Возвращение в Парадизо

Хотя Кармеле разрешили вернуться, семья считай что отреклась от нее, и поэтому юной матери пришлось воспитывать сына одной. К тому же она была очень стеснена в средствах. Они с сыном ютились в одной комнате в мансарде, и Кармела хваталась за любую черную работу. Ей, матери внебрачного ребенка, было бы глупо надеяться, что кто-то возьмет ее в жены.

Вернувшись наконец из Эритреи, Карлуччо случайно столкнулся с Кармелой на празднике в честь Богоматери Кармельской. Узнав, что у него есть племянник, Карлуччо стал по возможности помогать этим двоим.

То, как несправедливо обошлись с Кармелой, по-настоящему задело меня. Как же отвратительно поступили ее родные, разлучив ее с таким чудесным человеком, как Сальваторе, и лишив Рино любящего отца! Возможно, я так переживала, потому что сама тосковала по папе. Через несколько дней, рассказывая Джанфранческо историю Кармелы, я снова расстроилась.

– Да как у них рука поднялась! – воскликнула я со слезами на глазах. – Зачем они взяли и разлучили Сальваторе и Кармелу? Наши с тобой отцы умерли, и их уже не вернуть. Но ведь у Рино-то был отец, а семья Кармелы не давала им встретиться.

Чем больше я об этом думала, тем сильнее злилась.

– И вообще, почему вдруг детей иметь можно только замужним? Нас тоже воспитывают в одиночку, но всех это прекрасно устраивает, потому что наши матери вдовы. Их даже считают смелыми и достойными подражания. Так почему, если ты не замужем, это прямо катастрофа? Люди любят друг друга, любят своих детей – это ведь самое важное, так?

– Все верно, – согласился Джанфранческо, – но мать с внебрачным ребенком принято осуждать. Вроде бы никому не должно быть до этого дела, однако в реальности выходит наоборот. Католическая церковь зорко следит за соблюдением своих законов, а законы эти придумывают пожилые мужчины, которые дали обет безбрачия. Как ни прискорбно, расплачиваться вынуждены женщины и дети. Ни одна женщина не способна забеременеть без участия мужчины, тем не менее осуждению подвергается именно она, и ей же приходится растить детей. Мужчина может отказаться от ребенка, а вот женщина – нет.

– Но это же несправедливо! – горячо воскликнула я.

– Согласен, но так уж оно сложилось. И пока Италия не разведется с католической церковью и не начнет жить по законам двадцатого века, ничего не поменяется.

Я села поудобней и положила голову Джанфранческо на плечо, а он приобнял меня одной рукой.

– Когда-то моя семья помогала подкидышам, сиротам и внебрачным детям. Их пристраивали в семьи работников, живших при ферме. Но при моем дедушке этой традиции пришел конец.

– Дзиа Мина – одна из таких сирот, – сказала я.

– Да. Она одна из последних, кто к нам попал.

– А почему вы перестали пристраивать детей?

Джанфранческо вздохнул.

– Когда дедушкина шелкопрядная ферма прогорела, доходы резко упали. Работники поувольнялись, и детей брать стало некому.

Тем же вечером Сальваторе и его новообретенная семья сидели во дворе и что-то бурно обсуждали на стремительном, неразборчивом неаполитанском. В воздухе звенели восторженные крики и радостный смех.

Кармела мне очень понравилась, и теперь я понимала, почему Сальваторе так сильно в нее влюбился: огонек у нее в глазах выдавал страстную натуру. Иногда она так смотрела на Сальваторе, что тот заливался румянцем. Карлуччо оказался таким же добрым и веселым, как его брат. Он рассказывал невероятные истории о времени, проведенном в Африке, и о своих схватках со смертью.

– На дезертиров там настоящая охота велась, – говорил он. – Тех, кто хотел сбежать от войны, тут же пристреливали. К счастью, кожа у меня совсем почернела под жгучим африканским солнцем, а волосы так отросли, что издали никто бы не отличил меня от местных.

Тетя радушно предложила гостям располагаться и сказала Карлуччо:

– Я думала, ты с женой приедешь, поэтому приготовила вам комнату с двумя кроватями, а теперь ума не приложу, как вас всех расселить.

Карлуччо вызвался спать на матрасе в сарае, а спальню уступить Кармеле и Рино, но Кармела придумала другой выход. Пускай Карлуччо спит в сарае, против этого она ничего не имеет, а вот в спальне она хочет видеть вовсе не Рино.

Тетю настолько обрадовало неожиданное воссоединение возлюбленных, что она отбросила лишнюю щепетильность и ни словом не обмолвилась, когда Сальваторе с Кармелой сдвинули вместе кровати.

Следующие несколько дней Сальваторе ходил необычно притихший. Он только и делал, что разглядывал Карлуччо и Кармелу, а с Рино так вообще глаз не сводил.

Мальчик далеко не сразу привык к новой обстановке. Внезапно объявившегося отца он избегал, а на его искалеченную руку старался не смотреть. Он обходил Сальваторе стороной и прятался за спину дяди или матери. Когда Сальваторе что-то спрашивал, Рино не отвечал. К вечеру четвертого дня Сальваторе себе уже места не находил.

– Не знаю, что и делать, донна Мина, – пожаловался он моей тете. – Меня родной сын боится. Неужто я и впрямь такой страшный?

– Ты погоди, дай ему пообвыкнуться, – рассудительно посоветовала тетя. – Сам представь, каково это – обнаружить, что родной человек, которого ты считал погибшим, на самом деле жив. И не кто-нибудь, а твой отец!

Сальваторе вздохнул и кивнул:

– Это верно.

– А еще попробуй так на него не пялиться, а то ему не по себе.

– А я разве пялюсь?

– Без конца! Бедняга уже моргнуть боится – знает, что ты сразу на него уставишься.

Тетя позвала Рино в огород, где они весь вечер болтали, собирали клубнику и дергали лук. В конце концов она уговорила мальчика заглянуть в сарай к Сальваторе.

– Смотри, – Сальваторе показал сыну святцы, – эту фотографию твоей мамы я храню здесь с тех времен, когда ты еще на свет не родился. Я каждый божий день молился Богоматери Кармельской, чтобы она послала твоей маме здоровье и счастье. – Сальваторе перекрестился и с жаром добавил: – Богоматерь не только услышала мои молитвы – мне воздалось сторицей. Она вернула мне брата, возлюбленную и послала мне тебя, Рино. Я самый счастливый человек в мире.

Рино улыбнулся, взял искалеченную отцовскую руку и поцеловал ее.

В ту ночь Сальваторе и Карлуччо устроили настоящий неаполитанский праздник. Уже давно стемнело, а мы все сидели под виноградными лозами во дворе дзии Мины.

– Значит, ты теперь вернешься в Неаполь и там откроешь новый ресторан? – спросила дзиа Мина, не скрывая огорчения.

Сальваторе заулыбался.

– Мы, донна Мина, откроем пиццерию, только не в Неаполе. Ни в каком не в Неаполе, а в Кремоне, в здании с аркой на входе и сводчатым потолком. И пиццерия, донна Мина, у нас будет просто ах! Карлуччо скопил почти столько же денег, сколько я, так что у нас хватит средств ее обставить и украсить. Фермер пообещал привозить нам моцареллу, и я уверен, что клиенты к нам будут даже издалека приезжать.

Пиццерия «Парадизо» распахнула двери в мае 1951 года.

Вскоре после этого, в июле, в день Богоматери Кармельской, Сальваторе с Кармелой поженились, а спустя шесть месяцев у них появилась дочка, которой дали имя Кармина.

Глава 3–

Хотя у нас с мамой появилась собственная уборная прямо в доме, ванной в «Парадизо» по-прежнему не было. Ополоснуться я могла над кухонной раковиной, а мыться дважды в неделю ходила к тете. Раньше я обожала лежать в ванне и придумывала всяческие забавы: втягивала живот, чтобы посмотреть, сколько воды уместится у меня в пупке, или ныряла на дно, проверяя, на сколько получится задержать дыхание. Сейчас все эти забавы вдруг показались мне детскими.

Прежде меня особо не заботило, как я выгляжу, зато теперь я предвкушала банные дни, когда у меня появлялась возможность рассмотреть себя голую.

Весной 1951 года дзии Мине привезли платяной шкаф, огромный, старинный. Это был подарок Иммаколаты, а той он достался в наследство от какого-то дальнего родственника, но то ли не пригодился ей, то ли места у нее не хватило. Шкаф привезли на грузовике, после чего трое работяг целый час заносили его по частям на второй этаж и еще четыре часа заново собирали.

Шкаф, здоровенный и тяжеленный, с четырьмя зеркальными дверцами, изготовили в начале XIX века из орехового дерева, и он вполне достойно смотрелся бы даже дома у Джанфранческо.

У тети не было столько вещей, чтобы занять весь шкаф, поэтому она предложила маме разместить в нем постельное белье, которое приносили заказчики, или что-то еще на ее усмотрение. Дзиа Мина и мне разрешила хранить вещи в шкафу – правда, мне положить туда было нечего, вся моя одежда помещалась в ящике для одеял, где я спала в детстве, да еще и место свободное оставалось. До появления шкафа собственным отражением я любовалась разве что в маленьком зеркальце для бритья, которое отец когда-то приладил над кухонной раковиной. Вытягивая шею, я видела в это зеркальце то одну, то другую половинку лица, но не более того. Зеркала в школьном гардеробе были ничуть не лучше: перед ними вечно толпились старшеклассницы, поправляя прическу и оценивая свою фигуру. Порой я смотрелась в магазинные витрины, а по вечерам ловила в темном оконном стекле свое отражение, размытое, похожее на призрака, но просто вертеться перед зеркалом мне ни разу не доводилось. С появлением платяного шкафа все изменилось.

Так как шкаф был очень старый, зеркала на нем искривились. Глядя в первое зеркало, я качала головой, и получались смешные перекошенные лица. Во втором я казалась расплющенной, а в четвертом у меня появлялась по-жирафьи длинная шея. Больше всего меня притягивало третье зеркало, лучшее из четырех.

Я становилась перед ним и внимательно разглядывала себя с головы до ног – спереди, с боков, вблизи и издали. Я распускала волосы, чтобы локоны падали на плечи, словно у фотомодели на рекламном плакате, потом поворачивалась спиной и, обернувшись через плечо, изображала самые соблазнительные мины, на которые была способна. Я поправляла платье, чтобы подчеркнуть грудь, задирала юбку и разглядывала ноги, а потом вставала на цыпочки, представляя, как буду смотреться в туфлях на высоком каблуке.

Не то чтобы меня не устраивала собственная внешность. Я выросла – что правда, то правда. Это много кто успел подметить, однако теперь начала меняться и фигура. Когда я проучилась в средней школе полтора года, грудь у меня внезапно налилась болью. В скором времени все мои блузки перестали застегиваться. В бедрах я тоже раздалась, и благодаря этой приятной округлости талия будто бы стала тоньше. Я мечтала, что однажды талия у меня будет не хуже, чем у синьоры Маркезини.

Внезапное появление лобковых волос меня напугало. Я ни разу не видела взрослую женщину голой, а спрашивать маму, должно ли там что-то расти, я стеснялась: гениталии, будь то мужские или женские, у нас называли срамотой. Никакого практического объяснения, зачем там нужны волосы, я не находила – разве что прикрыть «срамоту».

Однажды я случайно нашла в сарае открытку с голой женщиной, и моя тревога слегка утихла. Судя по всему, открытка принадлежала Сальваторе. Это был черно-белый снимок, и весь наряд женщины состоял из цилиндра и чулок. Полногрудая, с широкими бедрами, она показывала на огромный куст волос у себя между ног.

Я смотрелась в зеркало и сравнивала собственную фигуру с телом женщины с фотографии. Грудь у меня явно больше, чем у многих других девушек, но до той модели мне далеко – впрочем, слава богу! И бедра, к счастью, не такие полные. Как относиться к лобковым волосам, я так и не поняла, у меня они росли редко и странно завивались, и я не знала, как лучше – когда их много или мало.

Вскоре после появления платяного шкафа мама в общих чертах рассказала мне про менструальный цикл и велела не пугаться, когда у меня пойдет кровь. С этим советом она вовремя подоспела – совсем скоро, проснувшись однажды утром, я обнаружила на простыне кровавое пятно.

Мама показала мне, как сделать прокладку из ваты или тряпок, ими требовалось набить маленький продолговатый мешочек. Лучше всего для этой цели подходила вата, но ее нельзя было постирать, поэтому получалось дорого. Мама рассказывала, что во время войны, когда тряпки стали редкостью, она набивала прокладки травой. Трава плохо впитывала кровь, хоть и не давала ей протекать, и все же считалось, что даже трава лучше сена – оно кололось, вокруг все зудело, и в сене нередко водились кусачие насекомые.

Мать сшила мне две пары гигантских панталон с отделениями для прокладок, чтобы те не сбивались. Панталоны выглядели ужасно несуразно, и я не сомневалась, что по моей походке все тут же догадаются – у меня месячные. Но мама сказала, что переживаю я зря. Месячные – досадная помеха, с которой вынуждены мириться все женщины.

Я и не подозревала о неудобствах, которые моей матери приходилось терпеть каждый месяц, пока не столкнулась с ними сама. Мама никогда не жаловалась, даже если вместо ваты ей приходилось пользоваться сеном с жучками. Мои первые месячные могли бы стать поводом завести разговор про пестики и тычинки, однако мама сказала лишь одно: месячные – часть моего взросления, а остальное прояснится, когда я выйду замуж. Секс оставался темой запретной.

В возрасте четырнадцати с половиной лет мои познания о сексе ограничивались тем, что это грех и что от него появляются дети (последнее само по себе приводило в замешательство). Секс не в браке называется распутством, а у тех, кто состоит в браке с другими людьми, – супружеской изменой. Распутников и прелюбодеев ждут вечные муки. Все это я узнала в школе, на уроках Закона Божьего. Некоторые ученики тогда подняли руку, чтобы расспросить учителя получше, но тот быстро перескочил к греху гнева, на котором остановился намного более подробно, хотя все мы уже и так прекрасно представляли, что такое гнев.

Самые общие знания о размножении у нас имелись – будучи детьми деревенскими, мы видели, как спаривается скотина. И все же когда мы пытались сопоставить их брачные игры с человеческим сексом, то вопросов возникало куда больше, чем ответов.

Один из моих одноклассников утверждал, будто как-то раз застукал в поле парочку, которая занималась сексом. Он якобы видел, что ноги женщины торчат над колосьями пшеницы. Это слабо проясняло картинку. Я так и не поняла, почему во время секса женщине непременно надо задирать ноги, и представляла себе женщину, стоящую на руках.

Кроме того, я не знала, считаются ли поцелуи сексом и бывают ли от них дети. За поцелуи в губы в общественном месте тебя могли оштрафовать – итальянские законы, касающиеся приличий, отличались невероятной строгостью.

Мы с Джанфранческо целовались часами кряду, но я действовала с крайней осторожностью, стараясь, чтобы ни один поцелуй не вышел чересчур долгим. Я ненадолго отстранялась, переводила дух и начинала все заново. Не знаю, зачем я так делала – наверное, считала, что предохраняюсь. Но я только и слышала, что поцелуи как-то связаны с зачатием, и раз уж у меня получалось не беременеть, видимо, мой способ работал.

Секс, запретное действо где-то на полпути между поцелуями и появлением детей, да еще отчего-то связанное с менструацией и адскими муками, оставался загадкой. Пытаясь вывести истину на основе домыслов и предрассудков, я все больше заходила в тупик.

Даже всезнающий Джанфранческо путался в деталях, и официальный запрет на все, что касалось секса, не давал ему разобраться, что к чему. То, что в море противоречивых сведений ужасно не хватало точных фактов, лишь подогревало наш интерес. На исходе второго чудесного лета, проведенного с Джанфранческо, любопытству нашему не было предела.

В конце августа жара стояла такая, что даже в глазах плыло. С самого июня Пьеве-Санта-Клара страдала от чего-то вроде засухи. Колосья на полях сохли, и когда их шевелил ветер, они сухо потрескивали, словно горели без огня, а в воздух поднимались клубы пыли. Все уповали на дождь, но небо уже не первую неделю упрямо сияло синевой и не обещало ни единой тучки. Тетя переживала, что колодец того и гляди пересохнет. У воды оттуда, обычно сладкой и чистой, появился привкус ржавчины.

Джанфранческо предложил мне отправиться на речку – там было прохладнее. Он и порыбачить собирался и пообещал, что если будет улов, я смогу отнести его матери.

Мы оседлали велосипеды и под палящим солнцем покатили на речку. Доехав, мы оба обливались потом, а я едва в обморок не падала. Джанфранческо оставил велосипед на берегу, сбросил рубашку с брюками и прыгнул в воду.

– Иди сюда! – позвал он. – Тут чудесно и к тому же мелко! Дно прямо под ногами.

Я замешкалась, не зная, следует ли и мне раздеться до белья.

– Давай быстрее, а то тебя от жары удар хватит. – Он на несколько секунд скрылся под водой и вынырнул. Мокрые волосы облепили лицо.

– Я плавать не умею, – призналась я, – и купаться мне не в чем.

– А ты давай в белье, как я.

Я огляделась:

– А вдруг меня кто-нибудь увидит?

– Да никто тебя не увидит. Разгуливать в такую жару дураков нет.

Он снова скрылся под водой и вынырнул чуть дальше.

Спрятавшись в кустах, я опасливо стянула с себя пропитанное по´том платье и повесила его на ветку. После чего немного выждала, крутя головой и оглядывая берег. Джанфранческо был прав: кроме нас, ни единой живой души я поблизости не заметила. Лишь у нас хватило глупости высунуться под палящее полуденное солнце.

Я выскочила из кустов и добежала до воды. Нырять, как Джанфранческо, я боялась и вместо этого медленно двигалась вперед, нашаривая ногой дно, мягкое и слегка скользкое, но довольно приятное на ощупь. Вода ласково холодила кожу. Здесь, в реке, моя застенчивость немного отступила.

Джанфранческо подплыл ко мне.

– Иди вдоль берега, если боишься, – сказал он, – но если хочешь, давай со мной.

Он взял меня за руку, и мы медленно зашагали к середине реки. Из водорослей выплыла рыба и проскользнула совсем рядом; я взвизгнула, дернулась и едва не упала. Джанфранческо вовремя удержал меня, и я вцепилась в его руку.

– Ты следующую рыбу лучше попробуй поймать, – посмеялся он над моей пугливостью, – глядишь, будет тебе форель на ужин. В ручьях на ферме я обычно ловлю всякую мелкоту, а вот тут вполне приличные рыбины попадаются. Даже сомы водятся. Однажды отец поймал здоровенного сома, но мама сказала, что на вкус он отвратительный.

Течение в реке было сильное, и хотя вода доставала лишь до пояса, я все равно боялась, что Джанфранческо снова меня отпустит.

– Хочешь, я тебя плавать научу? – предложил он.

Когда он прямо в воде притянул меня к себе, мне показалось, будто мы впервые касаемся друг друга обнаженными – от этого нас отделяло лишь тонкое хлопковое белье.

– Давай я буду держать тебя под мышками. Откинься на меня, а ноги пускай всплывут.

Все оказалось проще, чем я думала. Я расслабилась и позволила воде подхватить мои ноги.

– Ага, вот так! – сказал он.

Его дыхание щекотало щеку, а кончики мокрых волос покалывали мою шею.

– Я сейчас начну потихоньку, медленно-медленно, отходить назад. Не бойся, я тебя держу. И пусть вода тебя подхватит.

Лежать на воде было довольно приятно, но гораздо больше мне понравилось прижиматься к Джанфранческо.

– Если чувствуешь, что ноги тонут, ты ими слегка пошевели, и они снова поднимутся на поверхность. – Он поцеловал меня в щеку и обнял еще крепче. Я положила голову ему на плечо. – Видишь, как все просто? – прошептал он. – Теперь, когда ты научилась держаться на воде, то и поплывешь без труда.

В тот момент учиться мне не очень-то хотелось. Наших подводных объятий мне вполне хватало, и отстраняться я не желала, но Джанфранческо настаивал, и деваться было некуда.

– Кто знает, когда тебе пригодится умение плавать, – сказал он. – Возможно, это спасет тебе жизнь. Или еще кому-нибудь. – На мгновение его мокрая щека прижалась к моей. – Сейчас я очень медленно тебя отпущу. Не бойся. Если начнешь тонуть, я тебя подхвачу. К тому же дно здесь совсем рядом, ты его и ногами достанешь. – Он разжал руки и одну ладонь завел мне под спину, а другую – под голову. – Не напрягайся. Вот, отлично. Теперь слегка пошевели ногами.

Я чувствовала, как мое тело постепенно осваивается в воде. Руки Джанфранческо направляли и поддерживали меня, и совсем скоро я самостоятельно поплыла на спине.

– Ты молодец! – похвалил он меня. – На спине плавать проще всего, на животе чуть сложнее, но я тебя и этому научу. Если вдруг начнешь тонуть, сразу переворачивайся на спину.

Вылезли мы еще не скоро, лишь порядком замерзнув. Я научилась основам брасса и при этом всего пару раз глотнула речной воды.

На берегу мы вспомнили, что в мокром, липнущем к телу белье мы считай что голые. Я все еще переживала, что какой-нибудь прохожий увидит нас или, еще хуже, захочет вмешаться и обо всем доложит моей маме. И все же платье я пока оставила на дереве.

Мы растянулись под ивой и стали ждать, когда обсохнем. Я наблюдала, как поднимается и опускается грудь Джанфранческо. Ему тогда было почти семнадцать. Тело у него стало подтянутым, а плечи уже по-мужски широкими. При вдохе у него чуть подрагивали мышцы живота. Меня тянуло дотронуться до его обнаженной кожи, но я не знала, как Джанфранческо к этому отнесется. Чем дольше я об этом думала, чем сильнее внутри у меня разгорался огонек, который появлялся каждый раз, когда Джанфранческо был рядом. А потом во мне словно бомба взорвалась: сердце заколотилось как сумасшедшее, а тело откликнулось таким жжением, что впору было снова прыгать в речку, лишь бы остудить мой пыл.

– Ты чего? – спросил Джанфранческо.

С ответом я не нашлась, поэтому просто прижалась к нему и поцеловала с большей страстью, чем прежде. Это был не робкий и неумелый поцелуй юной девушки – я целовала его как любовница, горячо и с вожделением.

– Можно до тебя дотронуться? – спросил он, задыхаясь, когда я наконец отстранилась.

Даже знай я, что ответить, и тогда промолчала бы. Я тихо прилегла на пожухлую траву, но Джанфранческо и без слов все понял. Уткнувшись мне в шею, он погладил мне талию, а затем его рука скользнула выше, забралась под сорочку и нежно сдавила грудь. Теперь его поцелуи стали более страстными, и пламя у меня внутри разгорелось еще сильнее.

Внезапно новые ощущения напугали меня, и мое напряжение не укрылось от Джанфранческо.

– Грациэлла, что такое?

– Я боюсь забеременеть! – выпалила я.

Он улыбнулся и хихикнул.

– Оттого что я ласкаю твою грудь, ты не забеременеешь. Разве что случится непорочное зачатие – событие малоприятное, но внушающее уважение. – Приподнявшись на локте, он намотал себе на палец прядь моих волос. – Женщина может забеременеть, только если в нее попадет мужская сперма, да и то в определенные дни менструального цикла.

– Уверен?

– Еще как. В прошлом семестре я читал медицинскую статью о человеческом размножении. Мне ее дал бывший одноклассник, у него отец врач. Медикам врать незачем.

Однако меня это до конца не убедило.

– Грациэлла, я не стал бы тебя ни о чем просить, если бы последствия были такими рискованными. И если тебе чего-то не хочется или что-то не нравится, я никогда не стану настаивать. Не буду делать вид, что мне не хочется с тобой секса и что я об этом не думаю. Но это случится, только когда мы оба решим, что готовы. Сейчас нам нельзя так рисковать, последствия чересчур серьезные.

– То есть ты представляешь, как мы занимаемся сексом?

– Конечно. Такие мысли у всех бывают. А у тебя разве нет?

Отпираться я не стала, хотя мои фантазии больше напоминали догадки и омрачались страхом забеременеть.

– Я уже давно мечтал дотронуться до твоей груди, но все не решался спросить. Надеялся, ты сама предложишь, – продолжал Джанфранческо. – Но если тебе не нравится, когда я касаюсь твоего тела, и ты хочешь только целоваться, меня это вполне устроит. Ты, главное, скажи, чтобы мы точно друг друга поняли.

В моих познаниях было столько пробелов, что ни о каком «точно» не могло быть и речи. Но мне правда хотелось, чтобы Джанфранческо меня трогал, и я тоже давно об этом мечтала.

– А вдруг кто-нибудь узнает?

– Как они узнают, если мы сами никому не скажем? Лично я буду молчать. Иногда парни любят похвастаться, сколько всего у них якобы было с девушками. Мне и в голову не придет о таком рассказывать.

Я положила его ладонь обратно себе на грудь и слегка прижала.

– Я еще одну книгу о сексе читал, – сказал Джанфранческо немного погодя. – Нашел ее в отцовской библиотеке, она там спрятана была. Но это не медицинская статья, а роман. Эротический роман.

– А что такое эротический роман?

– Эротика – это нечто связанное с сексом, то, что наводит на мысли о сексе. И пробуждает желание.

У меня желание пробудилось при одной мысли о таком романе, но в этом, как я поняла, и была вся суть.

– И о чем этот роман?

– Очень много о чем. Он называется «Сад наслаждений». Главная героиня выходит замуж за графа и переезжает во дворец, но графа она не любит. Он целыми днями пьянствует и в сексе плох.