А он — человек, который живёт в мире, где на него охотятся. Как и на меня.
Эта мысль холоднее любого страха. Потому что страх можно побороть яростью. А что делать с этой… зарождающейся зависимостью от чужого дыхания?
В кухне слышится лёгкий стук посуды, запах чего-то простого и вкусного — лука, зелени.
Я прижимаю ладони к лицу. Завтра совет директоров. Первое настоящее сражение. А я думаю не о стратегии, а о шраме у него на виске и о том, как звучит его смех, которого я ещё не слышала.
Это опасно. Это очень, очень опасно.
Но почему-то, впервые за три года, я чувствую себя не просто живой. Я чувствую себя… живущей.
Глава 6.
МАРК
УТРО СОВЕТА ДИРЕКТОРОВ. МАШИНА У ЗДАНИЯ ХОЛДИНГА «СОКОЛОВ ГРУПП»
Я сижу в серой служебной «Тойоте» в двух кварталах от стеклянной башни. В ухе — почти невесомый микрофон, в планшете на коленях — карта здания с тепловыми датчиками из её браслета. Её сердцебиение отображается как неровный, чуть учащённый зелёный график.
98 ударов в минуту. Волнуется.
— Дыхание, Алиса, — говорю я тихо, будто она может услышать меня без рации. — Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Ты готова.
В наушнике слышу её глубокий, осознанный вдох. И голос, тихий, но твёрдый:
— Я в лифте. Еду на 45-й.
— Помни: Борис Леонидович начнёт с провокации о твоём «эмоциональном состоянии». Улыбнись. Скажи: «Забота тронула, но цифры в отчёте говорят сами за себя». И переведи сразу на вопрос аудита безопасности.
— Поняла.
Я вижу на карте, как её точка движется к залу заседаний. Мои собственные нервы натянуты как струны. Эта операция тоньше, чем на верфи. Там был явный враг и явная угроза. Здесь враг в дорогом костюме, с улыбкой и ядом в голосе.
Она входит в зал. Через микрофон доносятся приглушённые голоса, лязг чашек, деловой гул.
«Алиса Аркадьевна, как приятно видеть вас в добром здравии после… всех этих тяжёлых событий».
Женский голос, слащавый. Кристина Павловна, глава PR. Змея в жемчугах.
— Спасибо, Кристина Павловна. Здоровье действительно позволяет сосредоточиться на делах компании. — Голос Алисы идеален. Спокоен, чуть прохладен, с лёгкой благодарностью. Браво.
Заседание начинается. Слушаю с закрытыми глазами, представляя каждый жест. Скучные отчёты, вопросы. Её ответы чётки, в цифрах, как мы и репетировали. Я позволяю себе на секунду ощутить гордость. Она учится стремительно.
И вот он. Борис Леонидович, его басок раздаётся, как удар колокола.
«…и, хотя мы все восхищаемся стойкостью нашего председателя, нельзя не учитывать психологический фактор. Управление таким активом требует стальных нервов. Не думаете ли вы, Алиса Аркадьевна, что было бы разумно… временно передать бразды правления более опытному, скажем так, стрессоустойчивому менеджменту? Для вашего же блага».
Тишина в зале. Её пульс на моём экране подскакивает до 110. Я стискиваю зубы.
— Спасибо за заботу, Борис Леонидович, — её голос звучит, будто она улыбается. — Она тронула. Однако, если посмотреть на цифры… — и она начинает сыпать данными: рост по двум ключевым направлениям за последний квартал, успешное закрытие судебного иска, который висел годами. Цифры, которые я ей подготовил, убийственные в своей точности. — …что касается стрессоустойчивости, то, как показало вчерашнее заседание комитета по аудиту, именно невнимание к «мелочам» безопасности в своё время привело к существенным рискам. О которых я и хочу внести предложение.
Ловкий манёвр. Идеально.
— Какое ещё предложение? — в голосе Бориса Леонидовича слышна настороженность.
Я открываю глаза. Решающий момент.
— Предлагаю инициировать независимый, комплексный аудит всей системы логистической и кадровой безопасности холдинга за последние пять лет. С привлечением международной компании «Крепость». — Она называет имя. Моей компании. Той самой, что существует только на бумаге, но имеет безупречную цифровую легенду.
В зале — гул. Её пульс ровный, 95. Она держится.
«Это колоссальные расходы! И зачем ворошить прошлое?» — кто-то другой.
«Чтобы убедиться, что настоящее — безопасно, — парирует Алиса. — После инцидентов с контрагентами, которые все помнят, это не роскошь. Это страховка от будущих, куда более серьёзных потерь».
Она ведёт себя как прирождённый стратег. Использует их же страхи, их жадность. «Потери» — для них магическое слово.
Идёт голосование. Я слышу скрип кресел, сдержанные перешёптывания. Алиса молчит. Я представляю, как она сидит, прямая как струна, глядя на них своим ледяным, наследственным взглядом.
— Результаты, — голос секретаря. — «За» — 42%. «Против» — 45%. Воздержались…
Не хватило. Чёрт. Эти меркантильные морды сгруппировались.
Внезапно в наушнике раздаётся новый голос.
Тихий, но чёткий. Старый, слегка дрожащий.
«Я меняю свой голос с «против» на «за». Аркадий Петрович был моим другом. И если его дочь видит угрозу, которую мы, старики, просмотрели… я доверяю её интуиции. И её данным».
Это… Николай Фёдорович. Патриарх совета, который последние два года молчал как рыба. Его голос — это моральный авторитет. И он за.
В зале — взрыв возмущения. Но перевес теперь на нашей стороне. 47% против 43%.
— Предложение принято, — звучит голос Алисы, и в нём впервые за весь день слышна едва уловимая, победная нота.
Я откидываюсь на сиденье, выдыхая. Она сделала это. Сделала блестяще. Но это только начало. Теперь они знают, что она не сломленная девочка, а опасный игрок. И реакция будет…
Внезапно её пульс снова скачет. 125. 130.
— Марк… — её шёпот едва долетает до микрофона.
— Что случилось?
— Ко мне подошёл Борис Леонидович. Говорит… — её голос прерывается, потом звучит громче, явно обращаясь уже к нему: — …не думаю, что это уместно обсуждать здесь, Борис Леонидович.
Что он сказал? Ледяная ярость подкатывает к горлу.
— Алиса, что он сказал? — требую я, уже хватаясь за ключ зажигания.
Её голос, приглушённый, полный отвращения:
— Он сказал: «Хорошо проделанная работа, Алиса. Ваш новый… консультант явно стоит своих денег. Надеюсь, его услуги исчерпываются только бизнес-советами». И посмотрел на меня так… Я никогда…
Мир сужается до красной точки. Он не просто оскорбил её. Он намекнул на меня. Значит, догадывается. Или уже знает.
— Выходи оттуда. Немедленно. Не одна, пусть с тобой выйдет Николай Фёдорович. Скажи, что плохо себя почувствовала. Сейчас же.
Я слышу, как она извиняется перед стариком, как её шаги быстры и решительны. Её точка движется к лифтам.
— Я в лифте. Еду вниз.
— Выходи через главный вход. Я подъеду через тридцать секунд.
Завожу машину, выезжаю на улицу, встаю в поток. Сердце колотится не из-за опасности, а из-за бешеной, животной ярости. Он посмел. Посмел смотреть на неё с таким намёком. Тронуть её даже словом.
Вижу её. Она выходит из стеклянных дверей, бледная, но с высоко поднятой головой. Рядом — седовласый Николай Фёдорович, что-то ей говорит, касаясь руки в жесте поддержки.
Я подъезжаю и резко выхожу, открываю дверь с её стороны. Она кивает старику, быстро садится внутрь. Я нажимаю на газ.
— Ты в порядке? — бросаю я, сжимая руль.
— Физически — да. Мне просто… противно. — Она смотрит в окно, её плечи напряжены.
— Он перешёл черту. Это уже не корпоративная война. Это личное.
— Он знает про тебя. Или догадывается.
— Пусть догадывается. Теперь он знает и про то, что ты ударила в ответ. И ударила больно. — Я делаю глубокий вдох, стараясь остудить ярость. — Ты была великолепна там. Настоящий лидер. Отец бы гордился.
Она поворачивается ко мне. В её глазах — не слёзы, а тот самый стальной блеск.
— Это только первый раунд. Теперь они будут бить по-настоящему. По аудиту. По тебе. По «Крепости».
— Пусть пробуют, — говорю я, и мои слова звучат как клятва. — «Крепость» — это мираж. Они будут гоняться за тенью. А мы тем временем найдём то, что спрятано за их высокими заборами. Уже сегодня вечером.
— Что? — в её голосе оживление.
— У Сорокина была дача. Скромная. Тот, кто его «убрал», вероятно, прочесал её. Но есть кое-что, что могли пропустить. Сосед. Пожилой рыбак, который, по данным, каждое утро пил с ним чай на причале. Мы едем к нему. Сейчас.
Я смотрю на неё. Усталость сменяется азартом, тем самым огнём, который я боялся навсегда потерять в её глазах.
— Ты уверен?
— Нет. Но это логичный следующий шаг. А логика — это всё, что у нас есть против их беспринципности.
Она молча кивает, затем откидывается на сиденье и закрывает глаза. Но не чтобы спать. Чтобы анализировать. Переваривать.
Мы едем за город, и я снова ловлю себя на том, что смотрю на неё не как на подопечную, а как на партнёра. Равного. Сильного. Своего.
И мысль о том, что какой-то Борис Леонидович посмел бросить на неё грязный взгляд, снова заставляет мою кровь стынуть.
Терпение, Марк. Сначала — информация. Потом — справедливость.
Но если он тронет её снова… тогда — месть. В самых ее изощренных проявлениях.
Глава 7.
АЛИСА
ЗАГОРОДНОЕ ШОССЕ, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР
Машина Марка ест километры темного шоссе. За окном мелькают редкие огоньки дачных посёлков, потом их сменяет сплошная стена леса. Я сижу, прижавшись лбом к холодному стеклу, пытаясь смыть с внутренних век мерзкую ухмылку Бориса Леонидовича.
«Надеюсь, его услуги исчерпываются только бизнес-советами».
Каждый раз, когда я это вспоминаю, по спине и бокам к животу бежит волна тошноты. Это было не просто оскорбление. Это был взгляд хищника, который учуял слабину, зависимость. И он прав. Я завишу от Марка. Но не так, как он думает своим воспаленным больным мозгом.
Я краем глаза наблюдаю за ним. Его профиль чёток в свете приборной панели. Руки на руле лежат расслабленно, но я уже знаю — это обманчивое впечатление. Он всегда настороже. Всегда в тонусе.
— Как ты нашёл этого рыбака? — нарушаю я тишину. Мой вопрос висел в воздухе с момента, как он это озвучил.
Марк на секунду отрывает взгляд от дороги.
— После того как Сорокин исчез, я получил доступ к его банковским выпискам за последний год. Ничего явного. Но были регулярные небольшие списания в одном и том же магазине «Рыболов» в том районе. Раз в неделю. Как по расписанию. Потом — данные с вышек: его машина каждые выходные уезжала в одном направлении. Сопоставил. Получил адрес дачного кооператива. Дальше — старомодная слежка. Увидел, что по утрам он ходил на озеро с одним и тем же соседом.
Это так на него похоже. Видеть узор в хаосе. Соединять несоединимое.
— И ты три года… собирал все эти пазлы? О каждом подозрительном?
— О каждом, кто был хоть как-то связан с вашей семьёй в последний год. И с отцом — в последние пять лет.
Его голос звучит ровно, но в нём слышится тяжесть этой работы. Одиночной, бесконечной и опасной.
— Зачем? — спрашиваю я тише. — Ты мог уйти. У тебя были деньги, свои проекты. Зачем взвалил это на себя?
Он долго молчит. Свернул с асфальта на грунтовку, машину начало подбрасывать на кочках.
— Потому что он сказал мне: «Семья — это не только кровь, Марк. Это ответственность. За тех, кого ты любишь». Я любил его. Как отца. Любил твою маму за её доброту. Твоего брата… за его бесконечную дурь. — Он делает паузу, и в ней слышится пропасть боли. — А тебя… я обещал ему. И самому себе. Что если в мире останется хоть капля справедливости, то ты будешь жива. И будешь знать правду.
«Любил твою маму… твоего брата». Он говорит о них, как о своих. А я все эти годы думала, что кроме меня их некому вспомнить по-настоящему.
— Ты… ты бывал на кладбище? — вырывается у меня.
— Каждый месяц. В одно и то же число. Ставил белые хризантемы твоей маме. Гвоздики — брату. И коньяк — ему. Самый дорогой. Как он любил.
У меня перехватывает дыхание. Я поминаю их дома, в тишине. На кладбище… не была со дня похорон. Не могла. А он ходил. Месяц за месяцем. Нёс эту вахту памяти один.
— Почему ты не подошёл ко мне тогда? На поминках? Раньше?
— Потому что ты была в шоке. Потому что вокруг тебя уже тогда кишели те, кто, как я теперь уверен, причастен к убийству. Потому что мое появление стало бы для тебя не помощью, а угрозой. Они бы тут же среагировали. Мне нужно было стать тенью. Чтобы в нужный момент… стать щитом.
Машина останавливается на краю леса, перед покосившимся шлагбаумом. «Дачный кооператив «Озёрный». Он глушит двигатель. Темнота и тишина наваливаются со всех сторон.
— А сейчас? — шепчу я. — Почему сейчас решил стать не тенью, а… человеком рядом?
Он поворачивается ко мне. В темноте салона его лицо — всего лишь смутные очертания, но я чувствую его взгляд. Прямой, неотступный.
— Потому что тени не могут остановить пулю. А человек — может. И потому что… я увидел, что ты готова сражаться. Не просто выживать. А сражаться. Но сражаться в одиночку — это путь в никуда.
Он открывает дверь, и внутрь врывается холодный, пахнущий хвоей и сыростью воздух.
— Идём. Будь настороже. Ничего не трогай.
Мы идём по тропинке между заборами. Он светит фонариком с тусклым, рассеянным светом, не поднимая его высоко.
Домик Сорокина — маленький, обшитый вагонкой, с тёмными, как глазницы, окнами. Нам он не нужен. Нам нужен соседний, чуть более ухоженный, с лодкой-перевёртышем у калитки.
Марк стучит негромко, но настойчиво. Долго ничего не происходит. Потом скрип ставни, приоткрытая дверь, цепочка. Седая голова, колючий взгляд из-под густых бровей.
— Кого чёрт принёс в такое время?
— Простите за беспокойство. Мы ищем Николая Ивановича. По поводу Дмитрия Сорокина. Его соседа, — говорит Марк, его голос становится мягче, заговорщицким.
— А вы кто такие? Из полиции? Уже были, всё обыскали.
— Не из полиции. Из компании, где работал Дмитрий. Хотим помочь разобраться… с его долгами. Могли бы поговорить?
Старик хмыкает, цепочка брякает, дверь открывается.
— Долги… Знаю я эти долги. Заходите, коли не боитесь беспорядка.
Внутри пахнет табаком, рыбой и старой древесиной. На столе — разобранная спиннинговая катушка. Марк садится на предложенный табурет, я остаюсь у двери, наблюдая.
— Дмитрий часто говорил о работе? — начинает Марк.
— Что вы! Молчун был. Только про рыбалку. А в последнее время… нервничал.
— Не помните, с чего это началось? Может, звонки какие?
— Звонки… — старик почесал щетину. — Был один. При мне. Говорил тихо, но Дмитрий аж посерел весь. Я даже шутку бросил: «Митяй, тебя не кредиторы донимают?» А он так глянул… «Хуже, — говорит. — Совесть». И ушёл.
«Совесть». Слово повисает в прокуренном воздухе.
— А больше ничего? Может, он что-то оставлял вам на хранение? Книжки, бумаги какие? — Марк не давит, звучит почти небрежно.
— Куда там. Он… стойте. Разок, это весной было, попросил свою старую удочку «починить». Говорит, у него сломался самый ценный экземпляр. Я взял, посмотрел — да там всё целое. Только в рукоятке что-то потрескивало. Я открутил, а там… не свинец для баланса, а свёрток. Плёнка, а в ней флешка.
У меня замирает сердце. Марк не шелохнулся.
— И что же?
— Я ему отдал, конечно. Спрашиваю: «Митяй, ты шпион что ли?» Он засмеялся, горько так. «Хуже, — опять говорит. — Свидетель». И попросил… если с ним что, отдать это только тому, кто придёт с паролем. Я, говорит, тебе его скажу.
— И сказал? — голос Марка звучит тише.
Старик кивает, его глаза становятся хитрыми.
— Сказал. А вы с паролем-то пришли?
Марк медленно выдыхает. Я вижу, как напряглись его плечи. Он не знает пароля. Это тупик.
И тут в моей голове щёлкает. Фраза отца. Из письма. Та, что была у меня в кармане на верфи.
— «Доверяй только ветру», — говорю я тихо, но чётко.
Старик поворачивает ко мне голову. Его взгляд становится пристальным, оценивающим. Он молча встаёт, ковыляет к печке, сдвигает дрова в сторонку и достаёт оттуда замасленный, закопчённый свёрток.
— Вот. Он не пришёл. А вы пришли. Берите. И уходите. И меня не видели. Я тут рыбу ловить буду до морозной зимы, а потом — к дочери в Сочи. Надолго.
Марк берет свёрток. Он даже не смотрит на него.
— Спасибо вам. Вы сделали правильное дело.
— Дело… — бурчит старик. — Какое уж там дело. Человека не стало. Вы уж там… разберитесь.
Мы выходим в холодную ночь. Марк молча засовывает свёрток во внутренний карман куртки и берёт меня за локоть, ведя обратно к машине. Его пальцы сжаты крепче, чем нужно.
Только когда мы выезжаем на трассу, он говорит:
— Как ты узнала?
— Это была фраза отца. В той записке, что привела меня на верфь. «Доверяй только ветру». Думаю, Сорокин знал этот шифр. Он ведь был из старой гвардии папы, да?
— Да, — Марк кивает, и в его голосе слышится нечто вроде изумлённого уважения. — Да, был. Алиса, ты… ты только что, возможно, спасла всё расследование.
От его слов становится тепло. Не от комплимента. От того, что я была не обузой. Я была нужна.
— Откроем? — спрашиваю я, глядя на его карман.
— Не здесь. Дома. В чистой среде. Это может быть что угодно: от цифрового ключа до… чёрной книги.
Мы едем обратно в тишине, но это уже другая тишина. Наполненная ожиданием. Надеждой. Страхом.
В его квартире, за плотно зашторенными окнами, Марк надевает тонкие перчатки и вскрывает свёрток. Там действительно флешка. Самая обычная, на 16 гигабайт.
Он подключает её к своему «чистому» ноутбуку, запущенному с защищённой системы. На экране возникает папка с одним файлом. «Для Аркадия Петровича или его близких. Отчёт «Перевал».
Марк открывает его. Это не текст. Это сканы. Гаражные накладные. Фотографии грузовиков. И… медицинское заключение. О водителе той самой фуры, что выехала им навстречу. Заключение о стойкой ремиссии эпилепсии. Подписанное частным врачом… Бориса Леонидовича. За три месяца до аварии.
И последний лист. Распечатка цепочки переводов. С анонимного счёта — на счёт частной клиники того же врача. А с неё — на счёт фирмы-однодневки, учредителем которой числится племянник… нашей слащавой Кристины Павловны из PR.
Я смотрю на эти документы, и мир сужается до экрана. Вот оно. Первое прямое доказательство. Не улика — доказательство. Что это не несчастный случай. Что это спланированное убийство. И что в нём замешаны те, кто три года жал мне руку, притворяясь союзниками.
Я не плачу. Во мне нет места слезам. Есть только ледяная, абсолютная пустота, а потом — всепоглощающее пламя ярости.
— Мы уничтожим их, — говорит Марк, и его голос — низкий, вибрирующий от сдержанной ярости — звучит как эхо моих мыслей. — Мы разорим их. Посадим. Я обещаю тебе. Нет, я клянусь, чего бы мне это не стоило.
Он поворачивается ко мне. Его глаза горят в полутьме. И в этом огне нет ничего, кроме абсолютной, безоговорочной решимости.
И в этот миг я понимаю что-то окончательно и бесповоротно.
Моя война теперь — наша война. Моя боль — наша боль. Моя месть… будет нашей местью.
И это знание не делает меня слабее. Оно делает меня сильнее. Потому что я больше не одна.
Я протягиваю руку и кладу свою ладонь поверх его руки, сжимающей мышку. Он вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется.
— Вместе, — говорю я одно-единственное слово.
Он переворачивает ладонь и сжимает мою, сплетая пальцы в надежный замок. Крепко. Так крепко, что кости трещат. Но это не боль. Это клятва.
— Вместе.
Встречайте новинку ЛитМоба «Ты моя вселенная» — «Балкон на двоих. Под прицелом», автор Ольга (Ольга Михайлова)
https://litnet.com/shrt/T-46
«Я сказала «нет» измене. Он ответил бандитами. Но судьба подарила мне Павла. Теперь мы вместе — и мы не отступим».
Глава 8.
МАРК
НОЧЬ. КВАРТИРА, СПУСТЯ ЧАС ПОСЛЕ НАХОДКИ
Молчание после бури — самая громкая вещь на свете.
Алиса сидит на краю дивана, уставившись в пустоту перед распечатанными документами. Доказательства лежат между нами, как труп на ковре. Она не плачет. Не кричит. Она окаменела. И это хуже всего.
Я наблюдаю. Знаю эту фазу. Шок. Оцепенение. Потом придёт боль, ярость, жажда немедленного действия. Опасная фаза.
— Они убили их из-за… акций? Из-за контроля над советом? — её голос звучит глухо, без интонации. Она не смотрит на меня. Смотрит на подпись врача под фальшивым медзаключением.
— Не только. Флешка Сорокина — это только верхушка. Это «как». Нам нужно понять «почему». Твой отец что-то готовил. Крупную сделку? Передел активов? Что-то, что угрожало их положению настолько, что они решились на… это.
— Я убью их, — говорит она просто. Как будто сообщает, что прогуляется за хлебом. — Я найду способ и убью их всех.
Вот она. Ярость. Белая, беспощадная. Я встаю, подхожу к панорамному окну, отгораживаю её взгляд от этих бумаг.
— Нет. Не убьёшь.
Она медленно поднимает на меня глаза. В них — беспросветный ад.
— Ты меня остановишь? Ты, который три года готовился именно к этому?
— Я готовился к правосудию. А не к самоубийству через месть, — мой голос звучит резче, чем хотелось. Но сейчас нужна жёсткость. — Ты думаешь, выйдешь к Борису Леонидовичу с этой распечаткой, и всё? Он сожжёт её у тебя на глазах, а тебя объявят невменяемой, пытающейся очернить уважаемых людей из-за не прошедшего горя. У них есть власть, связи, адвокаты. У нас есть флешка. Пока.
— Так что? Сидеть сложа руки?!
— Нет! — я хлопаю ладонью по подоконнику, и звук гулко раздаётся в тишине. — Действовать. Умно. Точечно. Как скальпель, а не как кувалда. Чтобы один раз ударить — и навсегда.
Она вскакивает, её сдержанность лопается.
— МОИХ РОДИТЕЛЕЙ И БРАТА УБИЛИ! Ты понимаешь это?! Не «убрали». Не «ликвидировали». УБИЛИ. В огне и крови! А ты говоришь про скальпели! — Она задыхается, глаза горят. — Я хочу, чтобы они СТРАДАЛИ. Как я! Чтобы они БОЯЛИСЬ!
Я делаю шаг к ней, хватаю её за плечи. Не трясу. Просто крепко держу, заземляя.
— Они будут бояться. Они уже боятся. Они убили Сорокина, когда поняли, что мы копаем. Они послали киллера на верфи. Они смотрят на тебя на совете, как на угрозу. Их страх — это наше оружие. Но если мы ударим вслепую, они ответят. И на этот раз у них не будет полумер. Понимаешь?
Она пытается вырваться, но мои пальцы впиваются в её хрупкие плечи.
— Отпусти!
— Нет. Пока ты не услышишь меня. Услышишь не телохранителя, а стратега. Мы не можем позволить эмоциям вести нас. Они ведут к провалу. К твоей гибели. А я, — я вкладываю в слова всю тяжесть своего обета, — НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ ПОГИБНУТЬ. Даже если ты сама этого захочешь.
Она замирает. Дыхание её учащённое, грудь вздымается. В её глазах идёт борьба: слепая ярость против холодного рассудка. Рассудка, который я предлагаю.
— Что ты предлагаешь? — её голос снова становится тихим, хриплым.
— Сначала — эмоциональный выхлоп. Бей подушку. Кричи. Разбей кружку. Но не на мне и не на нашем плане. Потом — анализ. Завтра мы идём к тому врачу. Тихо. Без угроз. Мы предложим ему сделку: его показания против гарантий, что его имя не всплывёт в уголовном деле. Он мелкая рыба. Он испугается и сдаст тех, кто выше.
— А если не сдаст?
— Тогда у нас есть эта бумага. И мы передадим её не в полицию, где у них куплены люди, а в определённые СМИ. Одновременно с историей о том, как «сирота-миллиардерша» пыталась добиться правды, а её запугивали. Общественное давление — страшная сила. Особенно для тех, кто дорожит репутацией.
Я вижу, как в её взгляде просыпается интерес. Хищный, голодный.
