Любовь в Лопухах

Успел. Поймал. А в ответ ни «спасибо», ни «здрасьте».

Любка шипела рассерженной кошкой и сверкала сердито глазищами, уверяя меня, что у нее все было под контролем.

Ага-ага. Охотно верю.

Ну она с детства отличалась особым умением влипать в неприятности.

Но как-то с возрастом фляга у нее свистеть стала не по-детски.

И на этом «знакомство» стоило бы закончить. «Развестить» тут же по-быстрому, вернув себе гордое звание холостяка.

Вертелся в башке еще один варик: обложить обломщицу по матери и оставить разбираться со всем одной.

Но я ж типа джентльмен.

Слово теть Зине дал. Помощь обещал.

И теперь стою и гляжу в глазищи серые, обрамленные пушистыми ресницами, и не знаю, чего больше хочется.

Взять и отшлепать еще разок по круглой жопе?..

Красивая зараза. И это я уже не про Любкину задницу.

Фигурка ладная. Со всеми выпуклостями и впуклостями.

Губешки, реснички, щеки с нежным румянцем… тонкие запястья и сами пальчики тоже тоненькие, но цепкие.

Хрупкая статуэтка с облаком светлых волос.

Язык, правда, без костей, но ему можно найти другое – более подходящее по случаю сорванного траха – применение.

Или поцеловать?..

Губы у Любы очень выразительные. Пухлые, розовые… зовущие.

Особенно, когда она не поджимает их недовольно в куриную гузку.

– И вообще, чего ты здесь торчишь? – Люба задирает нос и снова пытается встать на носочки.

Забавная.

– Зашел поблагодарить за сорванный трах, – говорю, а сам гипнотизирую ее рот.

– Не за что, – ершится. – И вообще, впредь удовлетворяй свои инстинкты подальше от меня…

– О, не сомневайся, Очкастая, в следующий раз тебя не приглашу… – Я снова называю ее этим дурацким прозвищем.

Ну нравится мне, как она каждый раз вспыхивает, стоит назвать ее очкастой.

В ответ ее глаза мечут молнии, а на щеках расцветает румянец.

Дразнить же не запрещено?

Налюбовавшись, придвигаюсь ближе.

– Но если захочешь присоединиться, знаешь, где меня найти…

И снова пялюсь на ее губы.

Или сначала поцеловать, а потом отшлепать?

А между этими событиями вставить немножечко кайфа для младшенького, который от моих неожиданных фантазий зашевелился в штанах.

– Размечтался! – В момент моих пошлых размышлений Люба как раз облизала губы. Быстрым движением, едва ли осознавая.

И я, как додик, залип на них. Представляя, выкручивая фантазию на максимум.

Вот я резко сокращаю расстояние между нами до куцых миллиметров и сразу приникаю губами к губам.

Люба тихо ахает, приоткрывая рот, и я тут же пользуюсь лазейкой.

Толкаюсь языком, сплетаюсь с ее, чувствую вкус и дурею от него. Почему-то Люба пахнет клубникой, которую я с детства терпеть не могу.

Но сейчас это кажется правильным. Она пахнет умопомрачительно: сладко, нежно.

Когда Люба со стоном обнимает меня за шею, даю волю рукам.

Глажу все ее выпуклости, сминая, вдавливая в себя. Задираю выше платье… оно мешает мне ощутить гладкость кожи… ощутить всю Любовь.

Ее имя, как и вкус клубники, самое подходящее из всех. Хочется вылюбить со всем усердием и не раз…

Она тихо стонет в ответ, жмется сильнее, ближе.

Предлагает себя, позволяя целовать ключицы и верх аппетитной груди.

И мне окончательно рвет башню.

Я подхватываю ее как пушинку и вжимаю в стену. Целую теперь жадно, напористо, прикусывая нежную кожу на шее, намеренно оставляя на ней отметки.

Люба одной рукой помогает мне расправиться с молнией джинсов…

Нетерпеливо стаскиваю с нее колготки, следом ее трусики рвутся с громким треском, и она удивленно ойкает.

– Я куплю тебе другие, – шепу между поцелуями, упираясь лбом в ее.

Стояк каменный. Больше не выдержу.

Смотрю в невероятные глаза и одним толчком направляю себя внутрь…

– Ты не знаешь, что у меня в мечтах… – говорю, едва удерживая себя на месте.

В своей голове я жестко тараню Любу, и ей это нравится.

В реале же я просто молча ухожу, оставив Тишину в недоумении, а себя без «сладкого».

Боец оттопыривает ширинку до боли, а у меня уже зреет план.

Укрощение строптивой по-лопуховски?

Почему бы и да!

Глава 18. Галина Зинаидовна

Любовь

– Нет, ты представляешь, какая злая шутка мироздания: сорваться за город – почти спонтанно – и встретить здесь Морозова! Да еще и в чем мать родила! Ы-ы-ы… где же я так провинилась? – тяжко вздыхаю и делаю глоток вина.

Мой единственный собеседник согласно хрюкает и аристократично пускает из носа соплю.

Мурка, забившись на печь, взирает на интервента с поистине кошачьим презрением.

– Наверняка сидит у себя… довольный… в тепле, а я тут в ледышку превращаюсь! – Кручу в руке бокал и зябко поджимаю ноги в вязаных носках.

Кинг, чувствуя мое паршивое настроение, тихонько портит воздух, свернувшись компактным клубком на своей лежанке.

– Да, тебе-то заботливая мамуленька все захватила, – укоряю пса и едва не разливаю остатки вина на пол. – Игрушечки взяла, миски, еду… и даже про спальное место не забыла… Ик!

Икота нападает на меня внезапно, и мне приходится прервать свой обличительный монолог, чтобы отдышаться и передать эстафету Федоту.

– С Федота на… Ик! Якова. С Якова… Ик! Да что ж такое-то! – рассерженно поправляю теткины очки. – Иди к Морозову, чего ко мне прицепилась?!

Воги, не пережив встречу с морозовской пяткой, лишились одной дужки и линзы.

Громко чихнув, решаю напялить на себя шубу, чтобы согреться. Но сырой ворот противно холодит кожу, и я с тяжелым вздохом возвращаю вещь на место.

– А вот если бы у нас был интернет, я бы сейчас погуглила, как растопить древнюю печь, и у нас было бы тепло, – бубню себе под нос, стаскивая с вешалки теткину дубленку непонятного цвета.

Где-то под потолком он наверняка был. Но после демарша табурета я не рискнула залезть на чердак.

Спасать-то в этот раз некому.

И печь топить тоже.

Все мои три попытки добыть огонь с треском – а точнее с жиденьким дымком – провалились.

Мельком глянув в зеркало, едва не фыркаю. Видок у меня бомжеватый.

Пальто – грязное и с разорванным на плече рукавом – явно встретило не один апокалипсис на своем пути и теперь доживало свой век, мечтая поскорее оказаться на свалке.

Зато я наконец стала отогреваться.

Градус с вине сделал свое коварное дело – взгляд слегка расфокусировался и поплыл, мышцы налились тяжестью, а язык, кажется, распух.

Едва не загремев на пол, я уставилась на стену.

Куча грамот в рамочках и даже какие-то вырезки из газет. Одна даже с фотографией.

Приглядевшись повнимательнее, я узнала в толпе людей свою тетушку.

Она стояла почти в центре, счастливо сжимая в одной руке какой-то кубок, а в другой… курицу?

Я озадаченно протерла линзу.

Ну точно! Курицу!

«Очередная победа нашей землячки на ежегодной ярмарке и призовое место «Лучшая несушка», – гласила передовица.

Резко вспомнив, что обещала тетке кормить птицу, я зачем-то пошла в сени.

Через них легко можно было попасть сразу на крытый двор, где в специальном закутке зимовали куры.

При свете лампочки те завозились на насестах, хлопая крыльями.

– Ч-ч-ч, – зашипела я, едва не задев макушкой лампочку, – рано вам просыпаться!

Петух глянул на меня особо недобро, и я поспешила ретироваться в дом, но в последний момент зацепилась взглядом за что-то блескучее.

Голубая розетка из атласной ленты с цифрой «1» была заботливо повешена на гвоздик аккурат над гнездом, в котором восседала толстая черная курица.

Вид она имела такой важный, что сразу становилось понятно, кто здесь царица.

Чуть ниже была приделана табличка с именем.

Пробежав по ней глазами, я прыснула от смеха.

Куры заполошно заквохкали, а Галина Зинаидовна – признанная чемпионка по скоростной кладке яиц – посмотрела на меня уничижительно.

Захлопнув курятник и выключив свет, я вернулась в дом.

Внутри все еще бродил смех вперемешку с алкоголем.

Эта Галина точно не могла напечь мне пирогов и истопить баню.

Забираясь в постель, прихватив для тепла Кинга, я пьяненько прокручивала в голове события дня.

При воспоминаниях о голом Морозове мне вмиг стало жарко.

Ну каков же нахал! И ни капли стыда за свою выходку! Мало того, что потаскун, так еще и торчать будет под самым носом.

А у меня роман! И Эдвард с Матильдой! И куриный отряд во главе с Галиной Зинаидовной!

«Так что, кыш из моих мыслей!»

Утомленная внутренними разборками с Морозовым, я не заметила, как провалилась в сон.

Глава 19. Фенисимка

Демьян

– Жениться тебе надо, Демьянушка.

С улыбкой смотрю на Анну Никитичну, которую все давно по привычке зовут БабНюрой.

– Зачем жениться, БабНюр? Я и один неплохо справляюсь.

Укладываю последние поленья так, чтобы ей удобно было достать, а самое кривое распускаю на щепу.

– Такой хозяйственный… рукастый! Да я б сама за тебя пошла, будь мне годков двадцать!

– Да я вас и такую возьму, БабНюр! – Смахнув пот со лба, подмигиваю ей, и она смеется.

Заливисто, легко. И правда, как девчонка.

– Да куда тебе такая старая кривая кляча? Нет, такого жеребца надо к достойной кобыле пристраивать…

– Что ж своих кобылок не сватаете?

– Окстись! – Машет суетливо ладонью и поправляет шаль. – Одни овцы у меня. Безмозглые. Там пастух нужен, чтобы эта отара не разбрелась…

Почтенная Анна Никитична разменяла уже девятый десяток, а ум и язык у нее все такие же острые.

Овцы у нее действительно есть. Но сейчас она вряд ли говорила о них.

Прибираю за собой мелкий сор, аккуратно ссыпаю щепу в небольшой лоток.

Оглядев небольшую кухоньку, у разболтанной дверцы шкафчика подтягиваю петли, выравниваю.

Здесь же меняю лампочку в плафоне. Патрон едва ли не крошится у меня в руках.

– Тут бы другой поставить, БабНюр, – киваю наверх. – Найдется патрон новый?

– А и найдется! Чего бы ему не найтись! – Анна Никитична скрывается в комнате и возвращается с небольшой коробкой.

– Глянь тут, Демьянушка…

– Мхм.

Обесточив, быстро меняю патрон.

Ну вот, другое дело.

– Принимай работу, хозяюшка!

– Ой, спасибо тебе, сынок. Руки у тебя золотые!

Некстати вспоминаю, что сегодня пришлось эти золотые руки с утра приложить к стоящему колом члену… потому что снилась мне одна зараза.

До сих пор в ушах ее горячий шепот: «Еще, еще-е-е».

Губы помнят ее вкус – та самая клубника. Под пальцами податливое сливочное тело, отзывчивое, дрожащее от удовольствия…

Сон был настолько реальный, что я едва не кончил.

Проснулся с долбящим пульсом в ушах и сводящим с ума ощущением приближающейся разрядки.

А главное, один.

И почему-то именно это мне не понравилось больше всего.

Захотелось вдруг, чтобы рядом была тонкая девичья фигурка, чтобы голова лежала на моем плече, а ладошка с аккуратными пальчиками покоилась на груди. Прямо над сердцем. И чтобы можно было безнаказанно впиваться в сочные губы, требуя повторить то, что мне приснилось.

Мда.

Какая только фантазия не придет в голову, особенно после вынужденного полугодового целибата.

Но отчего-то лезет в ту самую голову не рандомная красивая девка, а соседская девчонка, с которой в детстве мы постоянно задирали друг друга.

И хочется… хочется мне вполне определенную девушку.

И для этого даже не надо жениться.

Хмыкнув, собираю инструмент.

– А кто там приехал к Михалне? – расставляя на столе чашки и розетки с вареньем, Анна Никитична поглядывает в окно.

Стянув из тарелки пышный горячий оладий и закинув его в рот, невнятно отвечаю:

– Люв-в-а.

– Неужто Людка к матери явилась?! Ни стыда, ни совести ведь!..

– Да не-е-е, БабНюр. Не Люда. Люба. Любовь, - поправляюсь.

– Племянница, что ли?

– Мхм. Она самая.

– Это которая такая конопатая и вечно рыдала? – прищурившись, вспоминает Анна Никитична.

– Не, БабНюр. Это Анжелика Станиславская, ее подружка. Она любила поныть…

– А-а-а, Люба! Тощенькая такая, в очках! Все время за тобой бегала!

Едва не выплевываю чай.

Любка, конечно, была тощей, и с очками не расставалась… но если и носилась она с кем, так это с Ликой.

– И как она?

С ебанцой, но мне зашло.

Но вслух отвечаю дипломатично:

– Выросла.

Округлилась где надо. Язычок остренький заточила. В сны мои проникла…

Ух, я б ее… ё б ее…

Ухмыляюсь своим мыслям.

– Сто лет ее не видела, – лукавит БабНюра. – Надо будет дойти… проведать по-соседски. Может помочь чем… У Зинки там курей целый двор…

– О, нет-нет. Не нужно помогать! – качаю головой, в которую только что пришла идея.

– А чего такое? – БабНюра озадаченно теребит кисти шали, а потом ее глаза распахиваются. – Только не говори, что она из этих?!.

Из каких?

– Из сек… секс… – тьфу ты, простихоспади! – сектанток!

Ну, насчет секса не уверен.

Тишина морозится так, будто у нее его вообще никогда не было.

А вот с остальным.

– Не, БабНюр, никаких сект!

– А чего ж тогда?

– Там все хуже…

– Да чего хуже этих нехристей может быть? – всплескивает она руками.

– Сама она все хочет делать. Помощь никакую не желает принимать.

Пожевав губами, БабНюра подпирает ладонью морщинистую щеку и тяжко вздыхает.

– Фенисимка, что ли?

Едва не заржав, как конь, киваю.

– Она самая.

– Ты гляди, что ж делается-то… Вот же бестолочь какая… – тихо бормочет БабНюра, а потом переводит взглядна меня.

– Видала я, чего они там… эти фенисимки делают. Внучка тут тоже заявила, что из этих… Волосы остригла, подмышки не бреет и зеленкой выкрасила. Мать чуть до инфаркта не довела. А младшая хвост к жо… к заднице прицепила и на руках ходит, как собака. Дурищи, простихоспади! Отец обеим ремня всыпал, вроде попустило… Но одно всё - следить надобно!

Да уж. Не знаю, что хуже.

Шиза или эти модные феминистки и квадроберы.

Шизиков хоть лечить можно, а с этими, что делать? На всех ремней не напасешься.

Хотя я вот вчера отлично ладонью дурь из одной бешеной курицы выбил.

– Мой тебе совет, Демьян! Пригляди за Любкой-то! Не дело это. Пропадет же девка! Направь как-то, подскажи…

– Не переживай, БабНюр. Все будет хорошо.

И направим, и подскажем… и терапевтических звездюлей выпишем, чтобы ни капли зеленки на коже, ни хвоста в жопе не было.

С тарелкой оладьев иду к себе. Бросаю взгляд на соседские окна.

Сама справишься, говоришь?

Ну-ну.

Где там мой топор?..

Глава 20. Ромашка и Чудо-Юдо

Любовь

Особый вид удовольствия – проснуться позже головной боли.

Ты едва осознаешь на каком свете – том или этом, – а она уже туточки. Ждет.

Только полная дура откушает винца на ночь, не обеспечив себе достойное погребение на утро. Потому что помирать от похмелья будет знатно.

Могу. Умею. Практикую.

Тру пальцами пульсирующие виски в надежде изгнать противную мигрень, но тщетно.

Во рту будто забыли грязный кошачий лоток… с месяц так.

А еще невыносимо хочется пить.

Кое-как собрав себя в кучу, выбираюсь из кокона одеял, который мне удалось свить, чтобы не отморозить себе пятки.

Половицы ледяные.

Ну просто guilty pleasure какое-то!

Кинг уже ждет меня у самой двери, нетерпеливо пофыркивая и намекая, что хороший мальчик скоро уступит место плохому, если его не выгулять.

– Давай ты сегодня на самовыпасе? – каркая как ворона, выпускаю пса на прогулку, а сама мечтаю убиться об стену.

Ну вот кто, кто меня вчера утянул в пьяное after party после эпичной встречи с Морозовым?!

У-у-у. Даже волосы болят!

Срочно обезболу… или яду мне!

Напившись ледяной воды, собираю взлохмаченные волосы в гульку и иду разбирать чемодан.

Ни аптечки, ни кофе я не взяла.

Озадаченно зависаю, пытаясь понять, как могла допустить такой факап.

Ааа, точно!

Я же взяла с собой три своих самых удачных романа! На случай, если вдохновение мое сдохнет в тяжких муках.

– С каждой минутой без дозы кофеина эпично сдохнуть грозит только мне, – хриплю и, едва не плача, иду ставить чайник.

Чай россыпью легко находится в одной из жестяных баночек, в рядок выставленных на полке.

Все они подписаны. Моя, например, так и гласит «чай».

У тети Зины с этим всегда было строго.

Перебирая зачем-то остальные, неловко задеваю крайнюю.

С грохотом она падает на пол.

Кошка, до этого мирно дремавшая на холодильнике, подскакивает на добрый метр и пулей слетает вниз.

Задевает пакет кошачьего корма, тот вдруг рвется, и все его содержимое рассыпается по полу.

– Звездец! – вырывается у меня, а еще парочка сочных ругательств.

Мда, Люб. Создать хаос за секунду – талант! Его точно не пропьешь.

Слышу в сенях недовольное сопение Кинга и ответный рев Мурки.

Черт! Этот ушастый пылесос сейчас сожрет тут всё.

Хватаю упавшую банку – удачно пустую – и со скоростью 2х начинаю в нее запихивать сухой корм.

Кинг через минуту подключается к процессу.

И сколько бы я не шикала ему «нельзя», этот бездонный обжора все равно успел полакомиться халявной дармовщинкой.

Поставив банку на стол, я отругала пса и решительно заменила чай на ромашку.

– Никаких нервов не хватит! – вдыхая специфический запах, усаживаюсь за стол.

Так. Надо успокоиться. Подышать, например.

И я медитативно дую на чашку с отваром, а потом пью мелкими глоточками.

Морщусь от вкуса.

Ромашка полезна. Особенно, если ее употреблять прямо с корнем!

Прикрыв глаза и абстрагируясь от звона в голове, составляю список дел на сегодня.

Итак.

Во-первых, раздобыть обезбол.

Есть же тут аптека? Наверняка есть.

Во-вторых, купить кофе.

Без допинга моя головушка не варит и генерировать горячий сюжет отказывается.

Вряд ли здесь найдется хорошая кофейня, но я уже согласна и на растворимый суррогат!

В-третьих, необходим интернет.

Без любимых сериальчиков я здесь загнусь, а без гугла не растоплю печь и околею.

Включив ноут, быстро убеждаюсь, что в зоне поиска есть точка доступа. И сигнал неплохой, значит, это где-то рядом…

Палец зависает над кнопкой, когда я пробегаюсь глазами по названию вайфая.

«Morozko».

Серьезно, что ли?!

Бросаю взгляд в окно на громадину соседского дома.

– Тепло ли тебе, девица? – кривляюсь, посылая соседу «лучи добра». – Тепло, батюшка. Тепло, Морозушка… задница так и полыхает, из космоса видать!

Азартно клацаю по кнопке «Подключиться», умоляя Вселенную, чтобы у соседа не было не только мозгов, но и пароля на вайфае.

Но мироздание сегодня глухо к мольбам одного замерзающего автора, и в окошке с вводом пароля издевательски перемигивается курсор.

Из вредности перебираю сначала цифры, потом сочиняю парочку ругательств, но доступ к сети так и остается закрыт.

– Ну и черт с тобой! – рассерженно шиплю и захлопываю крышку ноута.

В-четвертых, выяснить у местных, что у них тут за связь.

В-пятых, раздобыть себе завтрак!

Ой!

Совсем забыла!

В курятнике митинг.

Куры недовольно хлопают крыльями и крутят головами, будто выговаривая мне за вынужденную голодовку.

Быстро высыпав зерно вперемешку с какими-то добавками, проверяю опустевшие гнезда.

Галина не спешит присоединяться к своим. Смотрит на меня из-под нависшего гребня, и чудится мне в ее взгляде неодобрение.

– Не жадничай, Галюша, я всего три штучки украла, – с извиняющейся улыбкой говорю ей и тяну руку. – У тебя там есть что-то для меня?

В ответ получаю чувствительный удар клювом и отдергиваю пострадавшую конечность.

– Ай! Какие мы нежные!

Из добытых яиц быстро делаю себе омлет и таки завариваю чай вместо ромашки.

Не донеся вилку до рта, бросаю взгляд в окно и удивленно задираю брови.

Это что за Чудо-Юдо?!

Глава 21. Морозостойкий лопух и не только

Любовь

Приглядевшись, опознаю в вечнозеленом растении лопух.

Лопух в январе! Ха!

Я бы подумала, что у меня глюки, но лопух и не думал исчезать.

Он стоял, гордо расправив мясистые листья, и плевал на то, что вокруг снег и мороз.

– Боже, чем они тут землю обрабатывают, что здесь лопухи не дохнут? – пробормотав это, делаю глоток чая и едва не выплевываю обратно.

Из-за угла соседского дома неспешной походкой выходит Морозов с голым торсом и топором в руке.

Озадаченно наблюдаю, как он подтаскивает к тому самому ГМОшному лопуху какие-то бревна… а потом начинает их рубить.

Никогда не думала, что это простое действие можно превратить в увлекательную сексуальную фантазию.

Уверенными, отточенными движениями Демьян подхватывает полено и крепко фиксирует его.

Замах – и топор со свистом рассекает воздух, точно и безжалостно впиваясь в дерево.

Звук удара эхом разносится по двору, щепки разлетаются в стороны, а мое глупое сердце сбивается с ритма.

Говорят можно бесконечно смотреть на три вещи: воду, огонь и чужую работу.

Ох, отстаньте от меня все!

Кажется, я только что поняла, что готова добровольно отказаться от еды и сна.

Лишь бы смотреть на то, как с каждым коротким замахом и точным ударом топора перекатываются мышцы на широкой спине Морозова.

Пытаюсь не пялиться на его плечи, но не могу отвести взгляд. Он как намагниченный скользит по загорелой коже рук со вздутыми венами, по грудным мышцам, «перышкам» косых и кубикам пресса. Продолжаю путь по темной дорожке волосков – от пупка и вниз…

И вдруг как ошпаренная отвожу свои бесстыжие глаза, залипнув на слегка выпирающем бугре в штанах.

Черт!

Сжав в руках чашку с остывающим чаем, отворачиваюсь.

Нафиг мне сковородка? Я же могла пожарить себе яичницу прямо на щеках!

Ритмичный стук топора прекращается, и я, не выдержав, снова приникаю к окну.

Морозов ловко складывает поленья, а потом зачем-то приносит ведра.

Еще не до конца понимая, что он задумал, я как завороженная слежу за тем, как Демьян снимает ботинки и берется за резинку спортивных штанов…

– Ну ты же не будешь тут голым расхаживать… – шепчу, но быстро прикусываю язык.

Потому что это же Морозов!

Он и стыд – понятия не совместимые.

Стащив штаны и явив миру подкаченный голый зад, Морозов подхватывает одно ведро с водой и выливает себе на голову.

Он дома не мог помыться, что ли?

Но, когда от его тела валит клубами пар, до меня как до утки доходит – он обливается ледяной водой.

Забывшись, делаю глоток.

Фыркая и ухая, Демьян тянется за вторым ведром, и, ловко его опрокинув, разворачивается ко мне.

Чай попадает не в то горло, и я громко с надрывом откашливаюсь.

Боже!

Восставший член Морозова приветственно качается в мою сторону.

А сам Демьян, смяв в руках снежок, запуливает его прямиком в мое окно!

Ай! Дергаюсь и выливаю на себя остатки чая.

Досадливо морщусь.

Откуда он вообще знал, что я здесь стою и за ним подсматриваю?

Еще и улыбался при этом так шкодливо, будто ему это было точно известно.

– Пошляк! – фыркнув, отворачиваюсь и прикусываю губу.

Перед глазами до сих пор стоит морозостойкий причиндал Морозова, который переплюнул по упорству даже лопуха-мутанта.

– Да ты просто мастер пикапа! – ворчу, собираясь и раз за разом промахиваясь мимо рукава.

Главное, не забыть вставить в роман сцену с топором.

Глава 22. Невинно насаженная

Любовь

В единственном на всю деревню магазине мне удалось разжиться быстрорастворимым кофе 3-в-1, пачкой сосисок и упаковкой яиц.

После утренней порции презрения от царицы Галины моя прыть по сбору яиц поубавилась.

А еще мне подсказали к кому можно обратиться с погнутой шпилькой.

– Сосед ваш, дед Митяй, у нас на все руки мастер! Особенно, когда не пьет.

С этими ценными знаниями я пробиралась через сугробы к следующему обязательному пункту своей одиночной программы.

Голова все еще раскалывалась, а роман больше не мог ждать.

На удивление в аптеке из посетителей обнаружилась только одна бабуля-одуван.

Обрадовавшись, я пристроилась за ней, но быстро сдулась, увидев внушительный список лекарств.

Женщина по ту сторону прилавка тоже бросила взгляд на мелкий убористый почерк, тяжко вздохнула и рыкнула:

– Ты где там прохлаждаешься?! Работать за тебя кто будет?

От этого зычного голоса подскочили и я, и бабка.

– Иду-у, – прозвучало недовольно где-то из-за стеллажей.