Маша и Медведев. Постельный режим (не) предлагать

— Почему нельзя? — его шёпот обжег моё ухо, густой и вязкий, как патока. — Потому что я твой куратор? — Он отстранился на дюйм, и его глаза, привыкшие к полумраку, отражали тени и озорные искры. — Или потому что... — он сделал театральную паузу, — ...двери могут открыться?

Ирония судьбы оказалась злой и стремительной. Его слова ещё висели в воздухе, когда лифт громко щелкнул, будто кто-то выключил свет прямо у нас над головами. Загудел мотор, и яркий, почти хирургический свет ламп вспыхнул под потолком, ослепляя после темноты. Двери с громким шипением разъехались в стороны, обнажая стерильный, коридор пятого этажа, залитый холодным светом.

Мы застыли, как два вора, пойманных на месте преступления. Всего в двух шагах друг от друга. Воздух между нами был густым от нашего прерывистого дыхания. Моя блузка съехала с одного плеча, обнажая тонкий ремешок майки. Его халат был расстёгнут, и под ним мятая дорогая рубашка, воротник которой я, кажется, успела помять своими пальцами. На его губах – смутный розовый след моей помады. А мои волосы… они, наверное, выглядели так, будто по ним проехался каток.

— Александр Алексеевич! А вот вы где! Опять в бумагах закопались? – раздался впереди нас жизнерадостный, громкий голос. Прямо перед нами как по команде режиссёра плохой комедии, стояла толпа – медсёстры в в белых халатах, пара ординаторов, студенты-практиканты. Они несли коробки, обёрнутые в блестящую бумагу, и несколько букетов. Впереди всех – старшая медсестра Тамара Ивановна, с лицом, сияющим как новогодняя гирлянда. – С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, дорогой наш!

День рождения. У него?

Мир на секунду остановился. Я увидела, как в его глазах, ещё секунду назад тёмных от страсти, мелькнула молниеносная цепочка: шок, раздражение, мгновенная оценка обстановки.

И затем, включилась та самая, ледяная профессиональная маска. Он был первым. Одним плавным, почти незаметным для непосвящённого движением он поправил мою блузку, застегнув ее на верхнюю пуговицу. Другим движением привёл в порядок свой халат. Большой палец незаметно провёл по уголку своих губ, смазав и стерев след помады. Всё заняло не больше двух секунд.

— Спасибо, Тамара Ивановна, – его голос прозвучал абсолютно ровно, спокойно, с лёгкой, дежурной теплотой. Он сделал шаг из лифта, и между нами тут же возникла дистанция. Он даже не взглянул в мою сторону, будто я была частью интерьера, неодушевлённым предметом.

— Да иди ты сюда, именинник! Весь отдел тебя ищет! — Тамара Ивановна впихнула ему в руки огромный букет белых роз и гербер. — Торт в ординаторской стынет! Свечи не жгут, пока виновника торжества нет!

Меня, оглушённую и растерянную, буквально вытолкали из лифта нахлынувшим весёлым потоком.

Я стояла в стороне, тупо поправляя уже застегнутую блузку, пытаясь пальцами распутать волосы, чувствуя, как жар стыда и возбуждения медленно спадает, оставляя после себя ватную пустоту и лёгкое головокружение.

Он уходил в толпе, его белый халат мелькал среди других, его спина была прямой и неприступной. Казалось, того, что было секунды назад, и не было вовсе. Была лишь моя галлюцинация, вызванная усталостью и стрессом.

Весь день отделение гудело, как растревоженный улей. В ординаторской действительно царил праздник. На столе красовался огромный торт, украшенный шоколадными скальпелями и сахарной надписью «Самому острому уму и ловким пальцам». Пахло шоколадом, свежей заваркой и радостью.

Медведев стоял в центре, всё так же слегка отстранённый, но вежливый. Он принимал поздравления: коробку с дорогими запонками в виде скрещенных скальпелей, кожаную папку для документов, стильную ручку. Аккуратно разрезал торт на ровные куски, раздавая их всем желающим.

Я забилась в самый дальний угол, за чашкой чая без сахара, пытаясь стать невидимкой. Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Ни одним намёком, ни одним взглядом не выдал, что между нами что-то произошло. Это было невыносимо. Это было даже хуже, чем если бы он подошёл и при всех устроил разнос. Это равнодушие заставляло сомневаться в реальности утра. Может, мне и правда померещилось?

Когда смена уже подходила к концу, и я, морально истощённая, собирала вещички, чтобы тихо слинять, он поймал меня. В самом неудобном месте – у поста медсестёр, где я вносила последние данные по пациенту в журнал. Хорошо, что там никого не было, а то бы со стыда сгорела.

Тень легла на разлинованные графы, перекрыв свет. Я подняла голову.

Передо мной стоял Медведев без халата. В той же серой рубашке, но с расстёгнутым верхним воротником. На манжетах поблёскивали новые запонки – те самые, серебристые змейки. От него пахло теперь не только его парфюмом с нотами сандала, но и сладковатым шоколадом.

— Красавина, – сказал он тихо. Не «Маша», как в лифте. Снова формальное «Красавина». Но его глаза… В них не было утреннего льда. Там было что-то плотное, сфокусированное, как луч лазера. Он ждал.

— Александр Алексеевич? – я прочистила горло, и голос прозвучал неестественно высоко.

— Все сегодня что-то подарили, – произнёс он, делая небольшую, но очень весомую паузу. Его взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая каждую микроскопическую эмоцию. – А от тебя… ничего. Чувствую себя обделённым. Непорядок.

Я растерялась, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

— Я… я не знала. Честно. Я бы обязательно… что-нибудь купила… – я запиналась, чувствуя себя полной дурой.

— Я не хочу твой магазинный хлам, – перебил он, понизив голос. Его слова звучали интимно, словно касались моей кожи. Он шагнул ближе, заслоняя меня от пустынного, но всё же опасного коридора. – Я хочу то, что мы не доделали утром. Единственный подарок, который меня интересует, – это ты.

Хорошие мои, еще одна новиночка нашего Литмоба!

Бывший. Незалеченные раны

https://litnet.com/shrt/Svp7

9. Я знаю, что ты можешь все, Маш.

— Единственный подарок, который меня интересует, – это ты.

Эти слова вибрировали в воздухе, и моё сердце на секунду замерло, прежде чем забиться с новой, бешеной силой. Всё внутри кричало «да». Но что-то другое, более глубокое и упрямое, заставило меня отступить на шаг.

— Александр Алексеевич, – я сказала твёрже, чем чувствовала. – Это… очень лестно. Но у меня сегодня другие планы.

На его лице мелькнуло неподдельное удивление. Видимо, он привык, что его желания – закон. Ожидал капитуляции, а не отпора.

— Какие планы могут быть важнее моего Дня рождения? – спросил он, и в его голосе снова зазвучала лёгкая, но уже опасная насмешка.

— Мы с девочками идём в бар, – выпалила я, и тут же мысленно поблагодарила одногруппников, которые вчера действительно звали меня «куда-нибудь сходить». – Как раз-таки отмечать день рождения любимого куратора. Коллективно.

– Ах вот оно что? Коллективно значит? То есть интима не будет?

– Никакого интима, – я отрицательно покачала головой. Такое ощущение, что он только об этом и думает. Извращенец!

Он смерил меня долгим, оценивающим взглядом, словно прочитал мысли. Казалось, он пытался понять, блефую ли я.

— Ясно, – наконец произнёс он, и его губы тронула та самая, холодная усмешка. – Веселитесь. Но помните – завтра в восемь утра обход. И я не делаю скидок на похмелье.

Он ловко развернулся и ушёл, оставив после себя шлейф загадочности и сексуальности.

– О мой Бог, – прошептала я и выдохнула, чувствуя странную смесь гордости и сожаления. – Как же он хорош.

***

Бар «Анатомика» был нашим факультетским фаворитом. Мы ввалились туда шумной компаний девочек, и я действительно постаралась забыться. Смеялась над глупыми шутками, танцевала под зажигательную музыку, поднимала тосты «за самого строгого, но справедливого Медведева!».

С каждым коктейлем напряжение дня таяло, сменяясь лёгкой, приятной эйфорией.

Именно в такой момент, когда я пробиралась обратно к нашему столику с двумя новыми порциями мохито, ко мне подошёл какой-то мужик. Крупный, с нагловатой улыбкой и стеклянным взглядом. От него жутко несло перегаром и сигаретами. От одного этого запаха меня чуть не вывернуло.

— Эй, красотка, одна? Скучно тебе с этими ботаниками? – Он взял меня за локоть, и его хватка была слишком крепкой, слишком уверенной. – Идем со мной.

Я попыталась вежливо освободиться.

— Нет, спасибо, я со своими. Отпустите.

— Да ладно, посиди с нами, – он настойчиво потянул меня к своему столику, где сидела пара таких же развязных типов. – Угощу чем покрепче. Расслабишься наконец-то.

Паника, острая и холодная, пронзила алкогольный туман. Я попыталась вырваться по-настоящему, но его пальцы впились в руку.

Девчонки за нашим столиком были заняты собой и новыми поклонниками. Похоже, никто из них не замечал, что со мной происходит. Блиииин!

И тут он появился. Я почувствовала его всем телом – волоски на коже встали дыбом. Медведев словно вышел из тени, потому что я даже не заметила, как он вошёл в бар.

В тёмной рубашке с расстёгнутым воротником, без пиджака. Его лицо было каменным.

— Руки убрал, – его голос был негромким, но он пробился сквозь шум музыки и разговоров, как лезвие.

Приставала обернулся, оценивая нового «соперника». Увидел холодные глаза, уверенную осанку, дорогую рубашку. Но выпивший наглец был не из трусливых.

— А ты кто такой? Её папочка? – усмехнулся он, почуяв себя смелым. – А ну, отвали!

Медведев не стал спорить.

Он просто быстрым, точным движением – тем, которому учат на курсах самозащиты, а не в медицинском – взял его за запястье и заломил руку за спину. Тип ахнул от боли и неожиданности. Согнулся пополам.

— Я сказал, убрал от нее свои поганые руки, – повторил Медведев ледяным тоном, отпустив его и оттолкнув прочь. Он посмотрел на него так, что стало ясно — ничего хорошего ждать не стоит. Тот, что-то бормоча себе под нос, и потирая руку, быстро отошел к своему столу.

Медведев повернулся ко мне. Его лицо смягчилось, но лишь на градус.

— Готова уходить? Или планируешь ещё испытывать судьбу?

Я, всё ещё дрожа от адреналина и алкоголя, смогла только кивнуть. Он взял мою сумочку и куртку, кивнул моим ошарашенным друзьям и вывел меня на прохладную ночную улицу.

– Садись в машину, – сказал он мне, открывая дверь.

Я притихла, глядя в окно, чувствуя себя одновременно благодарной и нелепой.

— Спасибо, – прошептала я наконец.

— Не за что, – отозвался он, не глядя на меня, заводя машину. – Я не мог позволить, чтобы мою лучшую студентку обидел какой-то увалень.

«Лучшую студентку».

От этих слов внутри стало тепло и странно щекотно.

Когда он привёз меня домой, то припарковался и вышел из машины вместе со мной.

– Я могу… ик… и сама дойти, – проворчала я.

— Я знаю, что ты можешь все, Маш. Но все же, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – заявил он, не оставляя пространства для возражений, – поэтому я доведу тебя до двери.

Мы молча поднялись на мой этаж. Я с трудом выудила ключи из сумочки, руки дрожали. Он молча взял их у меня, безошибочно выбрал нужный, открыл дверь в мою небольшую съемную квартирку. И аккуратно втолкнул меня внутрь.

А затем…

Вместо того чтобы передать ключи и уйти, он переступил порог, вошёл внутрь и… закрыл дверь за собой. Щёлкнул замок.

Что? Простите!

В полутьме прихожей я видела только его силуэт и блеск глаз. Мой пьяный мозг медленно соображал, что происходит.

Медведев медленно приблизился, отрезая мне путь к отступлению. Его палец приподнял мой подбородок, заставив встретиться с его взглядом. На его губах играла не улыбка, а нечто другое – торжествующее, хищное и очень уверенное.

— Я предупреждал, – прошептал он так тихо, что я скорее прочла это по его губам. – Игра пошла по моим правилам. И теперь, – он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро, – теперь ты моя.

Хорошие мои, встречайте! Еще одна новинка нашего Литмоба!

Бывшие. Противопоказано влюбляться

https://litnet.com/shrt/Qtdl

– То есть твой муж тебе изменяет, а козел тут я? – вскидывает бровь Сабуров.

– Не надо тут приплетать мою личную жизнь! – закипаю я. – Ты отобрал моего пациента! Еще и под сомнение мою компетентность поставил. Ты поэтому козел, а не потому что сплетни по отделению собираешь!

Сабуров насмешливо фыркает:

– Собираю? Да об этом вся больница гудит. Тяжело, знаешь ли, игнорировать очевидное. Одна ты тут слепо-глухо-немой прикидываешься.

– Тебя это вообще не касается! Чего ты добиваешься, Сабуров? Мстишь за то, что я тебя когда-то отшила?? Что, ранимая душа мажора так и не смогла смириться, что ему отказали? – фыркаю я, копируя его насмешливый тон. – Так не надейся, у тебя ничего не получится, завотделением все равно я стану, а не ты!

Во взгляде бывшего мелькает недобрый огонек и в следующую секунду он пригвождает меня к стене.

– Осторожнее на поворотах, Ковалева. Не забывай, я всегда получаю то, чего хочу. Неважно, ты это или должность. Так что аккуратнее, а то вдруг опомниться не успеешь, как уже подо мной в постели окажешься.

10. Дурная голова.

– Теперь ты моя.

Торжествующая улыбка на его лице замерла, превратившись в каменную маску, когда моё собственное лицо исказила гримаса. Волна тошноты, горячая и неумолимая, подкатила к горлу, сметая весь флёр романтики, опасности и похмельного возбуждения.

— Ой… — только и успела я выдохнуть, прижав ладонь ко рту.

Его уверенность сменилась мгновенной, профессиональной оценкой ситуации. В его глазах я увидела не разочарование, а ту самую холодную собранность, с которой он смотрит на пациента в предоперационной.

— Ванная слева? — быстро спросил он, уже отводя меня от себя и открывая первую попавшуюся дверь.

К счастью, он угадал. Я вползла в маленькую ванную, едва успевая. Позор, адреналин от ситуации в баре, алкогольная смесь мохито и чего-то ещё — всё это с шумом покинуло мой организм. Мир сузился до холодного фаянса и собственных рыдающих всхлипов.

Когда судороги прекратились, я, слабая и дрожащая как осиновый лист, прислонилась к прохладной кафельной стене. Лоб был мокрым от пота, во рту стоял отвратительный привкус. И сквозь физическую слабость пробивалось жгучее, всепоглощающее чувство стыда.

Его победное «теперь ты моя» обернулось жалким фарсом. Я была не соблазнительной добычей, а проблемным пациентом, нуждающимся в санитарной обработке.

Дверь приоткрылась без стука. Он стоял на пороге, залив светом из прихожей всё моё унижение. На его лице не осталось и тени торжества, только сосредоточенная строгость. В руке – стакан с чистой водой и долька лимона. Откуда? Неужели он нашел его в холодильнике?

— Прополощи рот, – приказал он, протягивая стакан. Никакого сочувствия в голосе.

Я послушно взяла стакан дрожащими руками, не в силах поднять на него глаза. Полоскала, выплёвывая, чувствуя, как он наблюдает за каждым моим движением с холодной клинической оценкой. Потом он взял моё лицо в ладони – не нежно, а уверенно, как фиксируют голову для осмотра, – наклонил к раковине и помог умыться. Его пальцы были точны и безличны. Он вытер моё лицо полотенцем, которое нашёл на полке, тем же движением, каким вытирал бы инструмент.

— Дурная голова, – прозвучало над моим ухом, когда он, взяв меня под локоть, повёл в спальню. В его голосе сквозила не злость, а раздражённая усталость, как у дежурного врача, к которому привезли очередного отравившегося студента. – Сколько ты там выпила, чтобы отметить мой день рождения?

— Достаточно, — прохрипела я, позволяя ему усадить себя на край кровати. Силы сопротивляться не было. Было только желание провалиться сквозь землю.

Он наклонился, снял с меня туфли одним ловким движением. Уложил меня на спину, накрыл лёгким пледом, который нашёл на стуле. Он делал всё быстро и чётко, без малейшей нежности или заботы.Потом он сходил на кухню, и я слышала, как течёт вода. Вернулся с новым стаканом, поставил его на тумбочку с таким стуком, что я вздрогнула.

— Пей. Маленькими глотками. И не вставай, – скомандовал он.

Я повернула голову и посмотрела на него. Он стоял у кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Не как на женщину. Как на сложный и непредсказуемый клинический случай.

— Я… прости, — прошептала я.

— Не за что, — он покачал головой, и уголок его губ всё же дрогнул, но это была не улыбка. — Живой учебный материал. Наглядное пособие по токсикологии. А теперь спи.

Он поправил одеяло, выключил свет на тумбочке и вышел из комнаты, плотно закрыв дверь. Я слышала, как он ходит по квартире – заглянул на кухню, проверил, закрыта ли входная дверь. Потом шаги затихли.

Я думала, он ушёл. Но через некоторое время дверь приоткрылась снова, и в щель проник луч света. Он не вошёл. Он просто стоял там, в дверном проёме, несколько долгих секунд. Я притворилась спящей, затаив дыхание. Проверял, дышу ли я. Убедившись, что жива и не в коме, он так же тихо, без единого звука, закрыл дверь. Через минуту я услышала, как щёлкнул замок входной двери. Он ушёл. Без слов. Без прощания.

Наутро я проснулась с тяжёлой, но чистой головой. На тумбочке стоял тот же стакан, уже наполненный свежей водой, и две таблетки аспирина. Рядом лежала записка, написанная его размашистым, уверенным почерком:

Я взяла её. Бумага была плотной, дорогой. Его почерк — размашистый, агрессивно-уверенный, будто вырезанный скальпелем.

«Обход в 8.00. Не опаздывай. И впредь – знай свою меру. А.М.»

Хорошие мои, еще одна новинка нашего Литмоба!

Пульс разбитого сердца

https://litnet.com/shrt/TslF

11. Я хочу его соблазнить...

«Обход в 8.00. Не опаздывай. И впредь – знай свою меру. А.М.»

Я впилась взглядом в записку, пока буквы не поплыли перед глазами. «Знай свою меру». От этих слов внутри всё сжалось в комок стыда и досады. Он видел меня слабой, жалкой, неконтролируемой. И теперь этим приказом напоминал о границах, которые я так отчаянно пыталась стереть.

Я собрала себя по кусочкам — ледяной душ, крепкий кофе, максимально строгий пучок и безупречно выглаженный белый халат. Маска спокойствия и собранности должна была скрыть всё. В восемь ноль-ноль я уже стояла в строю студентов, бледная, но с идеально прямыми плечами.

Медведев вышел из ординаторской. Его взгляд скользнул по шеренге, на долю секунды задержался на мне. Я приготовилась к очередной саркастичной ремарке, к уколу. Но его глаза, холодные и оценивающие, просто констатировали факт: «жива, функционирует». И двинулись дальше.

Обход прошёл тихо. Он не задавал мне вопросов. Не бросал вызов. Он говорил с другими студентами, давал указания медсёстрам, а я была тенью, стараясь не привлекать внимания. В какой-то момент, когда я зевнула, не сумев сдержать усталость, он, не прерывая разговора с ординатором, кивнул в мою сторону.

— Красавина, после обхода займёшься заполнением карт в ординаторской. Остальные – на процедуры.

Это не было наказанием. Это был шанс отдохнуть и прийти в себя. Я молча кивнула в ответ.

Сидя в пустой ординаторской за грудами историй болезни, я чувствовала странную пустоту. Его равнодушие жгло сильнее любого унижения. Вдруг дверь с шумом распахнулась, и на пороге появилась моя подруга Ангина (так я называла Аньку, когда мы были наедине). Её лицо пылало, глаза сияли.

— Маш! Ты тут, а я тебя везде искала! — Она запыхавшись опустилась на стул рядом. — Ты вчера как? Я слышала, ты с Медведевым уехала? Это правда?

— Правда, – буркнула я, уткнувшись в карту. – Ничего интересного. Отвёз домой, потому что мне стало плохо.

— Ой, бедняжка! – Аня на секунду сменила восторг на сочувствие, но тут же снова вспыхнула. – Слушай, а у меня тут… кое-что случилось!

Она понизила голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было.

— Помнишь, он меня позвал к себе в кабинет? Посмотреть гистологические снимки?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кивнула, не отрываясь от бумаг.

— Ну вот, — Аня застенчиво улыбнулась. — Я пришла, такая вся… ну, знаешь. Подкрасила глаза и губы немного, волосы распустила, пуговичку блузки чуть расстегнула, ну чтобы он впечатлился. Зря что ли у меня третий размер?

Я подняла глаза и уставилась на раскрасневшую подругу.

– И?

– А он… — она сделала драматическую паузу, — он просто положил передо мной папку с историей болезни какой-то тётки, сказал: «Разберитесь с выпиской», развернулся и ушёл на экстренный вызов! ВСЁ!

Я усмехнулась, хотя внутри меня танцевали румбу сердце и остальные органы. В её рассказе не было ни намёка на романтику или близость. Была чистая рабочая ситуация.

— И… что дальше? – осторожно спросила я.

— А дальше… – Аня вздохнула, и в её глазах зажглись настоящие звёзды. — Маш, я думаю, я в него влюбилась. Ну, или почти. Он такой… такой невозмутимый. Такой уверенный. И этот взгляд… Он же на меня специально так посмотрел, когда звал! Это был знак! Наверняка, испытывает меня на прочность.

Мне стало неловко. Она строила воздушные замки на пустом месте, не зная, что между мной и этим «невозмутимым» человеком уже успели промелькнуть искры, борьба и откровенный позор.

— Аня, он просто… работал. Он на всех так смотрит, – попыталась я осторожно охладить её пыл.

— Нет! Со мной было по-другому! Я видела, – она уверенно тряхнула головой. – И знаешь… я хочу… я хочу его соблазнить.

Я чуть не поперхнулась воздухом.

— Что? Аня, ты с ума сошла? Он же наш куратор! Это же…

— А что такого? — она перебила меня, её глаза блестели азартом. — Он мужчина, я девушка. А между сексуальным мужчиной и соблазнительной девушкой часто случаются чувства. Особенно в больнице. Понимаешь?

– Неа, – отрицательно покачала головой, – не очень. Мы же врачами собираемся стать.

– Одно другому не мешает, – хихикнула Ангина. – Ну так что, ты мне поможешь? Ты же умная, ты его лучше знаешь. Посоветуешь, как подойти, что сказать… Ой, Маш, пожалуйста! – она схватила меня за руку. – Ты же моя лучшая подруга!

Я смотрела на её сияющее, полное наивных надежд лицо и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она просила меня помочь завоевать человека, с которым у меня самой была эта странная, запутанная, полная напряжения связь. Человека, который прошлой ночью вытирал мне лицо, а утром оставил холодную записку. Человека, которого я боялась и желала одновременно.

«Теперь ты моя», – прошептал он тогда в темноте. Но как было на самом деле? И что я теперь должна ответить своей подруге, которая смотрела на меня с такой безграничной, глупой верой?

— Я… я подумаю, Ань, – с трудом выдавила я, отводя взгляд. – Мне еще карты заполнять.

– Я тогда попозже зайду, – спохватившись, она резко вскочила и вильнув хвостиком подбежала к двери. Только сейчас я заметила, что обычные брюки под халатом сменились на мини-юбку, открывая ее стройные ножки. А насколько я помнила из слухов, Медведев был известным бабником и ловеласом. А если это правда, то он быстро переключится с меня на Аню. Вот тогда это будет полное фиаско.

Хорошие мои, еще одна новиночка нашего Литмоба!

Проблема для хирурга. Это (не) любовь

https://litnet.com/shrt/Hrbh

12. Вы всегда такой… безупречный?

После того как за Аней захлопнулась дверь, я ещё долго сидела, глядя в одну точку в истории болезни. Буквы расплывались.

«Третий размер», «соблазнить», «бабник и ловелас» – всё это крутилось в голове, как бельё в стиральной машине. Я тряхнула головой и заставила себя работать.

Остаток смены прошёл на удивление спокойно.