Падение империи Гутенберга

В то день никто не пострадал. Событие даже попало в местные газеты. Правда, там было только сказано про то, что на площадку упало дерево, и жертв нет, а про Макса и его мужика с ружьем – ни слова. Эмилия тогда только порадовалась этому. Макса они после происшествия нашли только дома, когда вернулись, взбудораженные случившимся. Никакого вооруженного мужчины так никто и не видел. Эмилия знала, что его и не существовало никогда. Сам Макс тут же накрепко замолкал, как только Эмилия пыталась у него что-то узнать об этом. Тополь на той площадке пролежал несколько недель. Дети лазали по нему, как перед этим лазали по тем лесенкам и горкам, которые дерево подмяло под себя. В конце концов рабочие распилили тополь, а заодно и несколько деревьев поблизости. Потом покидали куски в самосвалы и уехали. Площадку отстроили заново, но Эмилия больше не водила туда детей, сама толком не зная, почему.

Эмилия лежала на своей узкой постели и прислушивалась. В углу комнаты спали дети, сбросив на пол мокрые от пота подушки. Простыни, которыми она их с вечера укрыла, также валялись у постелей. Эмилия им завидовала. Как единственная женщина в квартире, она не могла себе позволить спать в одних трусах и майке в одной комнате с… мальчиками. Она уже смущалась их, как мужчин. Уже два года, как вечером их мыл Макс, а не она. Ей было стыдно.

На окне умывалась кошка, шурша шерстью и время от времени причмокивая. Под окном хрипло гудела сигнализация – судя по звуку, аккумулятор у машины почти совсем сел. Но не это мешало ей уснуть.

Мешал Макс. Он ходил по квартире. Не включая свет, без всякой цели. Под его босыми ступнями жалобно скрипел старый паркет. Макс то стоял у окна, то проходил в угол, то садился на пол посередине комнаты и смотрел в одну никому неведомую точку немигающим взглядом. Его глаза светились, как у диких животных. И так он себя вел с тех пор, как Эмилия помнила. Мать его таскала к врачу. Ей сказали, что это лунатизм, иногда бывает, наверное, скоро пройдет. Не прошло. Тему мама развивать не стала, побоявшись, что психиатры упекут ее сына… куда следует. Она его стыдилась, но зла ему не хотела. Эмилия в детстве очень сердилась на нее за то, как она обращалась с Максом, но, когда выросла, стала ее понимать.

Макс ничего о своих ночных похождениях не помнил и никогда не вел себя агрессивно в то время, когда они происходили. Но как же Эмилия его боялась, пока он так ходил! На негнущихся ногах, с пустым взглядом, изо рта стекала слюна. Каждый раз она ожидала, что в таком виде его застанут дети. Как им объяснять? Что говорить?

В эту ночь он опять пошел. Обычно Макс беспокоил ее таким образом не чаще одного или двух раз в год. Было время, Эмилия даже пыталась вычислить, не связаны ли периоды его ночной активности с фазой луны или еще с каким-нибудь астрологическим или астрономическим фактом. Связи никакой не было. В конце концов, она стала напоминать себе героиню какого-нибудь третьесортного ужастика, подозревающую соседа в том, что он оборотень. Тогда она бросила заниматься всей этой мистикой.

Последние две недели он ходил каждую ночь. И до тех пор, пока Макс снова не ложился спать, Эмилия лежала в постели и тряслась от страха. За все эти ночи она заметила, что вышагивает он по квартире по одной и той же программе. Встает с кровати, делает два круга по комнате, останавливается перед одним окном, потом перед другим, идет в коридор, стоит там минут десять, потом уходит на кухню и стоит там еще минут двадцать, после чего ложиться обратно в постель и спит до утра. Что он делал на кухне, Эмилия не знала, а следить за ним боялась, в чем себе сразу чистосердечно призналась.

Иногда он что-то бормотал, но она боялась вслушиваться. Как-то раз прислушалась…

…Ей тогда было пять с половиной лет. Максу было почти двенадцать. Тогда они жили в этой же квартире вместе со своей матерью. Раньше жил еще отец, но после нескольких лет его беспробудного пьянства и драк, которых Эмилия почти не помнила, мать развелась с ним и выгнала из дома. Он тогда исчез куда-то, больше ни разу в их жизни не возникнув. И никогда больше с того момента Макс не упоминал о нем. Будучи ребенком, Эмилия много раз пыталась что-то вызнать об отце у брата. Тот отговаривался странными фразами. И только когда она выросла и сопоставила все замечания, брошенные Максом, то стала подозревать, что отец его постоянно бил. Мать работала на двух работах практически без выходных, Эмилией занимался только Макс. Он учил ее читать, готовил ей еду, водил на детскую площадку, которую сам ненавидел. Иногда только он странно замирал и смотрел в одну точку. Эмилия тогда боялась, сразу начинала теребить его, звала, шумела. Макс быстро приходил в себя и сразу просил ее не рассказывать матери. Она не рассказывала.

В тот вечер мама пришла особенно поздно. Макс читал Эмилии перед сном сказку про храброго зайца, потом они легли спать. Сквозь сон Эмилия услышала, как заскребли ключи в замке входной двери, потом шаги матери по коридору. Она даже хотела вскочить и побежать встретить ее, но ей хотелось спать. Мысль только успела родиться у нее в голове, а Эмилия уже опять заснула. Ее разбудил странный шум. Открыв глаза, Эмилия увидела косые лучи от фонаря с улицы, лежавшие полосами на полу, на мебели, на стенах и потолке. От них было светло. Мама еще не ложилась – через матовое стекло двери виден был свет в кухне. Тихо работал телевизор. Она не сразу заметила, что у кровати кто-то стоял. Эмилия уже хотела закричать изо всех сил, но успела остановить себя. Рядом с ней стоял Макс в одних трусах, босиком на вытертом до основания коврике. В свете уличного фонаря Эмилия видела все, как днем, только в странных серебристо-черных тонах. Макс стоял перед ней, как мраморная статуя из музея. И смотрел тем самым пустым взглядом. И что-то говорил. Эмилия испугалась. Он был, как страшный волшебник из сказки, говоривший заклинание. Макс продолжал бормотать. Эмилия прислушалась.

-Собака, - шептал Макс, - Собака…

В коридоре послышался шум, раздались звуки шагов. Через секунду дверь открылась, и на пороге появилась мама.

-Что у вас тут… - начала она, увидев Макса, стоящего у кровати Эмилии.

-Собака… Собаку надо… Собаку надо задавить! – последнюю фразу Макс проговорил громким голосом, так что мать очень хорошо разобрала, что он там сказал.

-Ты с ума сошел?! – взвизгнула она. От ее голоса Макс сразу подскочил, очнувшись, а Эмилия заревела в голос. И хотя брат тут же стал уверять маму, что ничего не помнит, она ему не поверила, решив, что Макс просто решил попугать сестру какими-то дурацкими страшилками. Кончилось это все скандалом. И только на следующий день, привлеченные шумом с улицы, они узнали, что случилось. Водитель машины, проезжавшей по дороге, пытался объехать собаку, выскочившую на дорогу. Автомобиль потерял управление и выскочил прямо на автобусную остановку, где было полно людей. Эмилия тогда, как завороженная, смотрела на залитый кровью асфальт. После этого Макс еще несколько раз выдавал что-то похожее, и каждый раз его бредовые фразы обретали смысл только после того, как все успевало произойти наяву.

Эмилия задремала, но проснулась, как ей показалось, сразу, как от толчка. Сев в кровати, она посмотрела в сторону раскладушки Макса. В свете от уличного фонаря было видно, что кровать пуста. С кухни доносился мерный топот – видимо, он вышагивал по кухне. В первый раз Эмилия решилась пройти за ним следом. Почему ей опять приснилась собака и та машина? Если бы можно было тогда разгадать его ребус, удалось бы спасти несколько жизней. Может, сейчас именно такой случай? Дрожа, как от самого сильного мороза, хотя стояла невозможная жара, Эмилия стала красться в сторону кухни.

Никто до самого конца так и не узнал, до какой степени свихнулся писатель Петр Кукушкин. Только потом, когда стало слишком поздно что-то менять, все наперебой принялись уверять друг друга, а в первую очередь самих себя, в том, что они с самого начала чувствовали в нем некую червоточину, гнильцу, несоответствие. Его произведения были насквозь пропитаны сексом, мерзостью, какой-то завораживающей грязью. Он считался очень модным. Особенно среди молодежи. Самого себя он называл «десидентом нашего времени». Все его произведения на самом деле преподносили читателям его любимую идею: Порочность (с большой буквы) есть производная от цивилизации. Не может быть Порочности без цивилизации, так как лишь цивилизация есть абсолютно необходимое условие для появления Порочности. В состоянии Дикости Порочность отсутствует, там есть только стремление к еде и размножению и больше ничего. Лишь в цивилизации рождается Порочность. Следовательно, цивилизация есть зло.

Идея считалась крайне передовой и модной. Кукушкина постоянно приглашали на разные тематические вечеринки и светские рауты, так как посетители и устроители таких тусовок считали его крайне забавным.

Он вполне подходил под героев своих книг. Среднего роста, не толстый, а какой-то жирный, сальный, с нездоровой кожей. Волосы у него были длинные, до плеч, редеющие, на затылке сквозь эти вечно сальные патлы просвечивала розоватая шелушащаяся кожа. Обрюзгшее раньше времени лицо отражало, казалось, все пороки, о которых он писал, вызывая желание у большинства людей помыть руки после встречи с ним. Одевался он крайне дорого: рубашки и костюмы из модных бутиков, замшевые ботинки, золотые перстни на руках, толстая золотая цепь на шее. Только рубашки его были вечно с засаленными воротниками, пиджаки мятые и в каких-то странных разводах, как будто ими перед этим пол мыли. А ботинки выглядели так, как будто ему кто-то постоянно по ногам ходил.

Когда он изъявил желание пропиарить свою новую книгу, дирекция «Империи Гутенберга» с радостью согласилась. У них давно с ним уже было, как принято говорить, «плодотворное сотрудничество». Кукушкин постоянно устраивал там не только презентации своих книг, но и встречи с читателями. Однако теперь он предложил кое-что новенькое.

Закрытая презентация. Только приглашенные избранные и пресса. Особенный формат. Он поставил очень жесткие условия. Если бы не лето и не сезонный спад продаж, магазин, скорее всего, отказался бы. Он хотел получить для презентации целый зал. Чтобы зал был недоступен для посетителей, чтобы Кукушкин сам его подготовил для презентации. Чтобы там не было ни одного работника магазина или охранника. Ему не должны были мешать ни при каких обстоятельствах. Также магазин не мог выступить против списка тех, кого он хотел пригласить. При этом Кукушкин кроме оговоренной в договоре с магазином суммы предложил директору магазина лично такие деньги за разрешение распоряжаться в одном зале несколько часов, что тот согласился, особо не думая. За такие деньги вполне можно было разрешить этому извращенцу делать то, что он хочет.

Вдоль еле ползущей пробки пробирались пешеходы – все потные, с темными пятнами на спинах и подмышками, с мокрыми волосами, из-под которых стекали капли, оставляя на посеревших лицах и шеях чистые дорожки. Метеорологи заявляли, что во всем виноват блокирующий антициклон из Африки, и когда он сдвинется с места, затруднялись ответить. По ночам была жара за тридцать, спать было невозможно, под утро удушливую сауну сменяло пекло, как бешеный зверь, накидывавшееся на город. Асфальт напоминал пластилин, на нем оставались отпечатки от автомобильных колес и от женских шпилек. Трава на газонах куда-то как будто пропала, ее заменила серая, как цемент, пыль. Люди ходили чуть ли не голые, даже самые стеснительные уже давно наплевали на то, как выглядят в майках и с голыми ногами. Холодильники в магазинах были забиты бутылированной водой и пивом. При этом все равно и то и другое при покупке было противно теплое, ведь разбирали бутылки так быстро, что, положенные перед продажей в холодильник, они просто не успевали остывать. Прижимистые, но сердобольные, горожане выходили в свои дворы и поливали деревья и кусты под своими окнами, а для бродячей живности оставляли миски и кастрюли с водой.

Кондиционеры работали без перерыва, хотя самые дальновидные старались держаться от них подальше – никому не может пойти на пользу мгновенное изменение температуры с 40 до 21 градуса. Недальновидных тоже было немало, и город бил все рекорды по количеству случаев воспаления легких. Кое-где в конторах руководство даже сокращало рабочий день, особенно там, где кондиционеров не было вовсе.

Недели три вообще не было ни дуновения, только жара постепенно и неуклонно усиливалась, но к концу июля к жаре присоединился еще и ветер. Сильный, порывами, он гнал целые тучи пыли и мусора, но на дуновение это не было похоже. Скорее напоминало то, как открыть духовку, разогретую до максимума. Этот жуткий суховей покрывал всех пылью и песком, казалось, неся дуновение ада. И чем больше времени проходило, чем сильнее солнце жарило город и людей в нем, тем больше поговаривали о том, что это не совсем нормально. Это не просто жаркое лето.

Огромная плазменная панель, странно искажая формы, показывала новости. Кукушкин их ненавидел, но уж если по какой-то причине появлялся у телевизора во время новостного выпуска, то смотрел его до самого конца, до прогноза погоды. Война, конфликты, коррупция… Про другое не рассказывали. Сам писатель в драной заляпанной майке сидел за столом и щелкал пультом, переключая каналы, сам не зная, зачем. Надо же. Самый большой и дорогой пакет каналов – а показывают все одно и то же. Остановившись на том же новостном канале, какой и был, Кукушкин бросил пульт на стол и потянулся за сигаретами, но в последний момент отдернул руку от пачки, остановив себя. На экране появилась картинка огромного пожара. Где-то за рубежом воинствующие фанатики подожгли какое-то правительственное здание. Исчезает символ государственности и порядка. А может, не исчезает? Разве не перестало это здание быть символом порядка, раз его сжигают? Может быть, как раз сожжение его – есть новый символ?

Картинка сменилась, начались анонсы всяких фильмов и сериалов. Что-то про маньяков, про полицейских и женщин-патологоанатомов. Другие фильмы уже давно не снимали.

Пошла реклама. Счастливые дети со счастливыми родителями играют в парке, попивая какой-то витаминизированный напиток. Вы еще таких поищите. В лучшем случае, родители будут сидеть на парковой скамейке и яростно тыкать в свои планшеты, пока дети бегают вокруг. А обычно вся семейка тычет в гаджеты. Каждый член семьи – в свой. В общем, проводят вместе время.

Кукушкин, не мигая, смотрел в экран, и в голове его роились мысли. Он вспомнил, как прошлой весной вот так же сидел на кухне перед телевизором…

…Та весна была мерзкая. Морозы стояли такие, что, казалось, за окном январь. А ведь был конец марта. И снег. Он шел каждый день, заваливая и заваливая дороги, крыши, машины. Солнца не было видно вот уже несколько недель, вместо него над городом висела бесконечная черно-серая пелена. В то утро его разбудил телефонный звонок. Телефон надрывался в кармане джинсов, которые Кукушкин накануне швырнул рядом со кроватью, перед тем, как лечь спать. Сначала он думал, что у звонившего скоро лопнет терпение, но звонки продолжались. Морщась от головной боли, Кукушкин вылез из-под одеяла и, ежась от холода, стал шарить в темноте по полу, ища штаны. Те не находились. Петр упорно не включал свет – так голова точно заболит еще сильнее. Телефон буквально резал мозг своими громкими трелями. Наконец, пальцы наткнулись на джинсы, но прошла чуть не минута, пока Кукушкин смог найти нужный карман и вытащить гаджет наружу.

-Да?

Э