Непослушная разведенка для босса

Нет, конечно, я обожаю всех своих детей, но она первая…

— И когда ты хочешь начать мой ад?

— Завтра…

— Класс, мам!

Она цокает, а я прикрываю глаза. Молча она уходит в свою комнату. А я, наконец, сижу в тишине квартиры, в который раз прокручивая сегодняшний разговор с Истоминым.

Это будто глоток воздуха, когда ты вылез из постоянного облака смога.

Ложусь спать в надежде, что мой план удастся. Наряд на завтра готов, даже для завтрака я всё приготовила с вечера. Остается лишь довериться старшему ребёнку и пойти прогрызать себе путь из того, во что бывший муж превратил мою жизнь.

Будильник даже не успевает сработать, а я уже вскакиваю с кровати. Даю себе чёткое время на подготовку. Сначала на кухне, себе кофе, Алисе хлопья, Тема с кашей, Кира сама соберёт себе бутерброд.

Потом лечу в ванную и позволяю себе ещё полчаса на подготовку. Всё тот же, лёгкий макияж, волосы в низкий пучок, мы, в конце концов, на объекте будем, а они будут мешаться.

Натягиваю джинсы, идеальный вариант, и для меня и стройки, блузка, а сверху будет короткое пальто, которое я уже даже и не знаю, когда надевала.

— Кира, — стучусь в комнату к старшей.

— Я помню мам, иди уже… — слышится сонное бормотание.

— Кир, время…

— Да знаю! Кстати, — дверь резко открывается: — Ты помнишь, я сегодня должна с папой встретиться…

Конечно, я не помню.

Я вообще всё, что касается его, стараюсь не вспоминать. Особенно, учитывая, что я осталась с тремя детьми, а алиментов там даже на одного не наскребёшь.

Но как же, там сложная беременность у любовницы, ставшей женой.

— Да. И когда я буду заканчивать, я позвоню.

Разворачиваюсь, чтобы зайти в комнату к младшим. По очереди бужу и целую. Алисе я вчера ещё сказала, а вот Теме лучше даже и не знать о планах мамы.

Всю дорогу я молюсь на зелёный свет на светофорах, убирая с соседнего сидения игрушки, погремушки и бесконечные детские салфетки, торчащие из-под сидения.

Голова в то же время пытается ещё раз пройтись по проекту и найти изъяны. Учитывая поведение Истомина, он может прикопаться даже к мелочи… Но я сама слишком люблю детали, а потому уделяю им особенное внимание.

Когда паркуюсь у ограждения, взгляд невольно ползёт вверх, рассматривая великолепие исторической постройки. Даже в своём потрёпанном виде оно восхищает. И здесь очень резонансно будет смотреться наша сфера. И в то же время это будет приковывать взгляд своей невозможностью и новой подачей культурного наследия.

Ухмыляюсь над тем, что я уже называю проект "нашим".

Хватаю сумку, время без пяти восемь. На кофе, конечно, не хватило времени заехать, но потерплю.

Ставлю свой старенький Ситроен на сигнализацию, чуть морщась от того, что не мешало бы его помыть после всей грязищи в момент таяния снега…но позже.

Мимо нас в этот момент проезжает блестящий чистотой и чёрным металлом Майбах, и сразу внутри возникает ощущение, что я даже в размерах уменьшаюсь.

Автомобиль паркуется рядом, и я уже знаю кто это. Нетрудно догадаться по классу автомобиля.

Истомин выходит, одёргивая полы своего пиджака и бросая взгляд на мою машину.

Вижу его вздёрнутую бровь, но цепляю исключительно профессиональную улыбку.

— Доброе утро, Роман Андреевич.

Он подходит ближе и вновь посылает взгляд на мою машину. Хмурюсь, не понимая, что происходит.

— Видно от вашего племянника любовь к динозаврам и вам передалась?

Обхожу машину, и…мать-перемать!

На окне висит защита от солнца, а на ней динозавры. Ну кто виноват, что в детском мире сейчас буквально все с этими стегозаврами, спинозаврами…

— Машину сестра забирала, а сейчас, как она говорит, у малышни мода такая, — озвучиваю, держа невозмутимое лицо: — Так что теперь и я в тренде. — поджимаю губы и указываю на здание: — Может быть, приступим?

Мужчина всё это время стоит, засунув руки в карманы. Своим холодным голубым взглядом он буквально испепеляет меня.

— Роман Андреевич, доброго утра. Спасибо вам ещё раз за предоставленную возможность. Поработать с такой концепцией… — резко оборачиваюсь, глядя на спешащего к нам мужчину в коричневом пальто.

Взгляд прищуривается, и я веду им тут же на Истомина. Незнакомец в это время жмёт руку, как я понимаю по тубусу, нашему работодателю, а я в непонимании готова чуть ли не рот разинуть.

— Теперь мы можем приступать.

Хлопаю глазами на то, как уверенной, даже немного ленивой походкой, Истомин двигается через раскрытый шлагбаум на территорию объекта.

Глава 5

— Знакомьтесь, — бросает Истомин, даже не оборачиваясь к нам, пока мы идем к бытовке. — Артур Эдуардович Волянский. Выпускник миланской школы архитектуры. Таисия Михайловна Савельева. Выпускница суровой московской реальности. Вы оба на испытательном сроке. Получите этот проект, только если докажете, что ваши чертежи можно построить, а не только повесить в рамочку на стену.

Артур Эдуардович, обладатель щегольского кашемирового пальто цвета кэмел и идеальной укладки, окидывает меня снисходительным взглядом. Я смотрю на его замшевые итальянские лоферы, потом на весеннюю грязь стройплощадки, раскатанную гусеницами экскаваторов, и мысленно начинаю обратный отсчет до истерики миланского гения.

Возле бытовки нам выдают белые каски. Артур брезгливо протирает свою влажной салфеткой, прежде чем водрузить на идеальную прическу.

Я же натягиваю свою прямо на пучок, застегиваю ремешок под подбородком и чувствую себя так, словно надела корону.

Мы заходим на объект.

Грохот свайного копра бьет по ушам. Вокруг снуют рабочие, визжит болгарка, в воздухе висит плотная взвесь бетонной пыли. Артур вздрагивает от каждого громкого звука и идет на цыпочках, пытаясь спасти свои драгоценные лоферы от чавкающей жижи.

Визг болгарки? Подумаешь. Вы просто не слышали, как Алиса репетирует на флейте, пока Тёма бьет половником по кастрюле. По сравнению с моим воскресным утром, здесь просто камерная обстановка.

Истомин ведет нас прямо к глубокому котловану, где около железобетонных блоков стоит огромный, красный от натуги мужчина в оранжевой куртке. Он яростно машет руками и орет на экскаваторщика так, что перекрывает шум техники.

— Михалыч, — спокойно зовет Истомин, подходя ближе. Босса грязь, кажется, вообще не пачкает. Она просто не смеет к нему прилипать. — Вот тебе два наших потенциальных главных архитектора. Можешь задать им свой вопрос.

Прораб Михалыч, гора мышц и не истраченной ярости, медленно поворачивается к нам. В его руках скомканный лист формата А3.

— Кто из вас это нарисовал?! — ревет Михалыч, тыкая толстым пальцем, испачканным в мазуте, в чертеж. — Я вам как должен этот узел к исторической кирпичной кладке крепить?! Вы вообще видели, в каком состоянии там кирпич? Да я только перфоратор поднесу, и всё здание девятнадцатого века осыплется мне на голову! Архитекторы хреновы!

Артур, желая проявить инициативу перед Истоминым, выступает вперед. Он поправляет воротник кашемирового пальто и выдает поставленным, лекторским голосом:

— Видите ли, уважаемый... согласно нашей концепции когезии эко-пространства и исторического контекста, нагрузка распределяется посредством бионических консолей. Мы должны смотреть на здание как на живой организм...

Лицо Михалыча начинает приобретать опасный фиолетовый оттенок. Я понимаю, что если миланский гений произнесет еще хоть одно слово вроде «когезия» или «бионика», прораб просто зароет его в этом котловане, и никакая полиция не найдет.

Вздыхаю. Давай, Тася, это твой шанс!

Включаю протокол «многодетная мать в стадии крайнего истощения нервной системы».

Тот самый тон, которым я останавливаю Киру от покраски волос в зеленый цвет, а Тёму от поедания кошачьего корма. Голос падает на пол-октавы вниз, становясь тихим, ласковым, но прошитым сталью.

— Михалыч, — произношу я, делая шаг вперед.

Прораб осекается и удивленно смотрит на меня.

— Дышим носом, — так же спокойно продолжаю, глядя ему прямо в глаза. Я знаю этот типаж. Это просто раскапризничавшийся двухлетка, только весом в сто двадцать килограммов и с щетиной. — Дайте мне маркер. И чертеж.

Михалыч, моргнув от неожиданности, покорно протягивает мне толстый строительный маркер и разворачивает помятый лист.

— Мне нужна твердая поверхность, — констатирую я, оглядываясь.

Стена далеко, Истомин незыблемо стоит сложив руки на груди, с явным интересом наблюдая за этим цирком.

Мой взгляд падает на Артура. Идеальная высота.

Я подхожу к нашему миланскому выпускнику.

— Артурчик, стой смирно и не дыши, — командую я.

Прихлопываю чертеж прямо к его груди, впечатывая лист в дорогущее кашемировое пальто, и начинаю быстро чертить маркером.

— Эй! Вы что делаете?! Это Лора Пьяно! — взвизгивает Артур, пытаясь дернуться.

— Замри, я сказала, — невозмутимо чеканю, даже не моргнув, и Артур замирает, как кролик перед удавом.

Обращаюсь к прорабу:

— Смотри сюда, Михалыч, никакого перфоратора. Мы делаем химические анкера. Вот здесь и здесь, — я ставлю жирные точки на чертеже, прямо на уровне дизайнерских пуговиц Артура. — Засверливаемся безударным методом по швам, закачиваем двухкомпонентную смолу. Она кристаллизуется и намертво хватает анкер, не разрушая твой старый кирпич. А консоль вешаем уже на эти шпильки. Понятно?

Михалыч склоняется над грудью Артура, сопя носом. Вчитывается в мои каракули.

— Хим-анкера, значит… — прораб чешет затылок грязной рукой, оставляя на белой каске черную полосу. — Безударным? А шпильки какой длины брать?

— Триста миллиметров. М20. И смолу бери зимнюю, чтобы схватилась при нашей температуре.

Михалыч поднимает на меня взгляд. Фиолетовый цвет сошел с его лица. Теперь он смотрит на меня с почтительностью, с которой прайд смотрит на главную львицу.

Ну ладно, с прайдом это я, конечно, замечталась.

— Понял. Сделаем! — он аккуратно забирает чертеж с груди Артура. — Нормальная тема. Не то что эта ваша… эхо-когезия-шмогезия. Напридумывают слов, тьфу!

Прораб разворачивается и уходит раздавать пинки экскаваторщику.

Я отбираю маркер у тяжело дышащего Артура, который с ужасом осматривает вмятины на своем пальто, и поворачиваюсь к Истомину.

Он по-прежнему стоит, засунув руки в карманы брюк, но выражение его лица неуловимо изменилось. В глазах плещется что-то очень похожее на одобрение, тщательно скрытое за привычным холодом.

Уголок его губ дергается, Истомин изо всех сил борется с желанием усмехнуться.

— Эффективно, Таисия Михайловна. Ваша стрессоустойчивость впечатляет, — ровно произносит он. — Правда, Артур Эдуардович, кажется, нуждается в химчистке.

— Издержки производства во имя искусства, Роман Андреевич, — пожимаю плечами.

Господи, неужели я это вслух сказала?

Но Истомин вдруг переводит взгляд с меня на котлован и уже совершенно серьезным, жестким голосом отрезает:

— Искусство начинается там, где заканчивается балаган. Идем дальше. Нужно проверить монолиты.

Он разворачивается и чеканит шаг по бетонным плитам. Я иду следом, чувствуя, как адреналин сменяется теплой волной триумфа.

Разруливать конфликты взрослых мужиков на стройке — это именно то, ради чего я училась шесть лет. Ладно… На самом деле это все декретный опыт.

Поверьте, для любой мамы это сущие пустяки. Правда ведь, девочки?

И хотя впереди еще несколько часов работы, я точно знаю, что этот раунд остался за мной. А миланский гений пусть пока салфетками пальто оттирает.

Лора Пьяно… Рада за его Лору, что она пьяна.

Глава 6

Обход по объекту уже длится порядка пяти часов. Миланский эстет со своей пьяной Лорой учтиво кивает на всё, что говорит Истомин. Правда, за спиной, пытаясь обойти очередную лужу из глины, грязи и бетона, он морщится, словно ему нужно поменять сейчас наполненный памперс.

— Артур, тебе не сказали, что работы уже ведутся, — хмыкаю я, не выдержав затянувшегося молчания при переходе в другое крыло.

— Таисия Михайловна, — снисходительно говорит он: — Не стоит сейчас показывать ваш искрометный ум.

— О, поверьте, — а мы, оказывается, обидчивые: — Я и не думала…

Истомин, убеждена, всё это слушает, но вида абсолютно не подаёт. Немудрено, что он один из лучших в городе. Если лично курирует проекты и не скупится на производственную часть, то это достойно похвалы.

— Роман Андреевич, я вчера после нашей встречи много думал и, — пьяная Лора мнётся, чтобы руки Артура достали тубус: — Набросал несколько вариантов внешнего фасада. И да, концепция уже утверждена в городских структурах, но…

Он разворачивает проектный лист, а там варианты фасадов здания. Вижу, что это не рабочка и даже немного выдыхаю.

Значит, не было ни этой задачи, ни тем более проработки с точки зрения самой конструкции и архитектуры.

Истомин прищуривается и сканирует глазами итальянского друга, и только после переводит взгляд на бумагу.

Наблюдаю, как буквально затаив дыхание стоит Артурчик, а вместе с ним и я.

У меня нет никаких вариантов. Я работала только с тем, что изначально было в техническом задании, ещё при отборе. И я не понаслышке знаю, что делают с инициативой, а потому в надежде жду, что окажусь права.

Истомин долго всматривается в бумагу. Молчит. И чёрт его разбери по этому каменному лицу, какой вердикт он выдаст.

— Таисия Михайловна, что думаете? — вдруг бросает он.

Сглатываю, но не показав смятения, подхожу с другой стороны.

Не сильно видно, потому что мы стоим прямо на неосвещенном закутке второго крыла здания. Но я всё же не вторгаюсь в личное пространство, оценивая изменения от той концепции, которая уже есть.

— Даже если допустить, что городская архитектура примет концепцию на пересмотр, то… — чувствую взгляд Истомина на своём лице, и это заставляет нервничать: — Это слишком, — посылаю взгляд на беднягу Артура: — Вычурно, что ли.

Подбираю нужное слово, а потом пытаюсь объяснить свою мысль.

— Понимаете, — я даже руками жестикулирую, потому что эмоции идут впереди меня: — Здесь же по сути, встречаются несколько эпох, и то, что мы добавляем немного стекла и металла, не выглядит вторжением, а скорее…соединением. Вплетением чего-то современного для поддержания того, что мы всеми силами обязаны сохранить... Да и, безусловно, изменения потребуют корректировок всей документации, однако, ввиду изменений крепления, потребуется усиление и прежде необходим консилиум с конструкторами и архитекторами...

Смотрю на них обоих. Артурчик, понятно, со скепсисом чуть ли не фырчит. А вот Истомин никак не реагирует на мою речь.

— Так не бывает. Я про эпохи... — слышу голос своего негласного оппонента: — Одно либо заменяет другое, либо нет. Да, это циклический процесс, потому что даже в этом есть мода, помимо строгих форм согласования и общего внешнего вида, но…

— Вы имеете право на свою точку зрения, я на свою, верно? — говорю с улыбкой, потому что уж доказывать этому товарищу я точно ничего не собираюсь.

Как говорится, не я плачу деньги, а если бы платила, то подобных экспериментов с той архитектурой и материалом, который мы не используем, даже и не было бы.

— Роман Андреевич…

— Передайте в наш проектный отдел, — кивает он, перебивая.

Своего мнения он не озвучивает, и это немного сбивает с толку. Но сразу было понятно, что уж нам рассказывать он ничего не должен.

Идём к следующему узлу, и как раз в этот момент буквально перекрикивая голоса рабочих и технику, орёт мой телефон.

Судорожно лезу в сумку, хоть я и иду сзади, убеждена, что начальство слышит.

Скидываю звонок и пытаюсь на ходу написать сообщение Кире.

Только хочу убрать свой мобильный, как он снова хочет закричать. Благо успеваю нажать на кнопку, чтобы убрать звук.

Она бы не трезвонила, если бы всё было в порядке… Тревога тут же, медленным облаком кружит над головой. Чувствую, как по позвоночнику ползет холодок.

— Проблемы?

Слышу низкий голос и резко отрываю глаза от экрана. Истомин, вздернув бровь, стоит в ожидании моего ответа.

— Нет, нет... — цепляю нервную улыбку и шагаю ближе к ним.

Я не могу сейчас всё испортить. Просто не имею права.

Долг по ЖКУ растет, детям нужны новые вещи, а холодильник скуден настолько, что они скоро будут убегать есть в школьную столовую.

Телефон в руке вновь вибрирует, мешая моим показательно уверенным шагам. Только это уже сообщения одно за другим падают в мессенджере, что я даже не успеваю толком и прочитать.

«Мам!»

«Я до тебя не дозвонилась»

«Папа уже к нам едет»

Глава 7

Смотрю на экран, и мир вокруг на секунду перестает существовать. Шум экскаватора, голос миланского эстета, тяжелый взгляд Истомина — всё сливается в белый шум.

Мой бывший муж едет к детям в разгар рабочего вторника? Человек, который вспоминает об их существовании только по большим праздникам, и то, если ему напомнит об этом его новая жена?

Случилась катастрофа. Не иначе.

Пальцы на автомате, быстрее скорости света, набирают ответ Кире:

«Что стряслось?! Почему он едет?! Не пускай его, пока не скажешь мне!»

— Савельева.

Голос Истомина бьет как хлыстом. Мгновенно засовываю телефон в карман пальто и поднимаю глаза. Роман Андреевич стоит в трех шагах от меня. Его руки сложены на груди, а во взгляде плещется подозрение, густо замешанное на раздражении.

— Вы здесь, чтобы курировать монолитные работы, или у вас там срочные торги на бирже? — интересуется он с обманчиво вежливой интонацией.

— Прошу прощения, Роман Андреевич, — я делаю глубокий вдох, заталкивая материнскую панику куда-то в район селезенки. Натягиваю на лицо маску абсолютной невозмутимости. — Навязчивый спам. Подрядчики по прошлому объекту не могут успокоиться. Так что вы говорили о гидроизоляции цоколя?

Артур Эдуардович рядом со мной тихонько фыркает, явно радуясь моему проколу.

Мы идем дальше по бетонным перекрытиям. Я киваю, вставляю профессиональные комментарии, уверенно оперирую СНиПами, а сама физически чувствую, как в кармане раскаляется телефон.

Наконец, Истомин отворачивается к Артуру, чтобы разнести в пух и прах его идею по фасадным панелям. Я отступаю на полшага назад и незаметно, прикрываясь полой пальто, вытаскиваю мобильный.

На экране фотография от Киры.

Открываю ее и едва не давлюсь воздухом. На фото мой двухлетний сын, а на его голове плотно, до самых бровей, сидит кастрюля из нержавейки. Из-под кастрюли торчат только пухлые щеки и заплаканный рот. Тёма похож на очень грустного, маленького тевтонского рыцаря.

Внизу подпись от Киры:

«Он играл в космонавта и застрял! Орет дурниной! Я испугалась и позвонила папе. Папа сказал, что везет ножовку по металлу!!! Что делать?!»

Ножовку. По металлу. К голове моего ребенка.

Из моего горла вырывается звук, похожий на сдавленный писк умирающей чайки. Я просто не успеваю его заткнуть.

Разговор впереди мгновенно смолкает. Истомин медленно оборачивается. В его глазах ледяной холод пополам с абсолютным вниманием. Он сканирует мое лицо, мою неестественную позу и судорожно сжатый телефон.

— Таисия Михайловна, — голос босса звучит опасно тихо. — Я начинаю сомневаться в вашей стрессоустойчивости. Что вас так шокировало в вашем телефоне, что вы разучились дышать?

Мой мозг впадает в состояние квантовой суперпозиции. Мне нужно спасать сына от болгарки бывшего мужа и спасать свою карьеру от полного провала.

Одновременно.

— Искусство, Роман Андреевич, — выдаю я абсолютно ровным голосом, глядя ему прямо в глаза.

— Простите? — его левая бровь медленно ползет вверх.

— Современное искусство. Бывший коллега-скульптор прислал концепт, — я делаю вид, что брезгливо морщусь, и, рискуя всем, поворачиваю экран телефона к мужчинам. Издалека. Мельком. Так, чтобы было видно только металлическую сферу на непонятном фоне. — Формализм. Разрушение личностных границ через кухонную утварь. Это настолько ужасно, что я не сдержала эмоций. Полная безвкусица.

Истомин щурится, вглядываясь в экран с высоты своего роста.

— Выглядит как кастрюля на чьей-то голове, — констатирует он с пугающей проницательностью.

У меня по спине течет холодный пот.

— Вот именно! — горячо поддакиваю я. — Я ему так и написала: Саша, это примитивизм! Как можно интегрировать это в современные пространства? Думаю, что воздержусь от коллабораций с ним для будущих проектов.

Артур, желая показать свою эрудированность перед шефом, тут же встревает, поправляя воротник своей грязно-кэмеловой Лорки:

— Ну почему же. Если рассматривать это через призму постмодернистского инфантилизма...

— Артур Эдуардович, избавьте меня от этого словесного мусора, — жестко обрубает Истомин, отворачиваясь. — Савельева, уберите телефон, чтобы я его больше не видел.

Как только они отворачиваются к чертежам, мои пальцы превращаются в пулеметную очередь:

«МАСЛО! Подсолнечное масло ему на уши и шею! И крути аккуратно! Отца с болгаркой к Теме не подпускать, если он притронется к ребенку инструментом, я распилю его самого на мелкие фракции!»

Отправляю и прячу телефон в карман. Делаю глубокий вдох и решительно шагаю к боссу.

— Роман Андреевич, если вернуться к инсоляции восточного крыла... — мой голос звучит как виолончель, хотя внутри буквально извергается вулкан.

Следующие двадцать минут я доказываю Истомину необходимость изменения угла кровельных панелей, параллельно ловя фантомные вибрации в кармане.

Босс гоняет меня по технической части так, словно я сдаю госэкзамен. Артур периодически пытается вставить слово, но после моего пассажа про «инфантилизм в архитектуре» Истомин смотрит на него со скукой.

Мы доходим до самого края котлована.

— Ладно, — Истомин, наконец, кивает, делая пометку в своем планшете. — Ваша аргументация по кровле принята, Савельева.

Это победа!

Я с трудом удерживаю лицо от счастливой улыбки. В этот момент телефон в кармане отчетливо жужжит.

Делаю вид, что поправляю каску, а второй рукой нажимаю кнопку разблокировки, бросая взгляд вниз.

Два слова и фото.

«Сняла! Жив»

На фото красный, блестящий от подсолнечного масла, но дико довольный Тёма поедает печенье. Кастрюля валяется на фоне.

И следом второе сообщение:

«Дверь не открыла. Папа орал через порог, требует 1000 рублей за бензин, раз мы отказываемся от спасения. Переведешь?»

Я не выдерживаю и тихо, с облегчением фыркаю, мгновенно стирая эмоцию с лица.

Каков наглец! Просто невыносимый мужчина… И почему все его говно не вылезло в самом начале?! Если бы я только знала, за кого выхожу замуж…

— Опять искусство? — не поворачивая головы, иронично спрашивает Истомин.

— Нет, Роман Андреевич, — спокойно засовываю телефон обратно в карман, чувствуя невероятную, пьянящую легкость. Мой ребенок жив, квартира цела, бывший муж остался за дверью, а босс только что похвалил мою работу по кровле. — Просто подрядчики, наконец, осознали, что неустойку придется платить им.

Истомин поворачивается и смотрит долго и изучающе на меня в упор. В его холодных, расчетливых глазах снова появляется то самое выражение, похожее на искренний интерес.

— Вы опасная женщина, Таисия Михайловна, — произносит он, и уголки его губ едва заметно вздрагивают в подобии улыбки. — Идемте. Посмотрим, что ваш миланский коллега скажет про несущие опоры.

Глава 8

Измотанная этим днём, но наполненная какой-то небывалой эйфорией, этими запахами и звуками стройки, возвращаюсь к своей машине.

Не знаю, что там думает Истомин по итогу сегодняшнего дня, но я собой довольна.

— Что же, — слышу вдруг голос догоняющего меня эстета: — Не думал, что это скажу…

Он смотрит чуть свысока, и ему только пилочки для ногтей не хватает, честное слово.

Чёрт. Ногти! Я же забыла отменить запись…взгляд ведёт на свой уже видавший эту жизнь маникюр.

Ну ладно, сама чуть подправлю, а потом получу деньги и сразу схожу.

— Что же за такая удивительная мысль вас посетила, Артур Эдуардович…

Останавливаюсь, глядя на него.

— Пусть ваши способы и отдают какой-то грубым мужицким флёром, есть в них доля правды.
— Доля? — усмехаюсь я, качая головой на его метафоры.
— Вы ведь видите постройку, здесь одно неверное движение и мы все пропали, а вы предлагаете…
— Ювелирную точечную работу, которая в конце предаст совершенно потрясающую…
— Так, — выставляю руку вперёд: — Дорогой мой человек, я ужасно хочу снять с себя эти джинсы, потому что они давят мне на талию. Плюс я голодная, и ты даже не представляешь, на что я способна, если через десять минут я не сделаю глоток обжигающего ароматного кофе. Поэтому давай сейчас ты отряхнёшь своё пальто от цементной грязи и пойдёшь дальше, компрендо?

Двигаюсь мимо вытянутого лица этого кашемирового тела и нажимаю на брелок. Он там что-то в ответ причитает, а потом, гордо вскинув подбородок, идёт мимо.

Закидываю тубус и выдернутые проектные листы на заднее сидение.

— Таисия Михайловна, — низкий рокот раздаётся совсем близко, и я подпрыгиваю на месте, а рука невольно замахивается.

Истомин стоит около моей нечистой машины. Но разве грязь вообще видит его? Конечно, нет. Зато я наверняка вся перемазанная, как и товарищ Пьяно. Обувь так в приличном таком слое глины с примесью цемента.

— Боже, вы до греха доведёте… — смотрю на него, а сердце стремится куда-то к горлу.

Вижу, как он чуть прищуривает взгляд.

— С вашей талией я, конечно, сделать ничего не могу. Но для успокоения вашей души, — он тянет стаканчик кофе и какой-то бумажный пакетик: — Чтобы не сожрали мне нашего итальянского друга.

Вот, наверное, надо отказаться, но запах зернового кофе из стаканчика буквально заставляет чувствовать себя дикой.
Истомин смотрит в глаза, и заставлять его ждать — точно плохая идея.

Опускаю глаза на неожиданный перекус из его рук.

— Спасибо, Роман Андреевич, — киваю, протягивая руку: — Но таких, как мой дражайший коллега, я обычно употребляю на завтрак. А сейчас уже время ужина.

Забираю еду, вскидывая глаза на своего начальника. Вижу этот намёк на усмешку в глазах, но он молча разворачивается и двигается к своему Майбаху.

— Завтра в семь, Таисия Михайловна, — говорит он уже в воздух, садясь в свою машину.

Выпускаю воздух из лёгких только тогда, когда дверь захлопывается. Смотрю на стаканчик и, наконец, делаю медленный глоток. Прикрываю глаза от того наслаждения, которое буквально делает этот день лучше.

Господи. Надо было взять с собой термос, честное слово. Так, хоть бы человеком себя чувствовала.

Слышу, как вибрирует телефон, достаю. Десяток сообщений Киры с тем, что она устала, что Алиса её не слушается, а Тему никак не отмыть от масла.

Тихо посмеиваюсь, облокотившись на корпус машины, позволяю себе ещё пару глотков и понимаю, что пора возвращаться в свой любимый и громкий шапито.

Соскучилась по ним безумно.

Сажусь в машину, заглянув наконец в пакетик с кофейни. Аппетитный кусок пирога сиротливо ждёт своей участи.

Закрываю обратно, отдам Кире, она любитель посидеть в кофейнях.

— Мама! — спустя час с лишним тема орёт, несясь ко мне на всей скорости.

Главное, чтобы не свернул…а то если не затормозит, здравствуй, травмпункт. Мы там уже как те самые любимые родственники.

— Привет, родной! — быстро стаскиваю обувь.

Ловлю его, когда он хочет сменить траекторию. Зацеловываю пухлые щёки, замечаю даже остатки масла в ушах.

Он что-то тараторит без умолку. В этот момент в коридор входит явно надутая заплаканная Алиса, а за ней, скрестив руки на груди, злая Кира.

Одними губами говорю спасибо старшему ребёнку, но она, скорчив лицо, уходит в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Алиса подходит ближе.

— Мамочка, скажи ей! Она грубая, и она злая! — Алиса обнимает меня за ноги.

Глажу её макушку, уворачиваясь от Тёмкиных шаловливых рук, вздыхаю, глядя вслед Кире.

Нет, надо поговорить с их отцом. Если дальше так пойдёт, то я даже не знаю, кто первый сломается: они или я.