Ночь с адвокатом

— Папа, — зовет отчаянно. — Не бросай меня, папа! Пожалуйста!

— Что случилось? — спрашиваю у Молотова, изо всех сил стараясь сделать вид, что мы видимся впервые в жизни.

— Живот болит с прошлого вечера. Мы сначала думали, что кишечный грипп. Гувернантка была с ней весь день, но состояние только ухудшилось, — напряженно поясняет он.

Я склоняюсь над девочкой.

— Не бойся меня, милая. Сейчас мы сделаем необходимую проверку, чтобы понять, что с тобой происходит, — уточняю ласково. — Лучше скажи, как тебя зовут?

— Амели, — шепчет испуганно малышка.

Моих губ касается непроизвольная улыбка.

— Какое красивое имя. Если бы у меня была дочь, я бы назвала ее также.

Она хватает меня за руку и несколько мгновений внимательно рассматривает мое лицо. Воспользовавшись заминкой, я пальпирую зону ее болевых ощущений. Она выгибается.

— Больно, больно! — кричит громко.

Пальпация животика показывает, что есть подозрение на острый аппендицит.

— Анализы, немедленно! — командую громко.

Мои коллеги уже толкают каталку вперед по коридору.

— Папа, не бросай меня! Я боюсь, папочка! — пытается слезть с каталки малышка.

Молотов рвется за ней следом, но я усилием руки останавливаю его порыв.

— Не волнуйтесь, мы позаботимся о ребенке. Ожидайте здесь, — прошу спокойно.

Он хватает меня за локоть и резко притягивает к себе. Ошпаривает взглядом.

— Вы отвечаете за ее жизнь головой, — выдыхает жестко.

— Я в курсе, — отвечаю уверенно. — Я не первый день здесь работаю.

Двойные двери захлопываются, отрезая меня от адвоката Молотова.

Глава 5

Мне ясно одно – действовать надо быстро.

Мы отвозим девочку на УЗИ. Поднимается вопрос об обезболивании и антибиотиках.

Она впивается в мою руку маленькими пальчиками и никак не хочет отпускать.

— А вы правда назвали бы свою дочь Амели? — спрашивает с интересом.

Я глажу ее по растрепанным волосам.

— Да, правда.

— А почему у вас нет детей? Вы красивая.

На миг что-то больно колет в сердце. Сложно смириться с тем, что твоя семья рухнула.

— Не сложилось, — отвечаю честно.

Специалист по ультразвуковому исследованию диктует данные своему ассистенту.

Результаты анализов подтверждают подозрение на острый аппендицит.

— Надо оперировать, срочно, — я озабоченно смотрю на монитор. —Готовьте операционную. Немедленно выясните у отца, нет ли у девочки аллергии на лекарства.

— А если бы у вас был выбор, вы бы кого хотели? Сына или дочь? — не унимается девочка.

Я несколько мгновений смотрю на ее личико. Измученное, бледное. В глазах светится какая-то странная, помешанная на отчаянии надежда.

— Дочь, — отвечаю интуитивно. Улыбаюсь маленькой пациентке.

На бледном личике проступает слабая ответная улыбка.

— Я вас узнала. Это вас я нарисовала, — шепчет она.

Я непонимающе приподнимаю бровь.

— Нарисовала. На картине. Я рисую. Когда вырасту, стану знаменитой художницей…

Анестезиолог готов к работе.

— Амели, ты сейчас заснешь. А когда проснешься, все будет хорошо, — мягко разговаривает с девочкой Аня.

Засыпая, малышка продолжает рассеянно улыбаться и медленно выпускает мою руку из своих маленьких пальчиков.

Я с недоумением рассматриваю ее бледное личико.

— Бредит, — с сочувствием произносит Аня.

Операция проходит в штатном режиме, без осложнений.

— Хорошо, что отец привез ее вовремя, — говорит Аня.

— Шьем, — киваю согласно.

— Ты знаешь, кто он? — не отрываясь от работы, спрашивает она.

— Понятия не имею, — чувствуя, как по спине прокатывается холодок, отвечаю ей.

— Пока вы делали узи, мне позвонила наша главврач. Ей уже позвонили сверху. Он адвокат по уголовным делам. У него такие связи, что лучше не нарываться. Поэтому улыбаемся и машем. И так до самой выписки маленькой пациентки. Нет, все же, хорошо, что он успел привезти ее сегодня. Если повезет, Амели быстро поправится.

Я не отвечаю. Только напряженно сглатываю. Заканчиваем работу.

Малышка поправится, я это точно знаю. Врачебная интуиция подсказывает, что мы все сделали правильно, а главное – вовремя.

…Операция заканчивается.

Амели спит после наркоза.

Мы не спускаем с нее глаз.

В палату разрешают зайти ее отцу.

— Девочке потребуется уход. Кто-то из взрослых должен быть рядом, когда она проснется, — тихо поясняю я.

Он согласно кивает.

— Ее гувернантка скоро приедет.

— Хорошо, но лучше бы мать. Ей нужен кто-то близкий. Гувернантка – не совсем то, что требуется ребенку после операции.

— У нее нет матери! Ее мать погибла два года назад, — Молотов злится. — С тех пор я являюсь ее единственным опекуном и выполняю роль обоих родителей. Но эта информация не для разглашения. В моей работе много подводных камней, а ребенок – удобный способ для шантажа.

— Ее мать… убили? — срывается с губ против воли, и я проклинаю себя за свой длинный язык.

Молотов несколько мгновений удивленно смотрит мне в глаза.

— Почему сразу убили? Потому что я адвокат по уголовным делам? —усмехается криво.

— Нет, совсем не поэтому…

— Ее мать умерла от инфекции! — резко обрывает меня он. — Она уже пошла на поправку, а потом резко произошла закупорка сосуда. Тромбоз – знаете такое явление? Врачи упустили этот момент из вида. Результат – мгновенная смерть.

— Извините, — выдыхаю растерянно.

Что-то неприятно сжимается внутри. Я вдруг понимаю, отчего девочка так отчаянно цеплялась в мою руку. Она потеряла маму.

— Я вас поняла. Думаю, мы с вами вряд ли пересечемся еще раз, так что информация о вашей дочери останется в стенах этой палаты.

— Ваша подруга уволена без права на восстановление, — желая сменить больную тему, холодно сообщает он.

Я пожимаю плечами.

— Вы работодатель, и увольнять ненадежных сотрудников – ваше законное право. Мне жаль, что я повелась на ее уговоры и нарушила ваше пространство. Клянусь, я ничего не видела и не слышала.

— Я знаю, — на его лице проступает усталая ухмылка. — Я просмотрел видеокамеры.

Я вспыхиваю.

— Вы все видели? Даже… как я переодевалась?

Его губы искривляются в мерзкой улыбке.

— Даже как вы переодевались. Кстати, на вашем месте я бы поменял нижнее белье. Оно у вас слишком не интересное.

— Оно для удобства на работе! — чувствуя, как щеки полыхают огнем от унижения, выдыхаю я. — А не для услады развращенных мужских глаз!

С его губ срывается смешок.

— Думаю, ваш муж считает иначе.

Мой муж… Сердце снова болит. Мой муж мне изменил.

«Интересно, какое белье носит на работу скромница Анаит?» - бьет в голову набатом горький вопрос.

Несколько мгновений мы молчим.

— А почему вы не в ресторане? — внезапно спрашивает Молотов. — Вы так отчаянно наряжались в то платье.

Я вздыхаю. Чувствую себя неуютно от его вопроса.

— Просто… не вышло, — отвечаю уклончиво. — Меня вызвали на работу.

— Как знакомо, — в его ответе звучит усмешка. — Белье для удобства на работе, отказ от ужина с мужем в угоду работе. Удивительно, что вы вообще купили то откровенное платье и решились переодеться в приемной адвоката.

— Я, между прочим, спасла вашу дочь! — выдыхаю разъяренно, позабыв о предупреждении от главврача.

Молотов пожимает плечами.

— Я вам благодарен. А вот муж, боюсь, нет, — режет по больному, напоминая про измену Вадима.

— Вы не мой личный психотерапевт, чтобы обсуждать желания моего мужа. Поверьте, его все устраивает.

Я лгу, и от этого очень гадко на сердце.

Телефон вспыхивает тихой вибрацией, и я безумно благодарна администратору за то, что она избавляет меня от необходимости продолжать беседу с Молотовым. Его аналитическое мышление выбивает меня из колеи.

— Простите, мне надо ответить, — извиняюсь перед своим невыносимым собеседником. Прижимаю трубку к уху плечом.

— Ольга Федоровна, в холле вас ожидает муж, — сообщает администратор.

Сердце больно сжимается.

— Скажите ему, чтобы он уходил. Я не выйду.

— Ольга Федоровна, поверьте, дурные вести в нашем отделении разносятся быстро. Я ему уже сказала, что вы заняты. Но он не планирует уходить. Обещает устроить скандал, если вы не спуститесь.

Я горько вздыхаю.

— Хорошо, уже иду.

Жму отбой и прячу телефон в карман халата.

Молотов мрачно мне подмигивает.

— Дайте угадаю? Обманутый в своих ожиданиях супруг пришел выяснять отношения?

— Вы можете разместиться здесь, Амели потребуется поддержка, когда она проснется, — пропустив мимо ушей его колкость, произношу дежурные фразы бесцветным голосом.

Молотов кивает.

— Мне надо сделать пару звонков, — и выходит в холл за мной следом.

Я бегу вперед, к лифтам. Сердце бешено колотится. Я не готова к разговору с мужем. Совсем не готова.

Глава 6

Вадим стоит у поста охраны, скрестив руки на груди. Он бледен.

— Оля! — бросается ко мне, как только я миную турникет. Хватает за руки.

Я несколько мгновений изучаю его растерянным взглядом. Из глубины души поднимается горечь.

«Какой же ты подонок, Вадим. Какой ты подонок»

— Чего ты от меня хочешь, Вадик? — произношу устало.

— Я хочу, чтобы ты верила только мне.

— До этого я верила только тебе. Видимо, зря.

— Оль, я требую, чтобы ты поехала со мной домой. У тебя сегодня выходной. Твой законный выходной, слышишь? Сегодняшний вечер принадлежит нам двоим.

Обхватив плечи руками, я смотрю ему в глаза.

— Вадим, нас двоих больше нет. Твоя измена расколола наш брак.

— Оленька, умоляю, поехали домой! Я правда хочу все объяснить, только общественное место не подходит для такого разговора.

— Анаит все объяснила за тебя. А ехать домой я сегодня не готова. Прости, мне надо побыть одной.

Он проводит по волосам ладонью.

Психует.

— Ладно! — выдыхает шумно. Смотрит в глаза. — Признаюсь, я не сдержался. Я тебе с ней изменил. Так получилось – отмечали день рождения одного из сотрудников, задержались в офисе, а она оказалась слишком близко. Она шампанское первый раз попробовала…

— Я не хочу знать подробности, Вадим!

— А я хочу быть честным! Хочу, чтобы ты знала – это была всего лишь интрижка. На прошлой неделе мы с ней расстались. А сегодня она огорошила меня новостью о беременности.

— То есть, ты три месяца встречался с родственницей финдиректора из Махачкалы, дурил ей голову, лишил чести, а потом решил просто расстаться?!

— Да, я виноват! Анаит… она меня соблазнила, понимаешь? В ней так много непосредственности и нежности. Я не устоял.

Его признание больно бьет по моей самооценке. К горлу подкатывается ком. Я всегда считала себя сильной, взрослой, самодостаточной. Я – как солдат. Всегда в строю. Всегда иду в атаку. Нет во мне непосредственности, а нежность… наверное, я запрятала ее так глубоко, что уже не достучаться.

— Значит, развод? — пытаясь сохранить остатки гордости, уточняю глухо.

Вадим тяжело вздыхает.

— Какой развод, Оля? Я люблю тебя. Анаит - она как легкий десерт. Полакомился и больше не хочется.

— Не хочется тебе?! Да ты хоть знаешь, какие порядки в Дагестане? Как только твой финдиректор узнает о том, что ты обесчестил его племянницу, он камня на камне не оставит!

Вадим хмурится.

— Во-первых, не я лишал ее чести, невинной она точно не была. А во-вторых, это не мой ребенок. Ты прекрасно знаешь – я перестраховщик. Неужели думаешь, что я мог наследить на стороне?

— Мне плевать! Плевать, слышишь?! Разгребай свои проблемы сам.

Я толкаю его в грудь и устремляюсь через турникеты обратно.

Вадим рвется за мной.

— Оля!

— Не пускайте! — цежу со злостью, сверкая взглядом в сторону охраны, и те перекрывают моему мужу доступ в больницу.

— Оля, послушай! Меня подставили! Ну, послушай же… Я люблю тебя одну. Мне не нужен развод!

Но я не слушаю. Зажав уши ладонями, я бегу к лифту и жму на вызов.

— А знаешь, что?! — раздухарившись, выкрикивает муж, перегнувшись через турникет. — Я подожду, пока ты вернешься домой! Там и поговорим, как цивилизованные люди.

Я резко оборачиваюсь. Несколько мгновений смотрю на человека, которому верила. Внутри меня что-то ломается. Громко, с хрустом. А потом с грохотом летит в бездонную пропасть.

«Вот и все. Все кончено», — бьет в голову набатом. И такое бессилие охватывает, что хочется забиться куда-нибудь в самый темный угол, накрыться с головой колючим казенным одеялом и выть белугой.

— Я не вернусь, — произношу глухо. — Я поживу пока у мамы и отчима. Встретимся в суде. И запомни: делить нажитое за три года имущество мы будем по всем правилам!

— Оля! Так нельзя, слышишь?!

Я на миг прикрываю глаза.

Едва сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть в ответ что-то из наболевшего.

— Оля, послушай! Развода не будет! Не будет, и точка! Я не позволю…

Двери лифта шумно распахивают свои стальные объятия, и я ныряю внутрь.

«Конечно, ты не позволишь», — ухмыляюсь горько.

Нам с Вадимом есть, что делить. Он женился на мне на пике своей карьеры. Деньги текли к нему рекой. За три коротких года мы успели приобрести прекрасную двухуровневую квартиру в элитном жилом комплексе, дачу за городом и две машины – мою «Тойоту» и его «Лэнд Ровер», который стоит в два раза дороже нашей квартиры. Что говорить про мебель и бытовую технику, которую брали, не глядя на ценники!

Чувствую, как давит в груди. Глаза жгут слезы, и их так трудно держать в себе. Губы дрожат. Подумать только, он решил, что Анаит – это десерт, которым можно безнаказанно полакомиться! Да только с ее родственниками вряд ли получится уйти от ответственности. На кону беременность сроком двенадцать недель, и шансов выйти сухим из воды у Вадима просто нет.

А я не отступлю. Если мой муж любит лакомиться запретными десертами, пусть раскошеливается. Как законная жена, я имею право на половину нажитого добра. Пусть даже это добро было оплачено из его кармана…

Глава 7

Я прохожу по этажу, заглядываю в каждую палату. В эту ночь пациентов не много. Тот мальчик, что упал на штыри на стройке, тихо спит.

Еще два маленьких пациента готовятся к выписке завтра утром, у них тоже все тихо.

Последней я проверяю Амели. Мне не хочется столкнуться с адвокатом Молотовым еще раз. Я чувствую себя очень неуютно в его присутствии. Но мне везет - он что-то обсуждает по телефону в холле.

Убедившись, что малышка в порядке, я отправляюсь в ординаторскую. На круглых старых часах на стене стрелки указывают полночь. Аня уже спит.

Я укладываюсь на диван, накрываюсь пледом. Пытаюсь поспать. Но сон не идет. Я просто лежу и смотрю в потолок. В темноте мелькают фары машин, их тени плывут по стенам. От этих теней становится не по себе.

Я пытаюсь сообразить, как организовать перевозку своих вещей к маме и отчиму. Да, конечно, они не обрадуются моему переезду. Моя младшая сестра Зоя до сих пор живет с ними, и не собирается сепарироваться. Квартира трехкомнатная, так что вряд ли мое появление их порадует. Увы, пока у меня нет сил на большее.

В груди печет. Желудок на нервной почве выворачивает наизнанку и заполняет изжогой.

Как я могла не заметить, что у Вадима роман? Вот как?

Не выдержав испытания гастритом, я резко сажусь на диване. Откидываю плед и беру на стене ключи от процедурной. Может, найдется что-то от изжоги.

В полумраке холла у окна замечаю мужскую фигуру. Сердце неприятно сжимается – это Молотов. Идти мне придется мимо него, а я не хочу. Я ведь сейчас слишком уязвима, а у него язык подвешен отлично. Впрочем, ничего удивительного - он же адвокат.

Тихо, почти бесшумно ступаю по полу, стараясь не вызвать у него желания задать мне вопрос.

И я уже почти проскальзываю мимо, когда он оборачивается.

— Не спится? — летит чуть хрипловатая ухмылка мне в спину, вынуждая притормозить.

Сердце летит вниз. Я зажмуриваюсь.

— Изжога замучила, — поясняю тихо и устремляюсь в процедурную.

За спиной слышу тяжелые шаги. Черт, он идет за мной.

— А вам, я смотрю, тоже не спится? — уточняю с сарказмом, отпирая дверь процедурной.

— А здесь можно заснуть? — изумляется Молотов.

Я пожимаю плечами.

— Сегодня вроде тихо.

Он ухмыляется.

— Никогда не любил больницы.

Я включаю свет, на миг оборачиваюсь. Он стоит, прислонившись плечом к стене. Скрестив руки на груди, с интересом меня изучает.

От его пристального взгляда мне не по себе. Чувствую, как по коже расползаются противные мурашки.

«Кстати, на вашем месте я бы поменял нижнее белье. Оно у вас слишком не интересное», — вспыхивает в голове его фраза, и я чувствую себя еще более уязвимой.

Не знаю, почему меня так зацепило его замечание? Может, потому что при виде брутального мужика каждая женщина хочет услышать комплимент, а не критику? То, что он разительно отличается от моего мужа, я заметила еще в торговом центре. Есть в нем что-то… наверное, от моего отчима. Такой же прямой взгляд, ядовитая правда в глаза. То, от чего я отчаянно бегу в реальной жизни. С Вадимом было просто – он старался максимально избегать острых углов в отношениях. И вообще, не понимаю – для чего я их сравниваю?!

Я злюсь на себя за то, что адвокат Молотов влияет на меня как раздражитель.

Шарю на полочке, нахожу саше от изжоги и одноразовый стакан. Пытаюсь смешать, но от ощущения присутствия чужого мужчины за спиной руки совсем не слушаются. Неловкое движение – и саше падает на пол.

Я собираюсь его поднять, но Молотов меня опережает. Он ловко подхватывает саше и уверенно отнимает у меня пластиковый стаканчик.

— Давайте я? — предлагает помощь. И смотрит на меня так пронзительно, что у меня по коже снова расползаются противные холодные мурашки.

Он даже не врач. Он просто посетитель, у которого нет никакого права находиться в процедурной посреди ночи.

Но вместо того, чтобы возмутиться, я, сглотнув, отступаю.

Молча наблюдаю за тем, как он смешивает ингредиенты в стакане.

— А я смотрю, вы мастер в этом деле? — колко усмехаюсь.

— Ага, — он дружелюбно кивает и протягивает мне стакан. Подмигивает: — С похмелья хорошо помогает.

— Я не употребляю алкоголь! — выдыхаю оскорбленно, а потом залпом выпиваю содержимое стакана.

— Фу, какая вы скучная, — летит мне в спину, и мне с трудом удается допить лекарство.

— А вы слишком пропитаны гадкими привычками, — язвительно парирую я.

— Не без этого, — согласно кивает он и продолжает меня рассматривать.

Ежусь.

Выбрасываю стакан в урну и выпускаю его обратно в холл после чего запираю процедурный кабинет на ключ.

— Почему вы такая колючая? — не унимается Молотов.

Я оборачиваюсь. Взгляды встречаются.

— Потому что сейчас мы с вами не у вас в офисе, а у меня в больнице, и вы нарушаете мое личное пространство? — отвечаю вопросом на вопрос.

Его губы трогает едва заметная улыбка.

— В офисе вы были приятнее в общении. И там был кофе. Кстати, у вас тут не найдется лишней чашки? Здесь нет ни одной круглосуточной закусочной, а я сегодня не успел пообедать. Может, сжалитесь, и не дадите умереть от голода несчастному адвокату?

У меня с губ срывается смешок.

— Издеваетесь? Это обычная больница. Откуда здесь закусочные? Но если хотите, могу поделиться печеньем. Есть еще чай.

— Не откажусь.

Я примирительно вздыхаю.

— Ладно, давайте пройдем в ординаторскую. Только тихо, моя коллега спит.

Глава 8

В ординаторской мы устраиваемся за столиком у стены. Я включаю чайник и достаю из шкафчика печенье и мед. Нахожу в холодильнике остатки сырокопченой колбасы и сыра, оставшиеся от небольшого банкета – накануне праздновали чей-то день рождения.

Ловлю себя на мысли, что уже второй раз за сутки делаю горячий напиток этому мужчине. Как странно и непривычно.

— Ну, чем богаты, — выставляю на столик перед ним нехитрые угощения.

Его губы расплываются в улыбке.

— М-м-м, еще никогда бутерброд из сыра и колбасы, положенной на печенье, не казался таким вкусным.

Я ловлю себя на том, что испытующе его рассматриваю. Замечаю, что у него выразительные глаза и четко очерченная линия губ. Когда он искренен, у него очень обаятельная улыбка. Еще этот шрам на правой щеке… бандитские разборки, не иначе.

Молотов перехватывает мой взгляд. Усмехается.

— Я получил шрам в августе две тысячи восьмого, — будто читая мои мысли, поясняет спокойно. — Пятидневная война, может, слышали?

Я замираю. Слышала ли я?..

Моего отчима вместе с другими военными перебросили в Абхазию в конце мая две тысячи восьмого. В конце июля ситуация резко обострилась, и он перестал выходить на связь. Мне было всего двенадцать лет, но те пять дней я запомнила навсегда. Как и место под названием Кодорское ущелье. Пять дней августа стали для моей семьи пятью днями ада. Мама тогда, будто застыла. Она ничего не ела, не пила, только гипнотизировала телефон. А из части одно и то же: ждите, информация не поступала.

— Грузинские солдаты начали масштабную операцию в Южной Осетии, — не уловив моего напряжения, задумчиво продолжает Молотов. — Мы попали под обстрел в Цхинвали. Нас было шестеро. Шесть двадцатилетних парней, которым война казалась ярким приключением. Выжили только двое – я и мой товарищ. Ему пробило ногу, а мне порезало осколком снаряда лицо. Остальные погибли мгновенно. Шрам на лице -напоминание о том, как сильно мне повезло в тот день.

Я напряженно сглатываю.

— Моего отчима в те дни объявили пропавшим без вести в Кодорском ущелье, — срывается признание. — За те пять дней мама стала наполовину седой. Когда он вернулся живым, она плакала от счастья. И мы вместе с ней тоже.

Молотов удивленно приподнимает бровь.

— Надо же! У нас с вами есть общие точки соприкосновения? —

— Я бы так не сказала, — мотаю головой.

— Ладно, перейдем к насущному. — в его взгляде снова сквозит ставшая привычной за последние два часа уверенность. — Скажите, сколько здесь продержат мою дочь?

Я пожимаю плечами.

— Если не будет осложнений, через пару дней девочку выпишут. Вы вовремя ее привезли. Еще немного – и дела у вашей дочки могли быть намного хуже.

— Хорошо, что к дню рождения она будет дома. Она так ждет этот праздник.

Я улыбаюсь.

— Наверное, все дети одинаковы. Им нравится праздновать дни рождения.

Он криво ухмыляется.

— Не то, что нам, взрослым.

Я примирительно вздыхаю.

— Да. Каждый год напоминает, что ты становишься старше. Кстати, надеюсь, вы понимаете, что в день рождения ни о каких сладостях не может быть и речи? — строго смотрю на Молотова. — Диета очень важна для восстановления после операции.

Он вздыхает.

— Будет сложно. Уже представляю, как она расстроится.

— Иногда жизнь поворачивается темной стороной.

Молотов пронизывает меня взглядом.

— Он вам изменил, да?

— Кто? — теряюсь я.

— Ваш муж?

Вопрос, как болезненный удар, заставляет меня сжаться.

— Это не ваше дело, — шепчу потерянно. — Вы не занимаетесь бракоразводными процессами.