала. А теперь он думает, что я потерплю его любовницу. Буду молчать, смирюсь, проглочу обиду, наблюдая, как он развлекается с Беттис в нашем доме.

Гнев обжёг горло, запылал углями перед глазами. В груди запекло от боли. Стискиваю книгу в пальцах, сдерживая себя от порыва разорвать её, сжечь.

Но донёсшийся до слуха быстрый топот за дверью заставил меня мгновенно очнуться, а короткий стук — подскочить на ноги. Поднимаю упавший на пол сборник и иду к двери.

В комнату вбегает Кармен.

— Госпожа, госпожа, ваш муж, господин Крэйн, он здесь, нашёл вас, с господином Мериеном спорят, — приглушённо испуганно тараторит Кармен.

Я и в самом деле слышу с улицы какие-то звуки.

— О чём спорят? — возвращаюсь к служанке.

— Не знаю, госпожа, не расслышала толком, на улице они, — мотает головой, продолжив бубнить Кармен, — но господин Крэйн выглядит очень злым, очень. Вам нужно спрятаться, идёмте, Эвелен велела спуститься вниз через тайный ход.

Меня покрывает всю липким потом, сердце колотится так, что, кажется, проломит грудную клетку. Стискиваю жёсткий переплёт книги в дрожащих пальцах.

Так, спокойнее, Шерелин, без паники.

— Живо, идём, — подталкиваю Кармен к двери.

— Ох, ваши вещи, госпожа! — бросается она к саквояжу.

7. Давай, поиграем!

Ройнхард

Я знал, что она здесь. Дракон чуял её. Аромат ириса перебивал запах корицы, но это был точно он.

— Господин Крэйн, мы с супругой уже отдыхаем, могли бы мы перенести разговор на утро? — лекарь устало потирает переносицу.

В груди клокочет ярость, магия бурлит в венах. Меня сорвали из штаба, я вынужден гоняться по всему Глинфорсту, бросить, мать твою, всё, чтобы мне сказали перенести разговор?!

— Где Шерелин? Я знаю, что она здесь, — рычу, теряя терпение.

— Господин Крэйн, прошу вас, — голос лекаря напряжён, но он упрямо стоит на своем, — она только что приняла успокоительное. Ей нужен покой.

Дракон внутри меня рвется наружу, подталкивая к необдуманным действиям. Запах ириса становится невыносимым, он душит меня, словно напоминание о том, что я теряю контроль. Я его потерял ещё в штабе. Как она посмела уйти из дома за моей спиной, наплевав на мою репутацию?!

— Покой? — ядовито шиплю я, чувствуя, как магия просачивается сквозь пальцы, обжигая воздух. — Она сбежала, молча, моя жена! Я потратил чертов день, чтобы услышать, что ей нужен покой? Серьёзно?!

В глазах лекаря мелькает испуг, но он не отступает.

— Я понимаю ваше беспокойство, господин Крэйн, но почему не дождаться утра? Вы придёте в себя, Шерелин отдохнёт, и тогда вы сможете обо всём поговорить.

— Я не собираюсь с ней говорить, я намереваюсь вернуть её домой немедленно! Открой дверь, — рявкаю я, не давая ему договорить. — Сейчас же открой эту дверь, или я вынесу её вместе с тобой!

Орвель Мериен встаёт, преграждая путь.

— Тогда вам придётся пройти через меня.

Я усмехаюсь и делаю шаг вперёд, смотрю на лекаря. Да, он уважаемый человек, только кое-что забывает.

— Я генерал, командующий целой империи, когда дело касается меня, моего статуса, всего, что принадлежит мне, я пройду через всё, — выжидаю паузу. — Сам факт того, что я ещё не в доме, говорит, что я уважаю границы. Но моё уважение не бесконечно, предельно понятно объясняю?

Орвель сглатывает, он прекрасно понимает.

— Она не хочет с вами говорить, господин Крэйн, почему вы это не примете?

Слова Орвеля пронзили меня как осколки льда. Не хочет говорить? Да кто она такая, чтобы решать? Я её муж! И она обязан слушать меня. Ярость клокотала внутри, смешиваясь с отчаянием и чем-то мучительным. Она нарушила правила, наплевав на мои слова. Хотел ли я её наказать или просто увидеть? Не знаю, но я верну её прямо сейчас.

— С дороги, — командую я, собственный голос трескается льдом в горле.

Орвель медлит, но вынужденно отходит. Шагаю в дом, в холл выходит женщина, на лице испуг, но с места не двигается.

— Родная, проводи господина Крэйна к Шерелин, — разумно просит Орвель свою супругу.

Она кивает, задерживает дыхание.

— Хорошо. Раз так необходимо… Идёмте, господин Крэйн, — направляется к лестнице.

Мы поднимались, минуя бесконечные коридоры, пока хозяйка дома не замерла перед одной из дверей. Она колеблется, и эта заминка, это её чёртово замешательство злит меня. Не дожидаясь приглашения, я толкаю створку и врываюсь в комнату. Запах Шерелин повсюду, вот только её самой нет.

Сердце бешено колотится, кровь стучит в висках. В несколько шагов я пересекаю комнату и выглядываю в распахнутое окно. Внизу расстилается ухоженный сад: кустарники, клумбы… Неужели она могла выпрыгнуть? С этой высоты? Безумие!

Ярость полосует меня словно кнутом. Развернувшись, возвращаюсь к побледневшей хозяйке дома и в упор смотрю ей в глаза, давя своим взглядом.

— Где она?

— Была здесь… — отвечает стойко.

Меня трясёт от ярости. Срываюсь с места, шагаю вдоль коридора и распахиваю двери одну за другой. Каждая пустая комната обжигала меня как плевок в лицо. В какой-то момент до меня дошло: её нет в доме. Она исчезла, растворилась в воздухе. След терялся в коридоре.

Иду на выход, пересекаю двор под обрушившимся на меня ливнем. Дождь смывает всё, мешает слушать. Но зверю не нужно слышать, он чувствует. Дракон ревёт, рвёт плоть в клочья, толкая меня к обороту.

Она где-то рядом, я знаю это. Дракон жаждет ощущать под кожей её страх и податливость. Тьма сгущается, отбрасывая все доводы рассудка, оставляя лишь вторую сущность. Зверь вёл носом, выискивая её запах.

— Хочешь поиграть в кошки-мышки, Шерелин? Давай поиграем! — разрезает ливень гортанный рык.

Резко разворачиваюсь и срываюсь с места, от земли отрывается тяжёлое тело дракона, крылья которого прорезают воздух.

Шерелин

Лошадь несла карету едва ли не в галоп, но вскоре вымощенная дорога сменилась разбитой проселочной, и кучеру пришлось сбавить ход. Лошадь скользила по грязи копытами, а начавшийся ливень так и не прекращался, создавая опасные препятствия.

— Как страшно, госпожа, — трясётся Кармен, ее голос перебивает грохот тяжёлых капель о корпус кабины, в которой мы укрылись.

У меня и самой были недобрые предчувствия. Сейчас Ройнхард поймёт, что меня нет в доме лекаря, и погонится за мной.

Если уже не погнался.

Что он тогда сделает? Запрёт меня в комнате, как безвольную наложницу? Всячески даст понять, чтобы я пожалела о своём поступке? Чего он хочет?

Почему, чёрт возьми, все вокруг так несправедливы ко мне? Почему? И за что?

Мне было семь, когда мать наказала меня за то, что я сорвала тюльпаны в клумбе перед комнатой, где она музицировала на рояле. Цветы были такие красивые, сочно-жёлтые, алые, запах сладкий. Маленькой девочке очень-очень хотелось их. Я принесла целый букет в свою комнату, поставила в тяжелую вазу, что стащила из гостиной. Когда мать их увидела, у неё случился приступ ярости, она громко кричала, топала ногой, а потом выхватила цветы из вазы и швырнула мне в лицо.

Я долго плакала в подушку, укрывшись с головой одеялом, горячая несправедливость терзала маленькую девочку. Никто тогда не собирался её утешить… Я так и уснула, проспав до вечера.

Наверное, матери была важна эта клумба с цветами, в перерывах она выходила на террасу и любовалась их видом. И увидев одни стебли, пришла в ярость. Но тогда я ничего этого не понимала и думала только одно — что мама меня не любит.

И никто не любит… Я и сейчас так думаю.

Горло сдавило поступающими слезами, я заставила себя успокоиться — не плакать же перед служанкой!

Впрочем, она заметила, раскрыла рот, чтобы что-то сказать…

И тут неясная тревога внезапно настигла и меня. Хватаюсь за подлокотник сиденья, вцепившись как в сук.

Моя драконица редко даёт такие сигналы, но сейчас тревога нахлынула как морская волна. Внутренний драконий рёв, подняв самую настоящую панику, заставил заледенеть.

Такое было перед свадьбой с Ройнхардом, когда моя драконица чувствовала рядом своего сильного опасного хищника, готового спариться с самкой. Оно вдвойне обостряется при обороте. Конечно, ни о каком спаривании не может быть речи, а вот то, что муж летит по моему следу, становится совершенно ясно.

— Что случилось, госпожа, плохо? — сильнее беспокоится Кармен.

— Останови кучера, — выдавливаю из себя, губы словно налиты свинцом, дыхание рвётся из груди клочьями. Внутри всё сжалось — я будто превратилась в сгусток тревоги.

Кармен заметалась как перепуганная птица, застучала в окно кучеру. Колёса заскрипели, лошадь, сбив шаг, замедлилась. Я резко накидываю капюшон.

— Куда вы?

— Сиди здесь, — командую.

Кучер съёжился под козырьком, мокрый, как сноп соломы, укутанный в плащ до глаз. Я выбегаю, подбегаю к нему, почти не слыша собственных шагов в грохоте ливня.

— Сверни с дороги! — кричу, почти перекрывая ветер. — Под деревья, вон туда, дальше! Спрячьтесь!

Кучер, ничего не спрашивая, натянул поводья.

— Госпожа! Я с вами! — Кармен уже открыла дверцу, готовая броситься следом.

— Оставайся с кучером, и дождитесь меня, — строго одёргиваю.

— Нет, я вас не оставлю!

— Высеку! — выкрикиваю, топнув в грязь так, что брызги летят в стороны. Кармен затихает. Её плечи обмякают, но я вижу, как у неё дрожат губы.

— Дождитесь меня, если Дер Крэйн вас найдёт, скажешь, что я ушла без объяснений.

— Но как вы… как вы нас найдёте? — скулит она, почти теряя лицо. Знаю: Кармен пытается быть сильной, но её с детства пугал гром.

— Найду, не переживай. А если меня… не дождётесь, возвращайся в дом господина Мериена. Он примет тебя на работу. Не останешься на улице.

— Но…

— Делай что говорю!

Кармен кусает губу, кивает, вся съёжившись. Кучер, не дожидаясь больше, трогает поводья — лошадь вздрагивает и трогается прочь. Я стою, мокну и смотрю вслед. Когда карета скрывается за поворотом, в меня с новой силой ударяет ливень.

Грязь под ногами чавкает, вода течёт вдоль дороги мутными ручьями. Следы — колёс, копыт — тают прямо на глазах.

Осталось мне спрятаться.

Тревога снова обрушивается на меня ледяным градом, одновременно внутри толкает горячее, как лава, первобытное чувство. И если с эмоциями я могу справиться, то как быть с инстинктами и диким неуправляемым желанием?

Задираю подбородок, щуря глаза от потока, льющегося с тёмного, как глубины моря, неба. Лёд стекает мне за шиворот, дрожь пробегает по спине.

Ройнхард. Он знал. Знал, как вызвать свою драконицу.

Но больше я ему этого не позволю. Никогда больше ты не получишь меня. Ни тело. Ни голос. Ни душу.

Я резко разворачиваюсь и срываюсь с места, брызги летят из-под сапог. Ухожу с дороги, с каждым шагом погружаясь в чащу. Дальше. Глубже. Туда, где он не найдёт.

Сердце отзывается гулкой дробью в ушах. Чувствую его приближение — словно хищник настигает, опаляя затылок горячим дыханием.

Страх хлестал плетью, но в то же время внутри разгоралось дикое, первобытное возбуждение. Драконья сущность пробуждалась, тянула к нему, и я изо всех сил сопротивлялась, удерживая остатки человеческой воли.

Я знала, если он догонит, я сдамся.

— Не позволю этому случиться!

Заросли становились всё гуще и непроходимее. Тяжёлые сапоги с налипшей сухой листвой и грязью предательски скользили по влажной глинистой почве. Я хваталась за цепкие ветки, царапая ладони до крови, лишь бы только уйти, оторваться от него. Чтобы он потерял мой след, прекратил эту безумную погоню. Ему нужно вернуть человеческий облик, только тогда дракон внутри ослабит хватку, станет менее восприимчив к самке.

Внезапно меня накрыло горячей волной жара. Невольный стон вырвался из груди, и я словно подкошенная прильнула к мокрому стволу дерева. Паника парализовала, но инстинкт выживания заставил задрать голову, выискивая его в надвигающейся тьме.

И вот он — в черноте исторгающего воду неба промелькнуло мокрое тяжелое тело дракона. Чешуя, словно отполированная до блеска, отражала бледный свет. Перепончатые крылья бесшумно рассекали воздух, лишь слабый свист говорил о его чудовищной мощи.

Стискиваю кулаки, жмусь к стволу, прячась за ним под крону. Тяну руку к застёжке плаща и одёргиваю себя, гашу пылающую внутри магию.

— Не сметь, Шерелин, — сжимаю бёдра, подавляя возбуждение.

Терпи.

В какой-то момент настигает облегчение. Дракон куда-то делся, я всё равно чувствую, что Ройнхард не сдался — это не в его характере. Не теряя времени, отталкиваюсь от дерева и продолжаю петлять по лесу.

Уже через десять минут впереди появился просвет, а под ногами — каменные выступы, похожие на руины. Я не ошиблась: на возвышенности вдруг стеной вырос старый разваленный замок, возможно, часовня.

Оглядевшись по сторонам, я осторожно спускаюсь, обхожу её. Я уже промокла так, что по телу гуляет озноб. А развалины обещают хоть какое-то укрытие. Обойдя их стороной, замечаю полуразрушенные ступеньки — они почти незаметны.

Быстро поднимаюсь, и уже на самом верху в небе раздаётся яростный рёв. Сердце вздрогнуло, тело охватило жаром, и, чуть не поддавшись зову, я нырнула внутрь руин, прячась за толстые стены.

Очередной рёв сотряс камни. Спотыкаясь и хватаясь за сырые, покрытые мхом стены, я поднимаюсь выше, оказавшись на просторной площадке, видимо, служившей залом — об этом говорили и посеревшие колонны, среди которых ручьями стекала с края разбитого потолка вода.

Хруст ветвей приводит в чувства. Прячусь за стену, плотно прижимаясь к ней спиной. Не дышу.

В шуме дождя моё сердце, казалось, барабанило громче крупных капель, стучащих по стенам. Я чувствовала, что Ройнхард здесь, но он не давал о себе знать.

Не выдержав, осторожно выглядываю из-за стены, забывая про воздух. И замираю.

Наконец он приземлился. Недалеко от руин, словно сошедший с древних фресок, стоял Ройнхард. Полуобнаженный, лишь обтягивающие брюки с низко посаженным поясом подчеркивали его мощное тело.

В солнечном сплетении у меня всё сжимается, ноги едва держат от невольного узнавания и страха. Я видела своего мужа таким впервые: опасным, злым, еще не до конца вернувшимся в человеческое обличье.