Развод и замуж за спасателя

— У него остановка дыхания! — я выкручиваюсь из его хватки, разворачиваясь к нему лицом.

Мы с грозным дровосеком оказываемся непозволительно близко. Запах бензина будто поджигает собственный адреналин.

— Через полминуты он будет трупом! Мне нужен доступ!

Карие, почти черные глаза командира вспыхивают глухой яростью.

— Если этот кусок железа сорвется с моста, трупами будете вы оба! Это моя зона, а ты не лезь.

Его тон, этот ледяной контроль... всё это мгновенно бьет по моим оголенным нервам. Внутри вспыхивает слепая, чистая злость, да какого черта!

Моя задача сделать все возможное, чтобы помочь.

— А пациент — мой, — чеканю я ему прямо в лицо.

Ощущение, что здесь все вспыхнет не из-за дыры в бензобаке, а от этого упрямого противостояния между нами.

Я резко бью его по руке своей укладкой. Этот медведь от неожиданности чуть разжимает пальцы, но мне хватает этой доли секунды.

Ныряю под спасательную ленту и протискиваюсь в изуродованный дверной проем, прямо на засыпанное стеклом сиденье пассажира.

Острые края металла распарывают рукав моей куртки, но плевать. У меня есть лишь несколько секунд.

За спиной слышится отборный, тяжелый мат, но я концентрируюсь на том, что должна сделать.

— Петр, иглу мне, быстро! — ору я фельдшеру, нащупывая второй межреберный промежуток на груди водителя.

В эту же секунду покореженный кузов издает тошнотворный скрежет, металл проседает, накреняясь.

Я понимаю, что проем, в котором я нахожусь, начинает схлопываться. Инстинкт самосохранения орет бежать, но пальцы уже зажимают иглу.

В следующее мгновение дневной свет будто закрывает огромная тень.

Бросаю быстрый взгляд в сторону, но ненавистный МЧСник не вытаскивает меня за шкирку, вместо этого он сам вваливается в салон.

Упирается ногами в пол, а плечами и спиной вминается в проседающую крышу.

О боже…

Его мышцы напрягаются так, что я действительно слышу треск ткани боёвки. Но он физически, на одной только нечеловеческой силе блокирует сдвиг металла, становясь живым распорным щитом надо мной.

— Коли, мать твою! — хрипит он сквозь стиснутые зубы, удерживая вес машины.

Киваю, и молча всаживаю иглу в грудную клетку водителя. Раздается характерный свист выходящего воздуха, а пациент судорожно делает первый самостоятельный вдох.

Его грудь опадает, лицо начинает розоветь, а я тихо выдыхаю.

Ледяной пот прошибает кожу, а руки дрожат. Отрываю глаза от пациента, лицо грубияна спасателя находится в жалких десяти сантиметрах от моего. Я вижу каждую каплю пота на его лбу, глубокий шрам у виска и темный огонь в глазах.

Он тяжело дышит, его грудь вздымается, задевая мое плечо.

Мы фактически зажаты в тесной железной коробке вместе с полумертвым пациентом.

— Ты отбитая наглухо, Черкасова, — выдыхает он низко.

И в этом голосе я слышу только мрачное, тяжелое обещание проблем.

— А ты отличный домкрат, командир, — приподнимаю подбородок выше и огрызаюсь пересохшими губами, не отводя взгляд.

Воздух между нами коротит, ощущение будто даже запах гари чувствуешь. Мы прожигаем друг друга глазами, и я осознаю, что мои будни, если я все-таки останусь, будут крайне насыщенными.

Однако, какая бы тут иерархия не была, у каждого из нас свой кодекс.

Дорогие мои!
В рамках нашего литмоба «спасатель твоего сердца»

у Ольги Тимофеевой стартовала эмоциональная новинка!

Спасатель семейного режима

https://litnet.com/shrt/M8k_

– Кем работаешь, Матрешка?

– Врач-репродуктолог я.

– Оу, эт которая помогает детей делать?

– Нет. Это которая помогает тем, у кого без моей помощи не выходит.

Я каждый день помогаю другим людям стать родителями.

А сама никогда не смогу родить без чуда.

Чудо в мою жизнь врывается, но другого плана. Гордей. Пожарный. Тренер для трудных мальчишек. И мужчина, которого трудно представить рядом с детьми, но они его при этом слушаются и уважают .

– Матрешка, а мне можешь помочь?

– В каком смысле?

– В прямом. Мужикам ты детей не делаешь, я понял. Но, может, подберешь мне женщину, которая мне родит. Жены у меня нет. А ребенка я хочу.

– Так найди жену, в чем проблема.

– Женщинам “проблемные” мужики не нужны. А я из тех, кому надо “помочь”.

https://litnet.com/shrt/Ij_Q

Глава 6

В салоне реанимобиля пахнет кровью и медикаментами.

Моя стихия и единственное место, где нет чужой ярости и моего собственного страха.

— Дофамин, быстро! — командую фельдшеру, вглядываясь в цифры на мониторе.

Водитель гонит по встречке под вой сирены, машину бросает из стороны в сторону, но я стою на ногах уверенно. Я качаю этого парня всю дорогу до больницы, буквально зубами вырываю его у смерти, компенсируя кровопотерю, контролируя трубку ИВЛ.

Когда мы влетаем в приемный покой дежурной травматологии и я передаю каталку местным реаниматологам — он живой. Стабильно тяжелый, но живой.

— Отличная работа, — бросает хирург приемного, забирая пациента.

Я киваю, стягиваю окровавленные перчатки и бросаю их в пакет для утилизации. Руки больше не дрожат, а внутри только звенящая пустота и глухая, свинцовая усталость.

Первое дежурство в ФЦМК выпотрошило меня до дна. Вновь иду обратно, а уже через сорок минут наша «Газель» заруливает в огромный ангар базы.

Я вываливаюсь из кабины, чувствуя только одно желание залезть под горячий душ, чтобы смыть с себя этот бесконечный день. Смыть запахи, которые въелись прямо в кожу.

«Пиши рапорт, док...»

Рычащий голос командира спасателей снова звучит в голове.

Самодур. Неандерталец с гидравликой.

Я плохо ориентируюсь на базе, утром я даже и не увидела, где женская раздевалка. Брожу по длинному коридору, пытаясь найти автомат с кофе. Из открытых дверей сушилки тянет влажным паром и дешевым мылом.

Наконец, замечаю мигающую панель автомата.

— Первое дежурство — и сразу под завалы? С боевым крещением, док.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной стоит высокий блондин в чистой темно-синей форме спасателя. Идеально выбрит, уверенная улыбка, оценивающий взгляд, медленно скользящий по моей фигуре от растрепанных волос до грязных штанов медицинского костюма.

Я его не знаю. Утром было слишком много людей, кто находился здесь, а поговорить я ни с кем особо даже не успела.

— Спасибо, — сухо отвечаю я, забирая пластиковый стаканчик с обжигающим эспрессо.

— Глеб, — он протягивает руку совершенно не похожую на те огромные, в шрамах ручищи, что выдернули меня из покореженной машины: — Командир второй бригады ПСО. А вы, стало быть, Полина Викторовна. Новенькая, сбежавшая из элитной клиники в наши грязи.

Он прислоняется плечом к автомату, перекрывая мне дорогу.

— Весь эфир гудел, — усмехается он: — Наш Макар орал так, что у диспетчеров уши закладывало. У него пунктик на устав, он скорее даст пациенту остыть, чем разрешит нарушить ТБ.

Я хмурюсь, слушая речи этого человека. Мне неприятен его тон и нарушение личных границ. Я могу быть недовольна командиром отряда за его грубость, но мы с ним только что вытащили человека с того света.

— Я сама разберусь с тем, кто на меня орет, позволите пройти?

Глеб не двигается, его улыбка становится шире, а взгляд откровенно сальным.

— Да бросьте, Полина. Зачем терпеть такое отношение? Вы наверняка сидели в чистеньком кабинете и принимали пациентов в красивых палатах, так что работать с…некомпетентными сотрудниками… — он театрально вскидывает брови: — Моя бригада всегда открыта для таких красивых врачей. Со мной вам не придется слушать приказы матом.

Он делает шаг ближе, еще наглее нарушая мое личное пространство.

— Может, выпьем кофе где-нибудь не в этом гараже? Я знаю отличный способ снимать адреналиновый стресс после первой смены.

Я набираю в грудь воздуха, чтобы жестко поставить этого пикапера на место, но даже не успеваю произнести ни слова.

— Отойди от нее.

Голос бьет хлыстом, низкий, хриплый и пробирающий до костей. Мы оба резко поворачиваем головы.

Тот самый командир стоит в дверях раздевалки. На нем только черная влажная футболка, облепляющая мощный торс, и форменные штаны. Волосы мокрые после душа. Шрамы на предплечьях кажутся белыми полосами на фоне напряженных мышц.

Он смотрит на этого Глеба так, что температура в коридоре, кажется, падает ниже нуля. Блондин медленно выпрямляется, улыбка сползает с его лица, но он не спешит отступать.

— А то что, Соболев? — Глеб кривит губы: — Рапорт на меня напишешь? Я знакомлюсь с новенькой. Пытаюсь, между прочим, сгладить впечатление от базы после того, как ты на нее сорвался.

Макар делает шаг вперед, как танк, готовый снести любое препятствие.

Его взгляд скользит по Глебу, а затем останавливается на мне. И в этом взгляде столько темного бешенства, что у меня холодеет внутри.

Командир второй бригады медленно выпрямляется. Улыбка сползает с его лица, но он не спешит отступать.

Макар подходит вплотную, настолько близко, что я чувствую жар, исходящий от его влажной кожи. Не говоря ни слова, он просто задвигает Глеба плечом, физически вставая между нами.

— Твоя смена сдана, Ковалев, — голос Макара звучит тихо, но от этого ледяного тона по позвоночнику бегут мурашки: — Иди в сушилку. И чтобы в радиусе пяти метров от моих людей я тебя больше не видел.

Глеб поднимает руки, сдавая назад.

— Понял-понял, командир, — бросает он, отступая на шаг. — Твоя территория. Не кипятись.

Блондин стреляет в меня последним сальным взглядом:

— До встречи, Полина Викторовна.

Разворачивается и уходит по коридору, стараясь не терять достоинства, но шаг у него слишком быстрый.

Мы остаемся вдвоем.

Только я, Макар и гудение кофейного автомата.

Я выдыхаю, собираясь сказать дежурное «спасибо», хотя он снова повел себя как диктатор. Но не успеваю, он поворачивается ко мне. Ярость в его глазах никуда не делась — теперь она направлена на меня.

— Ты совсем идиотка? — рычит он, нависая надо мной так близко, что я вижу каждую каплю воды, стекающую по его шее: — У тебя смена закончилась сорок минут назад. Какого черта ты здесь стоишь и развешиваешь уши?

Вся моя благодарность сгорает в секунду. Откат от адреналина, дикая усталость и его несправедливые обвинения сливаются в один взрывоопасный коктейль.

— Я ждала кофе! — рявкаю я, сжимая пластиковый стаканчик так, что горячие капли выплескиваются на пальцы: — И я не развешивала уши! Я собиралась послать его к черту, пока вы, командир, не влезли со своей невоспитанностью.

— Правда? — он издевательски выгибает бровь: — Не сильно против ты была, Черкасова. Решила, что и здесь, как в своей элитной клинике можно крутить интрижки?

Эти слова бьют прямо в солнечное сплетение, даже чуть выше в свежую рану.

Интрижки.

Мой муж затащил шлюху прямо на свой рабочий стол. А этот неандерталец смеет обвинять меня в том же самом?!

Я делаю шаг навстречу, сокращая жалкие сантиметры между нами. Мне плевать, что он вдвое больше и плевать на его авторитет.

— Слушайте меня, командир, — шиплю я ему в лицо, дрожа от бешенства: — Я пришла сюда работать, вытаскивать людей из того дерьма, из которого ты их вырезаешь. И я буду это делать, нравится тебе это или нет. А с кем я говорю, как я говорю и где я стою — не твое собачье дело! Ты мне не муж и не нянька! Понял?

Макар смотрит на меня сверху вниз. Его челюсти сжаты так плотно, что ходят желваки. Я жду, что он сейчас заорет или прямо тут напишет идиотский рапорт. Но он делает совершенно непредсказуемую вещь.

Он медленно поднимает руку.

Я инстинктивно вскидываю подбородок, готовая отбиваться, но его жесткие, шершавые пальцы лишь перехватывают мое запястье — то самое, где я сжимаю стаканчик с кофе.

Его хватка стальная, но неожиданно осторожная. Большой палец на секунду задерживается на моей пульсирующей вене.

— Если только ты пришла сюда играть в игры, Черкасова, — голос Соболева падает до опасного, вибрирующего шепота: — Увольняйся завтра же. Здесь люди дохнут, пока такие, как мой коллега перья распускают. Но ты в моей бригаде...и ты подчиняешься моему уставу. Не имеет значения: на выезде ты или на базе.

Он отпускает мою руку так же резко, как и схватил.

Окидывает меня тяжелым взглядом с ног до головы, словно ставя невидимую печать после слов.

— Иди в душ, — приказывает он сухо: — От тебя несет бензином и кровью.

Он разворачивается и уходит по коридору, широкими шагами меряя пространство.

А я остаюсь стоять у автомата и тяжело дышу. Мое запястье горит от его прикосновения, а сердце колотится так, будто я только что пережила еще один вызов.

Глава 7

Спина гудит так, будто по ней проехался асфальтоукладчик. Я стягиваю форменную куртку, бросаю её на стул в комнате отдыха и с наслаждением растираю затекшую шею. Первый день на базе выжал из меня все соки.

Здесь пахнет крепким дешевым кофе, чем-то неуловимо тревожным и запахом постоянной готовности.

— Живая? — раздается от дверей бодрый голос.

Я оборачиваюсь и вижу Жанну, ту самую девушку-спасателя, которая утром, под вой сирены, буквально вытолкала меня к нужной машине. Сейчас на ней нет тяжелой боевки, только форменная футболка, подчеркивающая крепкие плечи.

— Относительно, — вымученно улыбаюсь я, подходя к кулеру за водой: — Пытаюсь вспомнить, как сгибаются ноги.

Жанна усмехается, наливая себе кофе в пластиковый стаканчик.

— Для первого дня ты отлично держишься, док. Я думала, после утреннего замеса ты сама рапорт на стол положишь. У нас тут мясорубка та еще.

— Не дождетесь, — я делаю большой глоток холодной воды.

— Соболев тоже так решил, — Жанна приваливается плечом к стене и делает глоток своего кофе: — Он тебе лист стажировки подписал. Минут двадцать назад видела, как он бумагу старшему смены передал. Галочка стоит, допуск к самостоятельной работе есть.

Я чуть не давлюсь водой, закашливаюсь, прижимая ладонь к груди.

— Серьезно? — хриплю я, недоверчиво глядя на нее: — Он же весь день смотрел на меня так, будто я бомба замедленного действия.

Жанна тихо смеется.

— У Соболя на всех такой взгляд. Он параноик по части безопасности, но профи сечет сразу. А ты сегодня пацана с того света достала. Так что выдыхай, док, ты в обойме.

Но выдохнуть мне не дают. Очередной вызов срывает нас с базы за час до конца смены.

Обрушение строительных лесов на реконструируемом объекте.

Двое пострадавших.

Мы прибываем на место почти одновременно с красным фургоном спасателей. Я выскакиваю из реанимобиля, на ходу застегивая каску. В ушах шумит адреналин, но я жестко торможу себя. Никакой самодеятельности.

Останавливаюсь ровно за красно-белой лентой ограждения, вместе с Петром готовя укладки и носилки. Я вижу, как ребята Макара работают в облаке цементной пыли. Сам он, темная, мощная фигура в грязной боевке отдает короткие приказы. Они разбирают завал с пугающей, слаженной скоростью.

Наконец, нам выносят первого пострадавшего. Я мгновенно включаюсь в работу.

Обезболивание, фиксация, воротник Шанца, капельница.

Я действую строго по протоколу, не лезу в зону обрушения, дожидаюсь, пока спасатели сами передадут мне второго.

Идеальная работа по всем правилам безопасности.

Когда тяжелые двери нашей машины захлопываются за носилками, я на секунду оборачиваюсь.

Макар стоит в нескольких метрах. Снимает тяжелые краги, его лицо перепачкано пылью, челюсти плотно сжаты.

Я смотрю на него, внутренне ожидая хотя бы короткого кивка. Подтверждения, что я всё сделала правильно.

Он ловит мой взгляд, делает шаг навстречу. Его глаза, как два куска темного льда.

— Ремешок на каске болтается, — голос командира звучит ровно, но от этой холодности мороз дерет по коже.

Он протягивает руку и грубо, в одно движение, затягивает фиксатор под моим подбородком так, что я едва не прикусываю язык.

— Один прилетевший сверху кирпич, и нам придется вызывать вторую бригаду уже для реаниматолога. Включай голову, Черкасова.

Он разворачивается и уходит к своей машине, оставляя меня стоять с пылающими щеками.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Непробиваемый диктатор. Ощущение, сто его план в том, чтобы я ушла, словно для него я ходячая проблема.

Но как я и сказала Жанне, не дождетесь, товарищ командир.

Смена заканчивается поздно вечером. Я заказываю такси до отеля.