Первый/последний

Я растворяюсь в битах и семплах и забываю о мучительной вине, отравившей мое прошлое. Нет навязанных рамок. Нет злости и боли. Я — это я, и умею дышать полной грудью.

Тонкие пальцы танцора складываются в сердечко и изображают его биение. Он улыбается, тяжело дышит и смотрит на меня.

В закружившейся голове разлетаются остатки связных мыслей.

Это приглашение...

Приглашение на казнь.

Дурнота подступает к горлу и давит на виски, я отворачиваюсь и быстро покидаю танцпол. Достаю телефон и, промахиваясь мимо нужных букв, на ходу набираю Кнопке сообщение, что подожду ее у поста охраны.

***

_______________________________________

* Здесь и далее: Эдгар Аллан По, поэма «Ворон» (пер. Д. Мережковский).

***

Глава 4. Влад

— Диджей Дэ-э-эн! — истошно орет в микрофон Фима — наш конферансье и по совместительству техник, грузчик и водитель. Зубодробительно-мощный сет Дэна заканчивается, разгоряченный народ нестройными рядами тянется к чугунным воротам парка. Пульс замедляется, действие адреналина сходит на нет, и я с прискорбием осознаю, что мышцы налились свинцом, суставы ломит, а дыхалка сдохла. Теперь минимум три дня я тоже буду подыхать...

Сегодня я отработал на пределе возможностей, но вожделенной пустоты в голове так и не добился — помешала незнакомая девчонка из толпы.

Обычно я не различаю лиц людей на танцполе и не заостряю на них внимание, а тут зацепился за синий взгляд и почему-то самоуверенно решил, что смогу ее развеселить.

Наивный...

Шикарные девочки становятся сговорчивыми только при виде толстой пачки кеша, но я из принципа не засветил бы при ней свой бумажник.

Спотыкаясь и держась за картонные перегородки, на полусогнутых сваливаю за сцену, вытаскиваю из кармана шапочку и вытираю ею щеки и лоб. По спине течет пот. Футболку хоть выжимай.

Выныривать в рутину — так себе перспектива, к тому же кто-то очень кстати вручает мне наполненный до краев пластиковый стаканчик.

Узнаю в благодетеле Пашу — одного из наших звукачей, — с благодарностью принимаю угощение и залпом заливаю в глотку.

На выходе топчутся размалеванные девахи — тянут руки, визжат и, сложив скорбными домиками брови, клянутся, что я — настоящий король техно-рейва.

Ноги превращаются в вату, а язык — в гребаное помело:

— Влад Болховский к вашим услугам! Леди, приглашаю вас в «Черный квадрат». Напитки за счет заведения... — Отвешиваю им галантный поклон и, покачнувшись, едва не пропахиваю носом рыхлый чернозем. Кнопка — наша звездочка, наш талисман, наш сладкий сахарный пончик... вовремя сгребает мое худое тело в охапку и решительно уводит от позора.

— Да, аристократ, наверное, тяжело жить совсем без мозга... — сокрушается она. — Сам за них заплатишь, понял?

— Вот за что ты так со мной, Дин?.. Дамы ведь близки к истине! — Я порываюсь в сотый раз поведать любимую байку моего деда о наших предках дворянских кровей, некогда сосланных в Сибирь, но Кнопка посылает меня еще дальше и подтаскивает к краю парковки.

— Хочу кое-кого тебе представить! — в привычной, не терпящей возражений манере объявляет она, и я великодушно киваю:

— Окей.

Случайных знакомых у меня миллион, и я не нуждаюсь в новых.

Но нас с Кнопкой связывают крепкие доверительные отношения разумной сестры и непутевого братца, и нет желания лезть на рожон, спорить с ней и полночи выслушивать нотации о хороших манерах. Хотя... дурость я усмиряю в большей степени потому, что наш демиург Дэн — реальный старший брат Кнопки, и его гнева я по-настоящему побаиваюсь.

— Влад! — степенно представляюсь загадочной темноте, из нее проступает силуэт высокой худой девчонки и синий строгий взгляд, мгновенно прочитавший меня, как открытую книгу.

— Эрика. — В тихом голосе явственно слышится сталь.

Пожимаю тонкие бледные пальцы, и кожу обдает дыханием сухого льда. Отдергиваю руку, прячу в карман и отшатываюсь.

Вот ни фига ж себе...

Я отваливаю в сторонку и некоторое время искренне переживаю из-за того, что опять не произвел нужного впечатления. Никчемный. Да еще и пьяный...

Дэн крепко обнимает меня, Фима угощает пивом, и я плыву на волнах умопомрачительного, запредельного, чистейшего счастья, но только до тех пор, пока в кармане не оживает телефон.
Я тут же трезвею — не телом, мозгами.

Не нужно смотреть на экран, чтобы понять, кто вспомнил обо мне в столь поздний час.

— Да, алло?.. — огрызаюсь, и из трубки вылезают липкие черные щупальца хтони, вытягивающей все силы и лишающей надежды и радости:

— Влад. Где ты бродишь? — Собираюсь наврать ей с три короба и не появляться дома до утра, но поводок натянут так крепко, что я без сопротивления сознаюсь, что еду в «Квадрат».

— Мне страшно в пустой квартире, Влад. Ты что, оставишь меня одну?

Я матерюсь и тяжко вздыхаю:

— Не оставлю. Буду часа через два...

Нажимаю на сброс, в потемках шагаю к раскрытой дверце старенькой «Газели», но земля уезжает из-под ног, и я со всего маху хлопаюсь на бок.

...Нажрался. Как последняя скотина... Да я такой и есть.

Рывок, я снова на ногах.

В теплом салоне.

С банкой пива в ладони.

В назойливых объятиях девчонок.

Синие глаза заглядывают прямо в душу, словно чего-то от меня ждут, но я лишь глупо улыбаюсь. Они обжигают холодом, отдаляются и меркнут во мраке ночи, а я упираюсь лбом в пыльное дребезжащее стекло и невыносимо тоскую по ним...

Сознание мерцает огоньками стробоскопа: девки, дорожка из шотов на барной стойке, Кнопка с какой-то навязчивой просьбой, снова девки, пробел, зеленая подсветка приборной панели такси...

***

— Ты напился... Непутевая мразь... Ничтожество. Бессовестный урод... — Она сдирает с меня грязную одежду, наотмашь хлещет по щекам, тащит в ванную и до упора выворачивает оба крана. Сбрасывает с себя шелковый халат, намертво прилипает холодным жестким телом к моему — разбитому и уставшему, требовательно выпячивает пухлые губы и ждет — секунду, час или год...

Пьяный мозг коротит от разъедающей все живое ненависти — я засасываю ее с языком, подхватываю на руки и, сшибая локтями углы, несу на кровать.

В душе разверзается черная дыра из отчаяния и безысходности, в желудке распухает тошнота, запах лаванды отдается болью в висках.

— Ты нужен мне, только мне, слышишь... Ты никто без меня, а я умру без тебя, никогда не смей об этом забывать...

Мне до одури паршиво, но она прикусывает мое ухо, проводит пальцами по животу, и предательски срабатывает стояк.

Она залезает на меня, хрипло дышит, извивается, словно одержимая бесами, а под занавес бьется в смертельных конвульсиях, громко стонет, всхлипывает и шипит.

Во мне обрывается до предела взведенная пружина. Наступает облегчение. И избавление.

Она опутывает руками мою шею и мгновенно засыпает — с вечера изрядно перепила.

Я тоже вырубаюсь — в гостях у Морфея мне будет гораздо лучше.

Этот сон похож на обморок.

***

Глава 5. Эрика

С тех пор как я здесь очутилась, меня преследует ощущение нереальности происходящего.

На часах почти одиннадцать, нормальные люди надевают пижамы и ложатся спать, а я — в тысячах километров от родного дома, в компании едва знакомых парней и девчонок трясусь на заднем сиденье раздолбанного микроавтобуса, а за окнами проплывают темные дворы и ярко освещенные улицы чужого города.

Мы едем в «Черный квадрат» — водитель с длинными красными дредами сосредоточенно вертит руль, Денис, оказавшийся старшим братом Кнопки, разливает напитки и передает их в глубину салона, а Влад, возлежащий на пышном бюсте нетрезвой девахи, безудержно пошлит, и ее подружки хохочут.

Стоит признать: дурацкие шутки веселят и меня — чтобы не спалиться, прикусываю изнутри щеку и напускаю надменный вид.

В груди тесно и жарко от победного крика, рвущегося наружу. На мне непозволительно короткая юбка и пыльные балетки, распущенные волосы спадают по спине и плечам.

Шальная мыслишка сделать фото и оправить его Косте кажется весьма занятной — разбитый об стену кулак и бессонная ночь бедняге точно будут обеспечены. Но я отдаю себе отчет, что мой порыв продиктован зависимостью — она все еще сильна. Дьявольски выверенный план Кости и так нарушен: сегодня ко мне прикоснулся другой — красивый, как модель с картинки пиратского фотостока, безбашенный, яркий, свободный. Руку все еще покалывают разряды электричества, в ушах шумит, и кружится голова.

Возможно, так действует настоящее нефильтрованное пиво, остатки которого плещутся на дне нагретого ладонью стаканчика. Или снова виноват этот парень и наша затянувшаяся игра в гляделки.
Обнаружив меня на сиденье напротив, он заткнулся на полуслове, покраснел как рак и теперь молча пялится — прямо из могучих объятий своей пышнотелой спутницы. Я храбро пялюсь в ответ.

У него чуть вздернутый нос, острые скулы, темно-русые растрепанные волосы и по-детски восторженная улыбка. А еще — сияющие, серебристо-серые глаза, обрамленные длиннющими ресницами. Но в их непостижимой глубине застряла смертельная тоска.

По спине пробегает дрожь: собственное бледное отражение из зеркала смотрит на меня точно так же.
Деваха, взявшая Влада в оборот, протягивает ему свой стакан и с придыханием интересуется:

— Как вы набрали столько подписчиков в паблик? Я три года занимаюсь бьюти-экспериментами, а все никак не раскручусь.

Влад отпивает щедрый глоток, высвобождается из ее плена и усмехается:

— Все просто, детка: купил в даркнете логин и пароль от страницы блогера-миллионника и разместил на стене признание в любви к творчеству диджея Дэна. Пост провисел всего час, но теперь о нас знают далеко за пределами области! Правда, потом пришлось умолять его менеджера забрать заявление из ментовки.

Дэн одобрительно кивает и, подавшись вперед, чокается с Владом стаканчиками. Тот сияет, как медный пятак.

Он авантюрист, полный отморозок, с ним все не так...

Но это лучше нагромождения рамок и правил, и инструкций, расписанных с точностью до граммов и минут.

Внезапно из подсознания выскакивает флешбэк — толстые пальцы, сложенные сердечком, лощеная физиономия Кости, растянутая в плотоядной ухмылке, и шепот:

«...Классно выглядишь, золотце. Очень удачный аксессуар...»

Дергаюсь и рефлекторно поправляю край шелкового шарфика — он и сейчас на мне. Тот же самый...

Контакт с Владом прерван, зрение в панике цепляется за его изящное запястье, и звериный ужас ослабляет хватку. В его жесте-сердечке, адресованном мне со сцены, не было ничего зловещего. Только флирт, позитив и лучи добра.

В солнечном сплетении разливается нежное трепетное тепло...

Все же алкоголь — весьма странная штука, он развязывает руки мечтам, и я вдруг отчетливо представляю, каким умопомрачительным мог бы быть наш роман. Если бы Влад предложил, я бы, не раздумывая, согласилась даже на мимолетную интрижку.

Пышногрудая девушка снова передает Владу пиво, но Кнопка, до этого безучастно втыкавшая в окно, внезапно взвивается:

— Влад, тебе хватит! Ты же собираешься ночевать дома... — Она пытается забрать у него стакан, но тот отмахивается и неожиданно резко огрызается:

— Дин, не лечи! Это не твое дело!

Девки хихикают, Денис красноречиво зыркает на своего дружка.

— Придурок! — выплевывает Кнопка и нервно откидывается на спинку сиденья. А я перехватываю ее взгляд — разочарованный и безнадежно, на грани отчаяния, влюбленный.

На мгновение замираю, и осознание выхолаживает грудную клетку ледяным сквозняком.
Он дорог ей... Не как друг.

Закусываю губу и отворачиваюсь. Поперек горла встает горькая, приправленная досадой вина.
Снаружи, у развалин промзоны, протянулась та самая бетонная стена с граффити и орущими от боли фразами:

«Давай, расскажи Богу о своих планах».

Шрам нестерпимо зудит под шарфом. Шрам, который все равно помешал бы интрижке...

Все, чего я сейчас желаю, — намазать его кремом, принять душ и, обмотав полотенцем волосы, залезть под мягкий плед. Позвонить маме и удостовериться, что она в порядке. Почитать пару глав новой книги и до утра забыться сном...

— Останови! — выкрикиваю я, и красноволосый, испуганно оглянувшись, давит на тормоз. — Мне нужно домой. Кажется, я не выключила утюг!

— Гребаный ПТСР, — удрученно вздыхает Кнопка, и в осоловелых глазах придурка Владика вдруг возникает пристальный настороженный интерес. — Отсюда на пятом автобусе. Точно доберешься до места?

— Все будет окей, — заверяю подругу и, надавив плечом на дверь, вываливаюсь в прохладную ночь.

Посреди запустения торчит ярко освещенная остановка, под фонарем в ожидании общественного транспорта толпится народ. Ума не приложу, откуда тут эти люди, но тоже встаю под пластиковый козырек и мучительно всматриваюсь в номера на табло.

Бесспорная заслуга Кости лишь в одном — он научил меня легко отказываться от того, что в моменте было важным. И сейчас нет причин о чем-то сожалеть.

Этот ангел в грязной футболке... показал мне всего лишь иллюзию свободы, потому что сам ни черта о ней не знает.

Неприкаянный дурачок, не замечающий ничьих чувств.

***

Глава 6. Влад

Сначала включается навязчивая тревога, потом — мутный стыд, ломота в мышцах и всепоглощающее желание сдохнуть.

Голова раскалывается. Болит все тело, губы потрескались из-за жесточайшего сушняка. От шелковой простыни исходит ледяная прохлада, опостылевший запах лаванды провоцирует тошноту.

Разлепляю веки и с трудом фокусируюсь на предметах.

Белый ажурный комод с частоколом пузырьков и флаконов, венский стул, торчащие из шкафа кружева...

— Твою мать...

За окнами пасмурно, но тусклый свет, отраженный зеркалом, совершенно невыносим.

В дверном проеме появляется Анжела:

— Очнулся, герой? Вставай, кофе готов.

На ней узкая юбка, лифчик, и больше ни черта нет. Когда-нибудь моя переполненная дерьмом башка точно взорвется от ненормальности происходящего.

— Почему я тут? — хриплю, как старая половица, и Энджи усмехается:

— Ты дома. Вчера я прислала за тобой такси.

— Я предпочел бы проснуться в аду...

Формально каждая комната этой просторной квартиры продолжает оставаться моим домом, за что я по гроб жизни должен быть благодарен Анжеле. Но я — существо подлое и не помнящее добра — при любом удобном случае сваливаю к друзьям или к деду — в грязную коммуналку в трех кварталах отсюда.

Дед пьет как не в себя и давно уверовал, что является самым настоящим князем. И если бы Энджи не оформила на меня опеку после того, как отец пораскинул мозгами в своем джипе, я бы непременно загремел в приют.

— Завязывай бухать, мой родной... — Матушка набрасывает на плечи алую блузку и медленно, со смакованием, до ключиц застегивает мелкие пуговицы.

— Ты тоже, — от души советую я. — Иначе начнешь гонять чертей, как Князь, и больше не сможешь быть лицом своих салонов...

— А ты, кто ты там... танцор гоу-гоу... много понимаешь в этой жизни, да? — Сегодня она умиротворена, и привычного потока оскорблений не следует.

— Благодаря тебе я понял все. Спасибо, мамочка.

Хмыкнув, Анжела выпархивает на кухню, и оттуда доносится аромат свежесваренного кофе — единственного, что сейчас способен принять мой убитый организм.

Приподнимаюсь на локтях, взлохмачиваю волосы на макушке, матерюсь... И падаю обратно.
Повторная попытка борьбы с гравитацией оказывается более успешной — принимаю вертикальное положение, натягиваю заботливо оставленную Анжелой футболку и, шатаясь, подхожу к зеркалу.

Там обретается иссиня-бледный, смахивающий на зомби чувак: растрепанные патлы, больше похожие на гнездо, дурные глаза оттенка воды из придорожной лужи и такого же цвета круги под ними — нар*****ские, хотя я у***ывался лишь раз в жизни и тогда едва не склеил ласты.

Вчерашний вечер маячит на задворках подсознания размытым пятном, но почитать сообщения от ребят и освежить память не получается — экран телефона напополам рассечен глубокой трещиной, сенсор не реагирует на прикосновения.

Эпичное падение — это я помню четко. На ребрах темнеет нехилый синяк.

Тащусь к себе и достаю из тумбочки коробку с айфоном — подарком Энджи на восемнадцатилетие.

Пароли от мобильного банка и нашего паблика надежно сохранены у меня на подкорке, но в чаты войти не удается даже после десятой введенной комбинации знаков и цифр.

Энджи незаметно подкрадывается со спины, обхватывает меня за пояс, запускает холодные ладони под футболку и плавно, но настойчиво поглаживает кожу.

Разворачиваюсь к ней и, превозмогая острейшее омерзение, цежу сквозь зубы:

— Я бы все отдал, чтобы тебя посадили.

Она безмятежно улыбается и воркует:

— За что, малыш? Уймись. Иначе посадят тебя.

Я не в состоянии оценить ее юмор и не выкупаю прикола, и она прищуривает зеленые, подведенные идеальными стрелками глаза:

— Соболев вызывает. Да. Прямо в воскресенье. Что же ты опять натворил, паршивый шакал?

***

Безучастно пялюсь на серые пейзажи, проплывающие за лобовым стеклом, страдаю от боли на каждом ухабе и утопаю в сотнях вопросов без ответов. Воспоминания о вчерашнем вечере обрываются на пронзительно-синем взгляде какой-то неземной посторонней девчонки. Сразу после стакана водки, которым я залил глубинное чувство вины перед ней.

— Приехали, — объявляет Энджи и, вытащив из бардачка косметичку, старательно малюет помадой опухшие губы. Вытряхиваюсь из авто и послушно жду ее под мелким дождем.

В районном ОВД я давно уже свой.

На учет меня поставили в двенадцать, еще при живом отце, когда я по-тупому попался на шоплифтинге. Папа орал как ненормальный и клялся, что собственноручно засунет мне этот копеечный шоколадный батончик в известное место, но увещевания и угрозы не достигли цели — в дальнейшем я специально творил всякую дичь, но вытаскивать меня приходилось уже Энджи.

В конце десятого класса я действительно серьезно накосячил. По весне в клубе выдалась особенно жаркая пора, и ко мне прибилась девчонка по имени Ульяна — скромная и тихая, заторможенная, будто больная. Мне скучно по жизни — наверное, голубая кровь дает о себе знать. Забив на предостережения Кнопки, я таскался с этой несчастной и даже пару раз целовал. Через неделю она призналась, что запала, а я честно ответил, что для любви не создан.

Кто же знал, что она наглотается таблеток и отойдет в лучший из миров.

Все закончилось для меня относительно благополучно лишь потому, что начальник РОВД когда-то был матушкиным одноклассником. А ребята подтвердили, что Ульяна была странной, и я ничего плохого не делал.

Шаркая подошвами грязных вэнсов, волоку себя через сумрачный коридор, постучав, вваливаюсь в тесный прокуренный кабинет, и полковник Соболев, лысеющий мужик под сорокет, здоровается со мной за руку.

Приземляюсь на продавленный дерматиновый стул, Анжела, теребя ремешок сумки, просачивается следом, садится на край дежурной кушетки и лепечет:

— Привет, Сергей.

— Привет, Анжел. — Он переводит на меня красные глаза и перестает быть лояльным: — Ну, Болховский, на этот раз ты точно залетел.

Я откидываюсь на скрипящую хлипкую спинку и вздыхаю:

— Вот черт. И от кого же?

Шутка не заходит.

— Статья сто десятая, до шести лет, — пристально смотрит на меня Соболев, Анжела ахает, а я дебильно лыблюсь, хотя тело свело судорогой:

— Я не в курсе чего-то? С вечера все были невредимы и не собирались выпиливаться, а ночь я провел вот с этой прекрасной дамой.

Анжела кашляет и спешит вывернуться из неудобной ситуации:

— Сереж, это у него такие шуточки. Но он и вправду всю ночь дома был. Могу принести записи с камер в подъезде, дать номер консьержа и таксиста — тот тоже подтвердит.

— Да что случилось-то? — Я уже не чую под собой пола и буквально ору. В висках стучит молоток, и череп вот-вот треснет.

— Дина Морякова найдена мертвой. Выскочила прямо под колеса машины...

На мгновение за окном выключается день.

— Ч-чего?.. К-кнопка?.. — Я становлюсь долбаным заикой и мысленно продираюсь обратно во вчерашний вечер, но обнаруживаю там только завесу из алкогольных паров и сигаретного дыма.

...Кажется, она просила меня кому-то помочь. Кажется, я наорал, потому что был зол...

— Я ни черта не знаю. Мы дружили. Она ни на что не жаловалась. Я никогда ее не обижал!

Анжела тараторит что-то про решение вопроса, кладет на стол толстый бумажный конверт, и полковник быстро накрывает его папкой:

— Ладно, Анжел, можешь быть свободна. Ты, Болховский, тоже. Поглядим, что да как, но ничего не могу обещать.

***

Глава 7. Влад

Кнопка, ответь мне, наивная дурочка, разве можно любить и быть искренним, когда тебя каждую секунду, каждый день никчемной жизни ржавчиной разъедает вина? Ее пятна ширятся, вгрызаются в душу и уже сожрали все светлое, что изначально там все же было...

Тихая забитая Ульяна — не единственная, перед кем я смертельно виноват.

Родная мать умерла в муках, произведя на свет меня. И я бы с радостью поменялся с ней участью, если бы мог выбирать, но такая опция не предусмотрена программой.

Папа запомнился мне резким, хватким, немногословным. Мог отвесить хорошего леща, но старался обходиться мудрыми наставлениями. Много работал, с утра до ночи пропадал в своем офисе, но деньги вкладывал обратно в бизнес, и в роскоши мы не купались. Из транспорта у нас имелся черный японский внедорожник, а из недвиги — вот эта пятикомнатная квартира в элитном жилом комплексе и недостроенный коттедж, стены которого за три года успели покрыться плесенью.

Я знаю: отец переживал из-за того, что Князь спивается, а я расту в обществе приходящих нянь, не способных заменить маму. Он двенадцать лет держал траур, хотя женщин, желающих его окрутить, было предостаточно, но в один ужасный день привел в нашу берлогу Энджи и сказал, что это его девушка.

Стройная, зеленоглазая, улыбчивая, она сразила меня наповал. В разговорах с друзьями отец упоминал, что она из очень бедной семьи, поэтому знает цену деньгам и умеет рачительно ими распоряжаться. Что она честная и искренняя. И что с ней он уверен в благополучном будущем.

При любом удобном случае Энджи заключала меня в объятия, тискала, трепала по волосам, восторженно разглядывала. Я млел от ее присутствия, ждал встречи, тянулся, как к солнцу. Еще бы: первая девчонка, которая любила меня и безнаказанно лапала... Если всмотреться в глубины моей тьмы, не зажмуриться, не отшатнуться и не обделаться от ужаса, станет заметна одна неприглядная деталь: возможно, я не был так уж сильно против в ту ночь, когда Анжела впервые меня... утешила.

Так что я виноват и перед отцом, точнее, перед его памятью. И мимо его запертого кабинета пролетаю пулей.

Иногда отец является мне в снах и напутствует — грозным голосом несет откровенную белиберду, но, проснувшись, я исполняю все, о чем он меня попросил: купил у строго определенной бабушки на рынке банку соленых огурцов и отдал друзьям Князя — местным алкашам, гонялся по пустырю за трехногой собакой, чтобы почесать ее за ухом, подарил Анжеле клей для вставной челюсти, и она устроила сцену. Кнопка справедливо прозвала меня поехавшим, но я верю, что так очищаюсь от скверны, а отец чуть меньше злится.

...Я настолько ошарашен известием о Кнопке, что, спотыкаясь, покорно плетусь за Анжелой к машине, сползаю в лифте на корточки и даже не помышляю смыться к Князю.
Если к вечеру Энджи решит надраться, меня ничто от нее не спасет, но подспудно я сам хочу вываляться в грязи.