Раб моего мужа

— Черта с два! — рявкнул Джеймс. — Этот ниггер принадлежит мне!

Он подошел к каминной полке, плеснул себе из графина виски и залпом опустошил стакан.

— Сожалею, но вы не имеете права его удерживать, — спокойно произнес Алекс. — Самсон не раб, а свободный человек.

— Ниггер — человек? — презрительно усмехнулся Джеймс. — Я устал слышать этот бред. Вы что, заодно с теми горлопанами-янки, которые сеют смуту среди рабов?

— Я на стороне закона, мистер Фаулер, — невозмутимо парировал Алекс. — А закон требует, чтобы вы отпустили этого негра.

— Я за него заплатил! Это моя собственность!

— Подайте иск против миссис Бэйли, и вам вернут деньги. Но Самсон должен быть немедленно освобожден.

— Как же мне осточертел этот ниггер! — злобно пробормотал Джеймс. — Самсон то, Самсон это… Почему я постоянно слышу это проклятое имя?

— Ну так отпустите его, и больше он не будет вам досаждать.

Джеймс налил еще виски и принялся его цедить, лихорадочно зыркая по сторонам. В гостиной повисло молчание. Элизабет суматошно теребила манжеты, не решаясь поднять на мужа глаза.

— Нет! — наконец сказал Джеймс. — Я не собираюсь никого отпускать.

— Но почему? — нахмурился Алекс.

— Я заплатил за этого раба, мистер Паркер, и он мой. — Джеймс грохнул стакан о каминную полку с такой силой, что едва его не разбил. — Разговор окончен, и боюсь, я вынужден просить вас покинуть мой дом.

Стоя лицом к лицу, Джеймс и Алекс вперили друг в друга тяжелые взгляды. Повисла зловещая тишина, лишь равнодушное тиканье часов назойливо отдавалось в ушах. Элизабет и Мэйбл, затаив дыхание, наблюдали за безмолвной дуэлью.

Наконец, Алекс отвел глаза.

— Я этого так не оставлю, мистер Фаулер, — досадливо бросил он. — Я вернусь с судебными исполнителями. Всего вам доброго.

— Прощайте.

Алекс и Мэйбл покинули гостную. Элизабет — растерянная, оглушенная — тоже поднялась с кресла, но ее тотчас настиг грозный рык:

— А ты куда собралась? Сядь!

Ноги подкосились, и она вцепилась в спинку кресла, чтобы не упасть. Муж неторопливо приблизился к ней и, схватив за волосы, вынудил поднять голову.

— Это твоих рук дело? — буравя ее пристальным взглядом, спросил он.

— Что?

— Какого черта этот любитель черномазых является сюда и плетет всякую чушь? Что ему за дело до этого проклятого ниггера? Откуда он вообще знает, что его хозяином был тот слюнтяй?

Элизабет лихорадочно соображала. Они с Паркерами как-то действительно говорили о Чарльзе Бэйли. А еще о нем могла упомянуть Рэйчел — негритянка с ребенком, которой они помогали бежать.

Но Джеймсу знать об этом, разумеется, нельзя, и Элизабет лишь хлопала глазами, придумывая, как бы половчее соврать.

— Клянусь, я здесь ни при чем, — наконец выдавила она.

— Да ну? — презрительно ухмыльнулся Джеймс. — Даже странно… Обычно во всех неприятностях с этим черномазым замешана ты.

— На сей раз это не так.

— Кто знает… — протянул Джеймс и все-таки ее отпустил.

Самое время уйти, но Элизабет не удержалась:

— И все же? Что ты намереваешься делать? Если мистер Паркер не ошибся, то Самсон действительно свобод…

— Самсон! Самсон! Самсон! — заорал Джеймс, бешено вытаращив глаза. — Не желаю больше слышать это чертово имя! Пошла прочь, пока я не выбил эту дурь из твоей куриной башки!

Похолодев от страха, Элизабет выскочила за дверь.

Полночи она не могла заснуть. Рассказ Алекса не укладывался в голове. Неужели Самсон свободен? А как же деньги, которые за него заплатил Джеймс?

Вдова Чарльза Бэйли не имела права его продавать, но это не основание для того, чтобы держать Самсона в неволе.

Боже, как он обрадуется, когда узнает, что прошлый хозяин его освободил! Нужно ему рассказать!

Элизабет почти решилась выйти из дома, чтобы сообщить Самсону эту весть, но когда уже взялась за ручку двери, ее парализовал страх. Что если он, узнав о вольной грамоте, взбунтуется? Кинется к Джеймсу, потребует свободы.

А тот… Страшно представить, что может выкинуть муж. Нет, Самсону лучше пока ничего не говорить.

Алекс пообещал, что разберется в этом деле, значит нужно затаиться и ждать.

«Но… если все получится, то Самсон станет свободным и покинет плантацию? И я его больше никогда не увижу?» — мелькнула горькая мысль, но Элизабет поспешила ее отогнать.

Все равно, житья ему здесь не дадут. Так что пусть из них двоих хотя бы он будет счастлив. Даже если придется расстаться с ним навсегда…

***

Прошла неделя. По утрам Элизабет просыпалась и сладко потягивалась в постели, в блаженные несколько секунд все еще пребывая в мире грез. Но потом реальность обрушивалась на нее леденящей волной.

Лежа в кровати, Элизабет прислушивалась к своим ощущениям. У нее часто тянуло живот, и она с замиранием сердца шла в уборную, в надежде увидеть на белье кровь. Но крови, к ее разочарованию, не было.

Неужели через несколько месяцев она станет неповоротливой тушей, а потом появится младенец, который свяжет ее по рукам и ногам?

Однако были в нынешнем положении и приятные стороны. Во-первых, сославшись на дурноту, можно было не спускаться к завтраку, а подольше понежиться в кровати. А во-вторых, Джеймс перестал приходить к ней по ночам. То ли решил, что выполнил свою миссию, то ли опасался навредить нерожденному младенцу.

Увидеться с Самсоном не удавалось. Элизабет даже не решалась спросить о нем у слуг: так сильно боялась Джеймса. А стоило заикнуться о верховой прогулке, как миссис Фаулер всполошилась и строго настрого запретила даже думать об этом «в твоем положении».

Алекс Паркер пока не давал о себе знать, но Элизабет надеялась, что он этого так не оставит. О побеге она больше не думала. Если Самсона освободят, она не станет обременять его собой и младенцем. Он сможет начать новую жизнь. Найти работу, жениться…

При этой мысли сердце болезненно сжималось в груди… Но так будет лучше для всех. А она… что ж, видимо, придется нести этот крест до конца своих дней.

В то утро Элизабет проснулась с тяжелой головой. Стоял туман, и за окном клубилась серая мгла. Такая же мрачная и беспросветная, как та, что в последнее время сгустилась у нее на душе.

— Я не буду сильно затягивать, мэм, — сказала Анна, зашнуровывая корсет. — В вашем положении это вредно.

— В моем положении? — Элизабет нахмурилась. — Откуда ты знаешь?

— Ну так вся прислуга об этом судачит. Вам ведь на днях стало плохо за завтраком? Да и миссис Фаулер вроде как толковала об этом с хозяином, а кто-то из горничных услыхал.

Элизабет досадливо поморщилась. Как же быстро в этом доме разносятся сплетни! А что будет, когда они дойдут до Самсона?

Ей почему-то стало не по себе: она словно предала его, забеременев от другого мужчины… как бы глупо это ни звучало в их ситуации.

— Знаешь, если мне разочек стало дурно, то это еще не повод думать, что я в положении, — с раздражением сказала она. — Ты ведь сама приносила мне настой.

— Приносить-то приносила, да только он не всегда помогает. Негритянки, вон, тоже его пьют, а все равно нет-нет да и понесет кто-нибудь. На все воля Божья. — Служанка благоговейно закатила глаза.

— Ну не знаю. — Элизабет огладила прикрытый корсетом живот. — Пока я никакого ребенка не ощущаю.

Анна пожала плечами.

— Ну, в этих делах я вам не советчица, мадам. У меня-то детей нет.

Одевшись, Элизабет уселась за туалетный столик. Но едва Анна коснулась гребнем ее волос, как стукнула дверь. Элизабет вздрогнула и оглянулась. На пороге стоял Джеймс.

— Что тебе угодно? — холодно спросила она.

— Выйди вон! — велел он служанке, и когда та убралась, приблизился.

Элизабет невольно сжалась в комок.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался муж.

— Нормально.

— Ты точно беременна, или мать выдает желаемое за действительное?

— А мне почем знать? — Элизабет пожала плечами. — У меня хрустального шара нет.

— Но разве женщина не должна это чувствовать?

— Возможно, но не на таком маленьком сроке.

— Ладно, неважно. — Джеймс подошел вплотную и сунул руку в карман. — Мать хочет, чтобы я подарил тебе эту побрякушку. Блажь, но она мне все уши прожужжала.

Он извлек из кармана нитку бирюзы.

— Вот. Дурость, конечно, но она твердит, что бирюза, мол, помогает доносить ребенка до срока. Говорит, она носила эти бусы, когда была носила меня.

— Хм… спасибо, — удивленно ответила Элизабет.

— Давай, надену.

Элизабет не горела желанием надевать ожерелье, побывавшее на шее миссис Фаулер, но противиться не стала. Она повернулась к зеркалу и расправила плечи. Джеймс подошел сзади.

— Расстегни воротник, — велел он. — Камни нужно носить у самого тела.

Она бездумно повиновалась. Пальцы расстегнули пуговку на горловине платья. Еще одну…

И лишь нащупав на груди подарок Самсона — львиный зуб в серебряной оправе — Элизабет поняла, какую страшную ошибку совершила.

Она попыталась запахнуть воротник, но было поздно.

— Что это? — поинтересовался Джеймс.

— Э-э-э, ничего, — пролепетала она, зажав клык в кулаке. — Так, безделушка…

— Ну-ка, дай посмотреть!

Муж накрыл ее руку своей и стиснул так, что талисман больно впился в ладонь. Пришлось разжать пальцы.

Джеймс приподнял клык и внимательно осмотрел его со всех сторон.

— Где-то я уже видел эту вещицу… — задумчиво пробормотал он. — Откуда она у тебя?

— Ах, не помню! — небрежно отмахнулась Элизабет, но голос предательски дрогнул. — Купила в Трентоне, в какой-то лавчонке. Приносит удачу или отгоняет злых духов… что-то вроде того…

— Любопытно… Ты веришь в злых духов?

— Разумеется, нет! Просто купила и все. Какая тебе разница?

Джеймс молчал, продолжая разглядывать амулет.

Элизабет увидела в зеркале, что покраснела как вареный рак, а сердце колотилось так, что она испугалась, как бы муж не услышал его суматошный стук.

— Ну что ты прицепился к этой побрякушке? — собрав всю волю в кулак, спросила она. — Обычный грошовый сувенир, ничего особенного… Давай, я его сниму.

Губы мужа искривились в какой-то странной усмешке, но он, ничего не говоря, все же выпустил из пальцев талисман. Элизабет сняла его так торопливо, что едва не порвала шнурок. Она быстро выдвинула ящичек, швырнула туда украшение и задвинула от греха подальше.

Джеймс наблюдал за ней с холодным спокойствием, и когда злополучный талисман скрылся с глаз долой, насмешливо спросил:

— Нервничаешь?

— Вовсе нет, с чего ты взял? — Элизабет передернула плечами.

— У тебя дрожат пальцы.

— Просто… здесь холодно.

— Разве? — Он покосился на зажженный камин. — Ладно, неважно. Сядь спокойно. Надену на тебя это чертово ожерелье.

Она выпрямилась и замерла. Джеймс неспешно расстегнул еще несколько пуговиц, а потом вдруг рванул платье вниз, обнажая торс.

Элизабет попыталась прикрыться, но муж схватил ее за запястья и развел в стороны. Она невольно уставилась в зеркало на свою торчащую из корсета грудь — белую, налитую, с аккуратными розовыми сосками.

Муж обвил ее шею бирюзовым ожерельем. Но вместо того, чтобы просто его застегнуть, он затянул его словно удавку, так, что блестящие голубые камешки впились ей в горло.

Элизабет охнула, беспомощно хватаясь за ожерелье, а Джеймс наклонился ближе, оцарапав щетиной щеку.

— Ты прекрасна, моя дорогая, — вкрадчиво произнес он ей на ухо. — Тебе так идет голубой!

— Ты меня задушишь! — прохрипела Элизабет, глядя в зеркало на свое побагровевшее лицо.

— Ну что ты, любимая, — ухмыльнулся муж. — Это было бы слишком легко.

Она оцепенела от ужаса, но тут Джеймс ослабил удавку. Он поправил ожерелье, и когда его холодные пальцы коснулись кожи, Элизабет закусила губу, чтобы не завизжать.

Муж склонился над ней, вздымая тяжелым дыханием волосы на виске. Его ладони скользнули ниже и смяли обнаженную грудь.

В последнее время она стала чувствительной, и грубое тисканье отозвалось в ней тысячей раскаленных игл. Но Элизабет, стиснув зубы, терпела. Она страшилась даже пошевелиться, не зная, что еще выкинет муж.

Джеймс покрутил между пальцами соски и оттянул их, сжав так сильно, что Элизабет невольно вскрикнула.

— Мне больно! — со слезами на глазах пролепетала она.

— Больно? — переспросил муж. — О, ты еще не знаешь, что такое настоящая боль.

Он поцеловал ее в висок и отстранился.

— Отдыхай, дорогая, — сказал он и вышел за дверь.

Элизабет трясущимися руками застегнула платье. Ее знобило, ожерелье давило на шею как железная цепь.

Господи, какая же она дура! Надо же было так глупо попасться с амулетом!

Муж несколько дней не притрагивался к ней, и она вообразила себя в безопасности. Идиотка.

Тело сотрясала дрожь. Элизабет потерла руками плечи и поднялась. Как же холодно! Нужно достать шерстяную шаль.

Подойдя к шкафу, она распахнула створки и принялась двигать вешалки с одеждой. Тут на глаза ей попался гигиенический фартук. Во время месячных она надевала его под юбку, располагая сзади так, чтобы кровь не протекала когда она лежит или сидит.

Элизабет невольно пощупала гладкую водонепроницаемую ткань и вдруг вспомнила, как лежала в постели после укуса змеи. Голова кружилась, распухшая нога пульсировала от боли, а бедра и ягодицы прели от соприкосновения с этим фартуком и жутко чесались.

Брр! Она передернула плечами и отодвинула фартук, чтобы продолжить поиски шали. Но тут же остолбенела.

Месячные! Она вдруг отчетливо вспомнила боль в животе и назойливый запашок застоявшейся крови. У нее — теперь она знала точно — были месячные сразу после укуса змеи!

С дико бьющимся сердцем Элизабет кинулась к столу, где лежал календарик. Трясущимися руками схватила его. Последний крестик стоял на 11 августа.

Но ведь змея укусила ее в начале сентября! Просто ей было так плохо, что она забыла поставить отметку в календаре.

И… что это значит?

Надо успокоиться и восстановить ход событий! Элизабет ухватилась за столбик кровати и сделала глубокий вдох.

Итак, ее укусила змея. На следующий день начались месячные и уехал муж. Потом… Она с трудом сглотнула загустевшую слюну… Потом она спала с Самсоном… И после этого месячные не пришли.

Неужели…

Нет! Не может быть!

Элизабет истерически рассмеялась, а затем ноги перестали ее держать, и она рухнула на постель, сминая календарик в руке. Ее так сильно затрясло, что застучали зубы.

Нет! Это какой-то бред! Она не могла забеременеть от Самсона!

Она отчаянно вертела в голове факты и так и эдак, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, кроме самого очевидного… Но все было тщетно. Безжалостная реальность могильной плитой навалилась на грудь.

Отец ее ребенка — Самсон.

Глава 36

Элизабет лежала на кровати, свернувшись в напряженный комок. Мысли шарахались в голове как перепуганные птицы, и никак не удавалось ухватить их за хвост.

«Может, еще не все потеряно? Может, я не беременна?» — Она пыталась цепляться хоть за соломинку, но тщетно. Все признаки налицо.

И что теперь? Что будет, когда она произведет на свет темнокожего младенца?

«Джеймс меня убьет, — безжалостно сказала она себе. — Меня, Самсона, ребенка… Убьет, а перед этим… Господи, кто знает, какие чудовищные фантазии родятся в его голове?»

Что же делать? Может… покончить с собой? Взять и одним махом разрешить все проблемы…

И все-таки умирать ей решительно не хотелось. Она еще так молода, только начала жить, влюбилась… Да, влюбилась не в того, в кого следовало бы, но ведь сердцу не прикажешь. Должен быть другой выход!

Попытаться избавиться от ребенка? Но как? В романах женщины иногда падали с лестницы, и у них случался выкидыш, но вряд ли это надежный способ. Если просто лечь на ступени и скатиться вниз, то, скорей всего, ничего не произойдет. А если спрыгнуть в пролет, то так и шею сломать недолго.

Может, есть какое-нибудь снадобье? Но где его раздобыть? Поговорить с Анной? Нет, та чересчур набожна, и на такое не пойдет. А если рассказать ей, что ребенок — цветной?

Элизабет представила, как губы служанки осуждающе складываются в куриную гузку… Нет, это на самый крайний случай.

Остается лишь один выход.

Бежать!

Надо убираться отсюда. Поговорить с Самсоном, рассказать ему о вольной грамоте и о ребенке. Прихватить золото Брауна, украсть лошадь, повозку и бежать.

Сперва поехать к Паркерам, забрать документы Самсона и попросить совета, как быть дальше. Возвращаться в Трентон нет никакого смысла: Джеймс там ее быстро найдет. Может, Паркеры подскажут, где лучше укрыться?

Элизабет встала с кровати. Решено! Ночью она проберется в конюшню и поговорит с Самсоном. А может, они сегодня же и сбегут? Нужно собрать вещи и драгоценности. Элизабет заметалась по спальне, выдвигая ящики и открывая шкафы.

Все валилось из рук, и она никак не могла сообразить, что взять с собой. Она то доставала платья и швыряла их на кровать, то вешала их назад. Вытащила из чулана огромный чемодан, с которым приехала сюда, и, ужаснувшись от его габаритов, затолкала обратно.

Нет, бессмысленно тащить с собой кучу барахла. Лучше взять драгоценности и золото из чайника Брауна. Все необходимое можно купить. Главное — поскорее отсюда убраться.

Весь день Элизабет провела как на иголках. Ни Джеймс, ни свекровь не нарушали ее покой, и она целиком сосредоточилась на побеге. Впрочем, сбежать из «Персиковой долины» еще полбеды. Что делать дальше?

Она вспомнила, как Алекс рассказывал про новый закон о беглых рабах. Как хорошо, что у Самсона есть вольная! По крайней мере, не придется бежать в Канаду.

Но жить в открытую с негром и ребенком-мулатом, конечно же, невозможно. Ни в Канаде, ни где-либо еще. Придется скрываться. Но, как ни прячься, люди все равно будут что-то подозревать и распускать слухи. Надо искать место, где народ достаточно терпимый и не заявится к ней с вилами и факелами посреди ночи.

«Филадельфия — город квакеров, город аболиционистов», — вдруг мелькнуло у нее в голове. Элизабет уже и забыла, в какой газетенке ей попадался на глаза этот заголовок, но сейчас он как нельзя кстати пришел на ум.

Да! Она поедет в Филадельфию. Это идеальный вариант. Большой город, где ее никто не знает. В нем живут квакеры, исповедующие свободу личности, равенство и пацифизм. Отец всегда восхищался их прогрессивными взглядами, хоть сам к ним и не принадлежал.

А еще — от Филадельфии до Трентона всего тридцать миль. Совсем недалеко от родных краев. И если когда-нибудь удастся вернуть контроль над отцовскими мануфактурами, то из Филадельфии ими будет куда проще управлять, чем из Канады или откуда-либо еще.

Элизабет приняла решение, и у нее будто гора свалилась с плеч. Страх ушел, а мысли обрели былую ясность. Она собрала драгоценности и уложила в саквояж сменную рубаху, панталоны и несессер. Теперь осталось дождаться ночи.

Время тянулось бесконечно. Элизабет вся извелась в ожидании темноты. Раз за разом она прокручивала в голове план побега. Найти Самсона. Прихватить деньги из чайника. Украсть телегу и лошадь, и покинуть «Персиковую долину» навсегда.

Наконец, за окном стемнело, и на небо выкатилась полная луна. С одной стороны это хорошо, можно не брать фонарь, но с другой — на дороге их будет видно как на ладони.

За ужином кусок не лез в горло, но Элизабет заставляла себя глотать, ведь для побега ей понадобятся силы. Джеймс и свекровь обсуждали какую-то ерунду, а до нее даже не доходил смысл их пустой болтовни. После сегодняшнего происшествия с талисманом она боялась поднять на мужа глаза. Утешало одно: если все получится, то она больше никогда не увидит эту ненавистную рожу.

Сославшись на усталость, Элизабет поднялась к себе. Она подтащила к двери кресло-качалку и стала качаться, прислушиваясь к каждому шороху.

Наконец на лестнице зашаркали ноги и зашелестели юбки. Свекровь. Минут через двадцать раздались твердые, уверенные шаги. Джеймс.

Выждав для верности еще полчаса, Элизабет переоделась в дорожный костюм — сделать это без помощи Анны оказалось непросто — и, прихватив саквояж, выскользнула за дверь.

Луна заглядывала в вестибюль сквозь стеклянные двери, серебряными квадратами отражаясь в натертом полу. Света вполне хватало, чтобы не навернуться со ступенек впотьмах, и Элизабет благополучно спустилась на первый этаж.

Оглянувшись по сторонам, она направилась к входной двери, но тут ей почудилось, будто за спиной скрипнула половица. Сердце заколотилось, и Элизабет замерла, напряженно вглядываясь в темноту. Но все было спокойно, и она, сделав глубокий вдох, двинулась дальше.

К счастью, дверь изнутри открывалась без ключа, и Элизабет беспрепятственно вышла наружу. Было сыро и зябко, над землей стелился белесый туман. Свисающие с дубов гирлянды испанского мха серебрились в свете луны, придавая аллее необычный, почти мистический вид.

Элизабет ступила на дорожку, огибающую дом. Первым делом нужно поговорить с Самсоном. Без него она не сможет оседлать лошадь или запрячь ее в повозку.

Листья персиковых деревьев влажно поблескивали в темноте. В воздухе висела мелкая морось, холодной влагой оседая на лице. Элизабет сжала озябшие пальцы в кулак и поежилась.

Наконец, впереди показался хозяйственный двор. Элизабет сделала еще несколько шагов и застыла в нерешительности. На земле возле сарая, где когда-то запирали Квимбо и Кэнди, стоял фонарь, и в круге желтого света чернел силуэт человека, сидящего на бревне.

Проклятье, там кто-то есть! Это все усложняет. Конюшня, правда, стоит поодаль, и пробраться в нее не составит большого труда, но если оттуда выедет лошадь или повозка, то этот человек ее заметит и поднимет тревогу.

Элизабет стояла с бьющимся сердцем, судорожно сжимая ручку саквояжа. Что же делать? Возвращаться в дом? Нет, нужно хотя бы поговорить с Самсоном, раз уж она сюда добралась. Может он что-нибудь придумает? В крайнем случае, они уйдут отсюда пешком.

Ржавый засов на двери конюшни никак не открывался. Элизабет, стиснув зубы, тянула и дергала его на себя. Наконец железка со скрежетом поддалась. Элизабет замерла. Вдруг кто-то услышал? Но вокруг стояла тишина, и она решилась войти.

Она юркнула в конюшню и прикрыла за собой дверь. И тут ее осенило: если Самсон внутри, как он мог снаружи задвинуть засов? Выходит, его здесь нет? Чтобы удостовериться в этом, она прошлась между стойлами, и действительно, кроме сонно посапывающих лошадей, больше никого не нашла.

Но где же Самсон? Неужели?.. Элизабет сглотнула. Ну конечно! Она «вернулась» к Джеймсу, а Самсон, наверняка, вернулся к Люси…

В груди болезненно закололо, но Элизабет отогнала обиду. Она не может его осуждать? Что ему еще было делать?

Но как теперь быть? Отказаться от своей затеи? Ну уж нет. Все равно надо поговорить с Самсоном. Рассказать ему про вольную грамоту, а там уж пускай он сам решает, оставаться или бежать.

Тяжелый саквояж оттягивал руку. Элизабет засунула его за тюк сена и вышла из конюшни. Держась в тени, она направился в невольничий поселок. Вскоре в лунном полумраке показался колодец, а рядом — приземистая хибара Люси. Подслеповатое окно было темным — равно как и окна остальных негритянских халуп. Элизабет подошла к двери и занесла руку, чтобы постучать, но замерла. Что подумает Люси, когда увидит ее посреди ночи? Стыд и позор — белая госпожа тайком пробирается сюда, чтобы увести у негритянки мужчину.

Да и плевать! Сейчас не время печься о своей репутации. Пусть Люси думает, что хочет, но Самсон должен знать, что он свободный человек.

Элизабет постучалась в дверь.

— Кто там? — ответил изнутри заспанный женский голос.

— Это Элизабет. Мне нужно срочно поговорить с Самсоном.

— Мэм? — удивилась Люси. — Входите, не заперто.

С усилием толкнув кособокую дверь, Элизабет вошла в лачугу. Люси достала из очага тлеющий уголек и подожгла опущенный в плошку с жиром фитиль.

Хижину осветил тусклый пляшущий огонек. Оглядевшись по сторонам, Элизабет обнаружила, что Самсона здесь нет.

— Его тут нет, — подтвердила Люси.

— А где он?

— А разве вы ничего не знаете?

— Не знаю чего? — Элизабет с тревогой вгляделась в блестящие черные глаза.

— Так масса Джеймс велел его в сарае запереть. Где-то с неделю назад.

— О, господи! — Элизабет обессиленно опустилась на шаткий табурет. — Но за что?

Люси села за стол напротив нее.

— Ума не приложу, мэм. Только Абраму, нашему кузнецу, велели его на цепь посадить. А еще там теперь Чак или Томас постоянно ошиваются. Стерегут.