Первый/последний

Глава 1. Эрика

Страх — удушающий, парализующий, липкий — на деле всего лишь базовая эмоция, наша реакция на реальную или воображаемую опасность. Примитивный скил, доставшийся людям от далеких предков.
Зато прощение — отказ от личной обиды и недобрых чувств к виновному — гораздо более сложный процесс.

Я усиленно работаю над избавлением от страха, но чем лучше справляюсь с этой задачей, тем отчетливее понимаю, что прощать не научусь никогда.

Потому что прощение — ненужная опция, развязывающая руки моральным уродам. А я всего неделю назад вырвалась из-под тотального контроля одного из таких.

В кармане оживает телефон. Привычно вздрагиваю, но на экране возникает фото улыбчивой мамы, и облегчение, смешанное с тоской, проступает слезами на ресницах.

— Алло! Как ты там, ребенок? В квартире точно есть все удобства?

— Да. Стол, холодильник, стиральная машина, микроволновка, прекрасный вид на зеленые насаждения! — заверяю я. — Я даже вняла твоему совету и обзавелась ортопедической подушкой.

— Сомневаюсь, что все настолько радужно... Эрика, это вообще черт знает что!

— Все нормально. — Я упорно стою на своем, и мама вновь переходит в наступление:

— Как бы мне еще объяснить ситуацию родственникам и знакомым!

Я понимаю, кого она имеет в виду под «знакомыми», и огрызаюсь:

— Дети вырастают, прими это, мам. Многие уезжают учиться в другие города.

— Да, но вряд ли они сообщают родителям о своем намерении в самый последний момент! Кстати, Костя заглядывал. Тоже не находит себе места... — При упоминании этого имени к горлу подступает кислятина, и я, отвинтив крышку от газировки, щедро глотаю колючую воду. — Что ему сказать?

— Ничего не говори! Мой отъезд — не его дело! Перезвоню тебе позже, мам! — Я прерываю разговор, пока не разгорелся очередной скандал, прячу телефон в карман и, запрокинув голову, до рези в глазах любуюсь разлившейся над миром синевой.

Этот город намного меньше бешеной, вечно куда-то спешащей столицы — пятиэтажные серые домики грустят об уходящем лете, высокие деревья, благодаря безалаберности местной управы, щекочут густыми зелеными кронами небеса, черные птицы частицами сажи кружатся в кипенно-белых облаках.

Но царящую вокруг идиллию отравляет невыносимый стыд перед мамой: не каждый день единственная дочь звонит из несущегося на всех парах поезда и огорошивает, что поступила в провинциальный вуз и уехала. Навсегда.

Нас разделяют несколько суток пути и три часовых пояса. Тут даже воздух другой — мягкий, теплый и влажный, насыщенный запахом прелой травы, спелых яблок и хвои, но я все еще дергаюсь от любого окрика и звука шагов за спиной. Прошлое — навязчивыми мыслями, неясными тревогами, ночными кошмарами все равно настигает и выводит из равновесия. И застарелый уродливый шрам на шее и ключице, спрятанный под шелковым шарфом, начинает гореть огнем.

Этот шрам — повод для комплексов и гарантия, что никто из парней не захочет иметь со мной ничего общего. Так говорил мой лучший друг Костя. Когда мне было пятнадцать, именно он плеснул мне на грудь кипятком...

В тот день мы как обычно тусили у него в комнате, смотрели сериал и трепались о героях, и я, по-тупому забывшись, проболталась, что запала на исполнителя главной роли. Костя улыбнулся, предложил чай, свалил на кухню и долго гремел там посудой. Вернулся с нагруженным чашками подносом, неловко оступился, и случилась беда... В ожидании скорой он плакал и клялся моей маме, что сделал это нечаянно.

Потом Костя каждый день приходил в больничный двор, торчал на лавочке под окнами и пытался меня развеселить, а когда рана затянулась, и мне разрешили вставать, гулял со мной по осенним аллейкам, бережно придерживая под локоть.

Он был вполне мил, только вот на подкорке отпечатался его пристальный волчий взгляд, устремленный на меня в тот момент, когда тонкая струйка крутого кипятка медленно и мучительно выжигала кожу.

«До вечера, золотая! — из мутной памяти всплывают прозрачные глаза за стеклами очков, широкая пустая улыбка, толстые пальцы, сложенные в сердечко, и фраза, выдавленная сквозь сведенные челюсти: — А если задержишься где-нибудь после музыкалки, из-под земли достану и за ноги приволоку...»

Некоторые девочки наивно полагают, что персональный сталкер — это романтично. Но когда пухлый конопатый сосед по лестничной площадке и школьной парте, закадычный друг, с которым вы все детство гоняли на великах, воровали на дачах яблоки и соревновались в харкании на дальность, вдруг ставит тебя перед фактом, что давно пылает к тебе любовью и собирается сделать матерью его пятерых детей, ты испытываешь нехилый шок и не можешь подобрать слов...

Этим признанием Костя осчастливил меня в мае, сразу после школьной линейки.

Я отшутилась, прикинулась дурочкой и с тех пор старалась избегать эту скользкую тему, да и самого Костю, но наши мамы — лучшие подруги — постоянно лезли в душу и настаивали на общении. Нам предстояли экзамены и поступление в вуз, и впереди замаячили нарисованные Костей перспективы совместного будущего, прожитого под его диктовку.

Он в пух и прах раскритиковал мое выпускное платье и занялся поисками более скромного и консервативного. Выбрал для нас подходящий универ — с профильными дисциплинами, в которых разбирался на отлично, а я «плавала». Ежедневно мониторил мой телефон и электронную почту. Медленно и методично перекрывал кислород.

В конце июня начался форменный ужас: преследования, звонки, угрозы... И кулаки. Пухлый добрый ботаник Костя, знавший ответ на любой вопрос, вдруг превратился в психопата, слетавшего с катушек с полуслова, произнесенного «неправильным» тоном.

Набираю в легкие побольше нового воздуха и ускоряю шаг.

Теперь все позади. Теперь у меня есть комната, где мебель и предметы расставлены так, как удобно мне. На полках поселились бесполезные, но красивые сувениры, на столе возник легкий творческий беспорядок, а на подоконнике расцвела купленная в цветочном магазине орхидея, один лишь вид которой вызывал у Кости насморк и безудержный чих.

Поравнявшись со сломанной скамейкой у старого кирпичного дома, подзываю к себе дремлющего на досках кота и с удовольствием запускаю пальцы в рыжую, нагретую солнцем шерсть.

Я имею полное право гладить ласкового уличного зверя, забив на риск подхватить блох или опаснейший стригущий лишай. И даже если подхвачу — это станет только моей проблемой.

Я безнадежно опаздываю на долгожданную встречу с новой знакомой — Диной по прозвищу Кнопка, но обретенная свобода опьяняет и вдохновляет на шалости.

В восторге тискаю мурчащего кота, представляю перекошенную брезгливой яростью физиономию Кости и хихикаю как ненормальная.

***

Глава 2. Влад

Телефон беспрестанно жужжит на прикроватной тумбочке, но я не в силах оторвать голову от подушки — почти не спал ночью и теперь чувствую себя похуже разбитого унитаза.

Это точно Кнопка, больше некому. А ее «неотложные, важные и срочные» дела могут и подождать.
«Бездушный. Наглый. Отмороженный! Ты не способен взять на себя ответственность даже за тех, кого приручил!» — любит повторять моя матушка.

— И слава богу! — соглашаюсь с ней я.

Я искренне считаю себя моральным уродом, но Кнопка уверяет, что мой диагноз называется нарушением привязанности. Якобы я подсознательно избегаю эмоциональной близости, хотя вполне могу быть любящим и искренним.

Херня. Не могу.

Даже не пытаюсь казаться.

Зато умело создаю видимость безобломного, успешного и самодостаточного типа — дружу одновременно со всеми и ни с кем, сорю деньгами направо и налево, ношу брендовый шмот и даже с высоты своего скромного роста сияю над серой массой скучных обывателей.

Но единственное достижение, принадлежащее мне по праву, — зачисление в вуз. Я демонстративно пренебрег протекцией матушки, назло ей подал документы в самый непрестижный и каким-то чудом поступил. И пока не знаю, что с этим делать.

Как бы там ни было, до начала занятий остались считанные дни, и я собираюсь отрываться. Благо в городе гремит ежегодный фест — грандиозное мероприятие, завершающее лето.

У его истоков стоят ребята из нашей банды.

Десять лет назад четверо безбашенных парней-диджеев открыли клуб «Черный квадрат» — арендовали небольшое помещение в границах промзоны, оборудовали в нем барную стойку, танцпол и сцену и каждую субботу устраивали жаркие рейв-пати, ставшие легендарными. Впоследствии «отцы-основатели» повзрослели, нацепили галстуки и слились, остался лишь Дэн — и он сплотил вокруг себя всех креативных и талантливых людей города и окрестностей. У нас в почете граффити, музыка разных направлений, уличные танцы. Фестиваль посвящен именно им.

Я тоже всю жизнь чему-нибудь и как-нибудь учился и даже, кажется, о многом мечтал...

Сейчас я завожу публику развеселыми плясками на диджейский сетах Дэна, а еще — обеспечиваю ему информационную поддержку (благодаря моей находчивости и смазливой роже мы имеем сотню тысяч подписчиков в соцсетях).

— Знаешь, в чем твоя главная проблема, аристократ? — однажды выдала базу Кнопка. — Ты ведешь себя как столетний дед, которому ставят прогулы на кладбище. Ума не приложу, что тогда умудрилась в тебе разглядеть...

— Я и сам удивляюсь, Дин... — вздохнул я в ответ.

Три года назад мой отец — обладатель внушительного капитала, известный в области бизнесмен и меценат, — впечатался на джипе в отбойник.

Случившееся он перенес вполне спокойно — лежал себе неподвижно, сложив на груди бледные руки, а мы с его «ненаглядной и любимой» Анжелочкой убивались у гроба в полнейшей уверенности, что вместе с его жизнью закончились и наши.

Те дни стали началом длящегося кошмара.

Я не знал, как избавиться от шока, ярости, омерзения и раздирающей ребра боли, чем упороться, чтобы перестать мыслить и существовать. Как по наитию, забрел в парк на звуки мощного рейва, забурился в толпу под сценой, раскинул руки и... взлетел. Словно ничто не придавливало к земле. Словно я был свободен и счастлив.

Я никогда не занимался танцами профессионально и поначалу не разбирался в стилях — просто нырял в музыку и жил в ней...

Мелкая конопатая девчонка примерно моего возраста выцепила меня из слэма, схватила за руку и увела за сцену.

— Чел, ты плачешь. — Она без всяких сантиментов вручила мне платок и представилась: — Кнопка. Ты отлично владеешь телом, чувствуешь посыл и выглядишь как бог. Присоединяйся к нам.

Она замолвила за меня словечко перед великим и ужасным Дэном, и я остался в тусовке.

Заводить публику — моя почетная обязанность, сеанс релакса, терапия. Смысл моей жизни. И сегодня я должен быть там.

Матушка не в восторге от этого увлечения и ребят из компании и, если я задержусь или заявлюсь домой пьяным в слюни, точно вынесет мне остатки мозгов. У бедной женщины вообще проблема с причинно-следственными связями — она все никак не может взять в толк, что напиваюсь и возвращаюсь под утро я только потому, что не желаю находиться в ее обществе.

Да она и сама не святая — накатив в каком-нибудь заведении пару бокалов вина, обожает названивать мне, доставать из-под земли и ныть: «Влад, забери меня отсюда, Влад, сядь за руль, Влад, прикури сигу...» Хотя я отродясь не курил и не имею водительских прав.

Отбрасываю пахнущий лавандой плед и, матерясь, встаю с кровати. Телефон снова оживает — подношу его к уху и зажмуриваюсь от мучительно-громкого голоса Кнопки:

— Дрыхнешь, аристократ? А ребята уже давно выдвинулись в парк. Фима вообще с самого утра пашет как проклятый. Погода отличная, планов громадье... — Меня не интересуют ее планы, но девчонка не оставляет шанса вклиниться в ее пламенный монолог, и мне приходится покорно слушать. — Да, Влад, большущая просьба... Не заикайся сегодня про бабки, плиз. Я скоро все тебе верну. Знай: они пошли на благие дела.

— Вопросов нет. Возвращать не надо! — Деньги не являются для меня проблемой, потому что в избытке водятся у Анжелы, а для Кнопки мне их и подавно не жалко. — Сейчас приеду. Без меня не начинать!

Бреду на кухню, по пути осторожно заглядываю в приоткрытую комнату матушки — в проеме виднеются смятые простыни и кружевной лифчик, сиротливо висящий на спинке стула, но самой Анжелы нет. И я неистово рад, что в этот субботний день она тусуется со своим коучем по личностному росту, кормит его в ресторане и поит дорогим кофе — лишь бы он отпустил ей грехи. Но Энджи прекрасно знает, что грязь из ее души не вытравит даже опытный экзорцист.

Лопаю оставленный на плите завтрак — недосоленный, с привкусом пластика, топлю пустую тарелку в раковине с мутной водой, а потом долго стою под холодным душем и понемногу прихожу в себя.

Надеваю широкие джинсы и «счастливую» футболку с принтом на спине в виде крыльев — это футболка отца, и в ней мне всегда везет. Напоследок дьявольски обворожительно улыбаюсь отражению в зеркале и до бровей натягиваю черную шапочку.

Кончики пальцев покалывает адреналин, а сердце зудит — от предвкушения иллюзорной свободы и возможности оторваться от земли хотя бы на длину поводка.

***

Глава 3. Эрика

После выпускного на почве контроля у Кости окончательно съехала крыша, однако мама с блаженной улыбочкой продолжила повторять, что мальчик, конечно, волнуется и ревнует, но мы с ним все равно идеально друг другу подходим. Он переступил черту и не собирался останавливаться, но помощи ждать было неоткуда. И я осознала: надо бежать.

Вот только куда и как?..

Отчаяние и поисковые запросы привели меня на форум жертв домашнего насилия — там я и узнала, какие «прелести» таит в себе загадочное слово «абьюз».

Сначала я просто читала чужие истории, находя в них неожиданные параллели и ответы на насущные вопросы, но после очередного приступа необоснованной агрессии и свиста кулака возле уха решилась пойти на контакт и разместила длинный пост о своей беде.

На следующий день мне написала девчонка по имени Дина. Кнопка — так она попросила себя называть.

Мы общались на разные темы — в основном она рассказывала о себе, увлечениях и друзьях, а я с ужасом осознавала, что за всеми моими делами, начинаниями и планами всегда, всю жизнь, стоял Костя. Кнопка говорила, что не сталкивалась с насилием лично, но тема явно задевала ее за живое. Она вывела меня на откровенность — без сочувствия и осуждения, без сюсюканья и давления, и примерно через неделю я смогла открыто попросить о помощи.

Спасательную операцию мы проворачивали в атмосфере строжайшей секретности — Кнопка подала идею сбежать в ее город, расхвалила провинциальный быт и подыскала подходящий универ. Оформила на свое имя сим-карту и выслала срочным курьером, с помощью неведомого доброго человека на полгода сняла для меня квартиру, скинула координаты хозяйки и сказала, что спонсор любезно согласился подождать с оплатой долга.

Приходилось по сто раз на дню подчищать историю браузеров, приторно улыбаться Косте, соглашаться с любыми бредовыми идеями и всячески пускать пыль в глаза — к счастью, он был занят вопросами нашего поступления в вуз и фатально ослабил бдительность.

Не спорю, предложение незнакомки могло показаться подозрительным, но для меня — загнанной в угол и скованной ужасом — было единственным выходом. Я заставила себя поверить в чудеса и, получив от нее электронный билет в один конец, в назначенное время вошла в вагон.

По правде, я до сих пор улавливаю фантомную признательность Косте — за майского жука в коробке, за горсть вишен в мальчишеской ладони и его разбитые коленки после падения с дерева, за воздушные шарики в день рождения, за увлекательные рассказы о космосе. Костя всегда помогал мне с уроками и домашними делами, таскал по кино и музеям, давал советы и направлял, но такая забота мешала дышать.

А потом лучший друг умер. Умер от невыносимой боли под струей кипятка.

Может, я была недостаточно хорошей для него и сама его погубила...

Здесь, в безопасности, я намеренно хожу на дальние расстояния — учусь ориентироваться на местности, прокачиваю бесстрашие и выискиваю красоту в мелочах. Но растрескавшийся асфальт старых дворов внезапно заканчивается, путь преграждают заросли вербы, и подозрение оформляется в уверенность — навигатор сбился с маршрута.

Владения моего нового приятеля — рыжего кота — остались далеко позади, жилой микрорайон сменился заброшками, за кустами простирается поле санитарно-защитной зоны, а слева возвышается серый бетонный забор, поросший травой и исписанный яркими граффити с упадническими лозунгами:

«Жизнь — боль, в ней смысла ноль».

«Давай, расскажи Богу о своих планах».

«Никто не умрет девственником — реальность всех поимеет».

«Будет ли, молю, скажи мне,

будет ли хоть там, куда

Снизойдем мы после смерти, —

сердцу отдых навсегда?»

И ответил Ворон:

«Никогда»*.

— Как же ты прав, незнакомый брат по разуму!.. — Я провожу пальцем по последнему слову и невесело улыбаюсь: — Ну... Или сестра.

Завывания ветра и буйство кислотных красок на руинах цивилизации затягивают душу в воронку привычной беспомощности, и я ощущаю легкую поступь паники.

«...Ты не справишься без меня...»

Лезу в рюкзак, судорожно расправляю скомканный бумажный пакет, зарываюсь в него лицом и глубоко дышу.

Из-за этого мудака Кости приступы удушья стали моими постоянными спутниками — он диктовал правила, запугивал, унижал, но, как говаривала Кнопка, «черта с два он меня победил»!..

Выкручиваю столбик помады и размашисто черчу на изъеденном временем бетоне:

«Соберись, тряпка. Соберись и иди дальше».

Заплыв ко дну эмоциональной ямы прерывает Кнопка — в миллионный раз звонит и истошно орет в трубку:

— Эрика, ты когда-нибудь предстанешь передо мной во плоти или я так и состарюсь в ожидании встречи? Где ты? Какой еще на хрен забор? Поздравляю, ты заблудилась в трех соснах! — Кнопка шокирует манерами сапожника, и я на миг подвисаю: не привыкла к такому бесцеремонному обращению.

К счастью, из кустов выныривает бабушка с огромной клетчатой сумкой наперевес, и я подбегаю к ней, умоляя указать верный путь.

***

— Эрика, я тут! — От кованых парковых ворот отделяется низенькая конопатая девчонка и коротко машет рукой, но, вместо того чтобы броситься к ней на шею, я отчаянно торможу — замираю в паре метров и пялюсь на человека, спасшего меня от беды.

На ней широкие брюки и клетчатая толстовка оверсайз, медные волосы собраны в хвост на макушке. Я представляла ее дерзкой, решительной и крутой... А этот хрупкий ребенок и сам нуждается в защите.

Но где-то внутри тщедушного тела Кнопки запрятан стальной стержень — она не испугалась здоровенного хряка Костю, вдохновила меня на поступок и показала, что мир — вовсе не такой уродливый, каким он его рисует. Стоит признать: наша встреча стала возможной только благодаря чуду, и девчонка тоже растерянно хлопает глазами.

Происходит невозможное — я даю волю слезам. От застарелой скорби и внезапно вспыхнувшей радости кривятся губы.

— Гребаный ПТСР. Как же вы меня достали, ребята... — бубнит Кнопка и, подскочив ко мне, дергает за рюкзак: — Хватит распускать нюни, ты не для этого сбежала от своего придурка. У нас намечен приятный вечер и культурная программа!

Она вручает мне влажную салфетку, проводит к пластиковым столикам летнего кафе, приносит пиццу и безалкогольное пиво и, подперев подбородок ладонью, принимается выспрашивать подробности:

— Как отреагировал упырь? Уже знаешь?

— Страдает и не понимает, за что я с ним так обошлась... — С удовольствием потягиваю прохладную жидкость и ухмыляюсь: Костя считал пиво пойлом для нищебродов, и я никогда его не пробовала.

— Переживет, — удовлетворенно кивает Кнопка. — Мать точно тебя не сдаст?

— Я не сказала ей, куда именно еду...

Девчонка одним глотком ополовинивает свой стакан, шмыгает носом и довольно скалится:

— Отлично. Теперь ты обязана быть счастливой. Если предашься унынию и надумаешь вернуться к упырю, точно станешь причиной моей смерти! Но знай: так просто ты от меня не отделаешься. Я даже тогда явлюсь к тебе и вправлю мозги!

— Оттуда не возвращаются, Кнопка.

— Значит, подошлю к тебе того, кто их вправит...

Шутки Кнопки весьма специфические, но я громко смеюсь вместе с ней. Слезы высохли, в груди теплится робкая надежда на лучшее, впервые за долгое время хочется жить.

— Спасибо за все, Дин. Чем мне тебя отблагодарить?

— Ничем. — Скрыв за стеклянным донышком смущение, она допивает пиво, отставляет поднос и озорно подмигивает: — Мне достаточно очередного плюсика в моем списке спасенных душ. Надеюсь, когда-нибудь там появится и еще один...

***

Мы гуляем по старому парку — древние дубы исполинских размеров тяжко вздыхают над головой, между необъятными стволами трепещут растяжки разноцветных флажков. Разморенные последним теплом горожане толпятся в очередях к аттракционам и палаткам с мороженым или отдыхают в поросших хмелем беседках.

В этом сонном городке течет на удивление бурная жизнь: мальчишки-художники окружили пустой, снятый с рейса автобус и, ловко орудуя баллончиками, наносят на стенки железного монстра абстрактные образы и яркие надписи. В вечернем воздухе витает химический запах краски.

— Потом автобус пустят на линию, — поясняет Кнопка. — Будет напоминать жителям о празднике.

Вдоль тротуаров тянутся расцвеченные золотыми гирляндами палатки с картинами, кастомизированными шмотками и украшениями ручной работы, а где-то в глубине сгустившихся сумерек ревет рейв, его басы и бит учащают биение сердца.

— Это комьюнити стало для нас смыслом существования. А фест — наше главное детище! — Глаза Кнопки сияют тихим светом, и я осторожно, по молекуле, впускаю в себя волшебную атмосферу августовского вечера.

По мере приближения к сцене музыка звучит громче, на гигантских экранах ритмично вспыхивает и гаснет психоделический видеоряд. Внизу собралась местная молодежь — кто-то пританцовывает, кто-то стоит столбом и завороженно глядит на диджея.

Кнопка тянет меня в середину танцпола, но я яростно протестую:

— Ты иди, я отсюда послушаю... — И, нарвавшись на ее тяжелый взгляд, временно остаюсь без компании.

Сет диджея заканчивается, ведущий с длинными красными дредами объявляет следующего:

— Диджей Дэн! Давайте пошумим!!!

Дэна встречают как бога, он занимает место у пульта, и на публику обрушивается вся звуковая мощь исполинских колонок.

Лазеры и огни прожекторов хаотично разрезают пространство, басы ухают в желудке, по спине пробегает дрожь. На всякий случай оглядываюсь, но позади вижу лишь сплетенную в объятиях парочку и прогоняю паранойю.

Когда-то в далеком детстве мне нравилось танцевать, но, много лет пряча «неправильные» эмоции и порывы, я превратилась в замороженную мясную тушу и ничему не позволяю себя увлечь.

Больше нет необходимости ходить по струнке, ждать чьего-то одобрения или упрека, но открывшаяся свобода вдруг превращается в растерянность и одуряющее одиночество...

На сцену выпрыгивает парень в просторной белой футболке с изображением крыльев на спине и мгновенно приковывает к себе все внимание. Он движется в такт музыке — то резко, то плавно, умело соединяет стили, импровизирует и выдает такого огня, что даже я ощущаю его неуемную энергию волосками на коже.

То, что он делает, кардинально отличается от многочасового разучивания гамм, которое Костя называл моим увлечением и всячески поощрял.

Толпа заводится и пускается в пляс, смешивается в безудержном слэме, а огромные экраны транслируют лицо парня, будто подсвеченное изнутри, и его абсолютно счастливую улыбку. Раскатами рейва, волнами беснующейся молодежи, трепетом черных листьев в кронах деревьев и неумолимым ходом времени управляет не маститый диджей, а вот это невесомое существо с крылышками, витающее в неизвестных мирах...