Гордость и выдрессированное годами омерзение к нему занимают привычное место в сердце.
— Я знаю, почему тебя называют Уродом... — шиплю, задыхаясь от горечи. Черные глаза больше не смеются — их взгляд застыл на моих и держит на прицеле.
Вполне возможно, что он прямо сейчас меня убьет — сомкнет длинные пальцы на шее и будет давить до тех пор, пока мое безвольное, никому не нужное тело не затихнет, а Воробей все это время будет стоять на стреме. А потом поможет Уроду закидать хладный труп сухими ветвями и лопухами.
Страх проходится по спине липкими щупальцами.
Концентрирую внимание на несущественных деталях — нужно собраться, нужно сохранить лицо.
Я замечаю сережку с большим красным камнем, оттягивающую мочку левого уха Урода, и вздрагиваю — точно такая же лежит в бабушкиной шкатулке. Бабушка много лет хранит украшение под замком в своей комнате и не раз показывала мне его.
Моя тетя возвращалась через пустырь в праздничном настроении и сережках с рубинами, когда на нее напал маньяк. Но, когда Соню обнаружили мертвой, сережек на ней уже не было. Одну позже изъяли у убийцы — она и стала главным доказательством вины. Ее пару так и не нашли...
А теперь Урод, совершенно не заморачиваясь, носит в ухе вторую серьгу убитой его отцом девушки, развлекается, живет, дышит, смотрит в глаза людям. И издевается надо мной.
— Тебя зовут Уродом за твое врожденное паскудство и отсутствие совести! — кричу я.
— Девочка, вали отсюда...
Он больше не глядит в мою сторону, потерял интерес — тянется губами к предложенной Воробьем пачке, из которой торчит сигарета.
Крупная дрожь пробирает до костей, но я не знаю, что стало ее причиной — омерзение к Уроду и его семейке... или ревность?
На меня больше не обращают внимания.
Я никому здесь не нужна.
Бросаю пивную банку в траву и ухожу.
И, прорвавшись сквозь заросли бурьяна, падаю на колени и реву навзрыд от чудовищного унижения и разочарования.
***
Но что-то не сходится.
Я думаю об этом через боль, от которой трудно дышать, и за ужином, и за непринужденной вечерней беседой с бабушкой, и ночью, глядя в темный потолок... Я не нахожу себе места все выходные и совершенно точно схожу с ума.
А в понедельник утром, ковыляя на уроки, застаю Урода за странным занятием — это порождение дьявола кормит бродячих котов за школой и гладит их полосатые спины.
Быстро прохожу мимо — он им улыбается.
***
11. десять
В детстве, с ревом и жалобами прибежав к маме, жгучую боль из души можно было выплеснуть со слезами, а сейчас мне некому выговориться.
Да и о чем рассказывать? О том, что я общалась с Уродом? О том, что он был со мной жесток? О том, что я уверена в его потусторонних способностях?
«По тебе плачет дурка», — ответят мне. И будут правы.
Я стараюсь вернуться в повседневность — привычную и безопасную, выбросить из головы глупости и прекратить страдать.
«Гордость — главное достоинство девушки!» — всегда поучала бабушка, и с этой аксиомой я вполне согласна.
Именно гордость позволяет мне входить в класс с высоко поднятой головой, счастливо улыбаться и звонко смеяться на переменах, старательно избегая того, кто сидит за последней партой в третьем ряду.
Ненавижу общаться с девочками — едва взглянув на меня, они вывешивают на лицах картонные улыбки, растерянно таращат глаза и молят Бога, чтобы я поскорее отвалила, хотя из их ртов при этом приторной патокой льется лесть... Но я специально тусуюсь с ними в школе — пусть Урод видит, что он меня не сломал. Пусть видит, что он — изгой и лузер — так и не смог меня достать, что достоин лишь игнора и презрения.
Однако все это дается мне тяжело — злости нет.
Каждое слово Урода, сказанное на пустыре, прошлось по сердцу острым лезвием, но все, что я чувствую, — мучительный стыд за себя — глупого и жестокого ребенка, и за бабушку. Ее как бывшего педагога, долгие годы учившего математике местных ребят, уважают и ценят в городке, она по-настоящему добра ко мне, но в том далеком дне моего детства бабушка была ужасной.
А подозрение, что мальчик из одуванчикового сна и другой — из осеннего воспоминания — все же имели одно и то же лицо, за несколько дней превратилось в нерушимую уверенность.
Как же я могла плюнуть в глаза спасшему меня ангелу, доброму привидению, светлому чистому созданию? Выходит, я тоже причастна к тому, что из него вырос угрюмый, жестокий и злой Урод...
Меня грызет совесть.
Так что... в сторону Лебедева я не смотрю лишь потому, что посмотреть на него не смею.
***
К моему ужасу, Саша все же нашел способ подобраться поближе: в среду вечером бабушке звонит тетя Оля и сообщает, что Саша намылился к нам в гости:
— Галина Федоровна, Саня сейчас подойдет, отпустите Софию прогуляться? Он все переживает, что девочка загружена домашними делами и учебой... Вы не беспокойтесь, он ее потом до квартиры проводит.
Надо было видеть лицо бабушки... На радостях она даже забыла, что мой комендантский час, начинающийся в пять вечера, уже наступил.
И вот мы сидим в сквере на сдвинутых лавочках, октябрьский ветер пронизывает насквозь тонкую куртку, но последние лучи уходящего солнца тут же согревают спину.
Сеня и Тимур притащились с девчонками из девятого — счастливицами, чья очередь быть их девушками подошла как раз сегодня. Они уже вовсю целуются, а мы с Сашей лишь неловко соприкасаемся плечами и молча разглядываем трещины в асфальте.
Как только мой друг перестал быть мне другом, я словно с цепи сорвалась: у принцессы Сони посмели украсть любимую игрушку!.. Я была одержима мыслью вернуть его, мечтала, чтобы он смотрел на меня так, как он в ту пору смотрел на Наташу, злилась и психовала, и Вселенная, похоже, услышала мои мольбы.
— Не замерзла, Сонь? — подает голос Саша, и я поднимаю голову.
Взгляд пронзительно синих глаз наполнен таким теплом и преданностью, что мне становится дурно.
— Не-а... — отвечаю и быстро отворачиваюсь.
Над пожелтевшими деревьями в далекие страны вечно и безмятежно плывут облака... А здесь, под безбрежным чистым небом, чавкая и хрюкая, исступленно обжимаются две пары совершенно незаинтересованных друг в друге людей. Чтобы не видеть мерзкого зрелища, снова смотрю на Сашу.
Раньше мы часто оставались вдвоем в комнате, смотрели в потемках фильмы, тайком от родителей исследовали пустырь и овраги, ходили с классом в походы и ночевали в одной палатке, но мысль о том, что с ним можно поцеловаться, ни разу не посещала меня. На самом деле я никогда не мечтала о его губах.
— Что на каникулах будешь делать? — Саша снова «зондирует почву».
— Я к маме хочу, но бабушка вряд ли отпустит... А у нее репетиторство до самого Нового года. Так и придется неделю сидеть в четырех стенах.
— Эй, а я на что? — Он подталкивает меня плечом, и я тут же проклинаю себя за длинный язык.
— Ну да... Буду иметь в виду!.. — киваю и сразу меняю тему: — А как же Наташа? Не хочешь извиниться перед ней?
— Нет! — Саша хмурится и присматривается к ползущему по асфальту еще живому муравью.
Внезапно я чувствую тепло ладони, накрывшей мои пальцы, и холодный ужас обжигает грудь. Происходящее слишком странно и чужеродно — я резко отдергиваю руку и прячу в карман куртки.
Саша прочищает горло:
— Сонь, скажи: вот ты могла бы со мной встречаться? Чисто гипотетически? — спрашивает он вкрадчиво, и я замираю.
Готовый и заученный еще летом ответ на этот вопрос уже неактуален — в панике подыскиваю слова для нового и, кажется, близка к инфаркту.
— Саш, мы же друзья! — внушаю ему и натянуто улыбаюсь. — Как мы можем встречаться? Я даже не думала об этом никогда...
— Ну так подумай! — перебивает он ухмыляясь, и эта ухмылка снова до чертиков пугает меня. — Кстати, че там Урод? Не достает?
— Нет! Мы так переживали на его счет, а он оказался безобидным. У бабушки, кажется, отлегло. Да и у меня тоже. Я не в претензии к нему, можешь оставить его в покое... — Я излучаю энтузиазм, но сердце бешено колотится у горла.
— Ну-ну... — многозначительно тянет Саша, уставившись на мою руку. Поглубже просовываю ее в карман — лучше уж пусть пока побудет в нем.
***
12. одиннадцать
Веник считает себя учителем от Бога — постоянно кичится тем, что у него нет любимчиков и есть принципы. А я считаю, что он — просто неудовлетворенный жизнью придурок, который работает в школе лишь с целью самоутвердиться и реализовать комплексы за счет бесправных учеников.
Я дико его раздражаю. Еще бы, ведь ростом он едва достает мне до плеча, другие учителя слезно просили его не портить мне оценки, в школе я на хорошем счету, а еще он однажды перехватил мой хмурый взгляд...
Ко всем проблемам добавилась еще одна огромная — теперь Веник каждый урок вызывает «лучшую ученицу Соню Наумову» к доске и упивается властью, глядя, как я «плаваю» в заданиях уровня «С».
Черт возьми, я стараюсь стать лучше, но не шарю в математике, сколько ни зубрю теоремы и формулы.
Словом, уроки алгебры и геометрии превратились в настоящий ад.
Найденные в интернете готовые решения — распечатанные и подложенные в учебник — спасали недолго — в одно из них вкралась досадная опечатка, и Веня только что подловил меня на обмане.
Лампы напряженно гудят под потолком, великие ученые укоризненно взирают со стен, весь класс молча пялится на шоу: Веник выхватывает учебник из моих рук, крючковатыми пальцами вытягивает припрятанную между страниц распечатку, рвет ее на мелкие кусочки и бросает мне в лицо.
Бумажки кружатся в воздухе, по затейливым траекториям приземляются на грязный паркет, оседают на волосах и ткани форменного пиджака.
Я стою лицом к обществу и терплю из последних сил — плечи гордо расправлены, но щеки предательски горят.
— Вот истинное лицо мнимой отличницы! Давно пора развенчать этот миф, — каркает Веня голосом Гитлера, от него несет потом. — В классе есть действительно умные ученики, а вы лишь нечестно занимаете их место! Позор! Вам должно быть стыдно! Я бы на вашем месте просто умер от стыда!
А я ловлю злорадные ухмылки девчонок, наблюдающих, как раскачивается постамент под королевой, и умираю от головной боли. С молчаливым сочувствием Саша кивает мне и показывает «фак» Вениной сгорбленной спине.
Украдкой смотрю на Урода, но он, опустив лицо, старательно пририсовывает к неприличному изображению, что нацарапали на его парте Сеня и Тимур, нимб и крылышки. До меня и моего позора ему дела нет.
Звенит спасительный звонок, и Веня, вынужденный прервать экзекуцию, блеет:
— На следующем уроке проведу контрольную. Если не решите ее, Наумова, поставлю вопрос перед Марией Васильевной, вашим классным руководителем. Пусть вызывает родителей в школу.
***
С достоинством покидаю кабинет и решительно прохожу мимо лицемерных одноклассниц и их неискренних утешений. Я едва держусь на ногах от ужаса, слезы душат — не расплакаться при всех стоит огромных усилий.
Завернув за угол, хватаюсь за ржавую сломанную проушину железной двери, тяну ее на себя, выбегаю на пожарную лестницу и... оказываюсь в потустороннем мире. Здесь спокойно и прохладно, пахнет старыми временами, краской, сигаретным дымом и плесенью. Здесь тихо и нет лишних глаз.
Опускаюсь на пыльные ступени — черт с ней, с юбкой в яркую серо-синюю клеточку. Закрываюсь от дурацкого мира ладонями и в отчаянии принимаюсь реветь — сильно, навзрыд.
Будь проклят тот, кто придумал алгебру и геометрию. И тот, кто выдумал контрольные и сдвоенные уроки... И Соня со своей мечтой о матфаке — об этот камень я с пятого класса ломаю зубы. И Веник — зануда и наверняка импотент. И двуличные девчонки. И мой глупый, неразвитый мозг, не соответствующий говорящей фамилии!..
Бабушка не переживет, если узнает — она и так плохо спит и страдает от повышенного давления.
Я ною и всхлипываю, матерюсь и молюсь, бью себя по щекам и утираю сопли — десять минут перерыва подходят к концу.
Роюсь в рюкзаке в поисках зеркала, всматриваюсь в унылое отражение... Все поймут, что я плакала. Что ж, пусть порадуются. Пусть.
Сигаретами воняет слишком сильно, завихрения сизого дыма проплывают перед глазами и устремляются к серому потолку. Еще одна подстава... Я нахожусь на лестнице не одна!..
Поднимаю голову и дергаюсь — в двух метрах от меня Урод отщелкивает в пролет окурок, закидывает в рот жвачку и молча проходит к выходу.
Медленно поднимаюсь, подпираю спиной стену, убираю со лба прилипшие пряди и пытаюсь дышать. Именно ОН стал свидетелем моей истерики!
Но я чувствую облегчение, словно впервые за долгие годы нашелся кто-то, кто выслушал меня.
***
Под любопытное молчание и ободряющий вздох Алены возвращаюсь на свое место, вешаю рюкзак на крючок, достаю тетрадь и ручку. Веник с садистской улыбкой входит в класс и жестом разрешает всем сесть.
Доска позади него исписана черными закорючками контрольной работы — двумя вариантами трех заданий.
Обреченно понимаю, что сегодня мне снова придется плакать. Ведь последнюю задачу — только для тех, кто претендует на «отлично», — мне ни за что не решить.
Часы громко тикают, время, отведенное для урока, по капле ускользает, неумолимо приближая неотвратимый крах. Если бабушку вызовут в школу, случится катастрофа, о последствиях которой даже думать не хочется.
Две задачи я осилила, но нить решения третьей вьется и ускользает — пробую разные способы и подходы, но они ни к чему не ведут.
Ручка дрожит в пальцах, в висках пульсирует кровь, глаза ничего не видят от напряжения.
Позади слышится шум, поверх очков Веник глядит на его источник:
— Что, Лебедев?
— Выйти... — отвечает тот и под насмешки Саши и его прихвостней покидает кабинет.
Веня барабанит по столу маркером, призывая к порядку, вновь воцаряется тишина.
От провала меня отделяют пятнадцать минут. Стиснув зубы переворачиваю скомканный черновик и снова принимаюсь за решение.
Урод возвращается — раздается легкий скрип двери и шаги. Но шаги приближаются к моей парте.
— Урод, ты заблудился? — испуганно пищит Алена, и я отвлекаюсь от задачи.
В этот момент Урод, запнувшись о невидимое препятствие, валится между рядами, татуированная рука машинально сгребает со стола учебник, тетрадь, ручку, листки, телефон... Предметы с грохотом разлетаются по полу. Слишком близко сверкает рубином сережка, меня обдает теплом и запахом дыма с мятой.
Черный взгляд цепляется за мой.
Взрыв хохота приводит меня в чувство.
Урод встает, отряхивает колени и, даже не потрудившись собрать с пола мои пожитки, проходит дальше и сворачивает к третьему ряду.
Удушливо покраснев, наклоняюсь, поднимаю и возвращаю на парту учебник и канцелярские принадлежности, раскрываю тетрадь, деловито ищу среди бесполезных бумажек черновик последнего варианта.
Желтый сложенный вчетверо листок выпадает из вороха. Разворачиваю его и подозрительно разглядываю — незнакомым ровным почерком на нем написано решение всех трех задач.
Неужели Урод подкинул его мне?..
Буквы слишком красивые.
Но вполне могли выйти из-под его длинных пальцев.
Однако число в ответе второй задачи не сходится с моим. Ничего удивительного — Урод тупой. Или же слишком умный — снова собрался мне навредить, потому и подсунул вариант с ошибками. И думает, что я куплюсь?
Пробегаю глазами по своим аккуратным записям и застреваю на неверной цифре — по невнимательности я решила неправильно и вторую задачу. А вот Урод на самом деле справился с ней идеально — хоть сто раз перепроверяй.
Кошусь на часы, на соседей по партам — отсмеявшись, они снова сосредоточились на контрольной.
Вздыхаю и на свой страх и риск переписываю ответы с листка в чистовик.
За две минуты до конца урока Веня, потирая руки, забирает у меня тетрадь, утыкается в нее носом, долго что-то выискивает в записях и кряхтит.
Я в оцепенении жду до тех пор, пока он сухо не произносит:
— Наумова? Вы наконец поумнели? Что ж, отлично. Вы меня удивили, но это — «пять».
***
13. двенадцать
Мое шестнадцатое лето — сказочная пора любви, авантюр, развлечений и надежд — прошло в черте города, в четырех стенах Сониной комнаты.
Днем я смотрела сериалы, читала книги и отчаянно ждала, что Саша вспомнит обо мне, позвонит, заглянет в гости, вытащит погулять... Вечера проходили в звенящей тоске и мечтах о далеких краях, в которые мы направимся, если он когда-нибудь все же придет. Но он не приходил.
По ночам по шоссе пролетали мотоциклы и авто с сотрясающей салоны громкой музыкой, легкий ветер с реки задувал в открытую форточку веселые голоса, песни и смех... И я накрывала голову подушкой, чтобы не слышать, какой беспечной и счастливой могла бы быть. А по утрам все начиналось заново.
Стараниями бабушки я всегда свято верила, что сделана из золота, и всё в мире само падет к моим ногам.
Но Саша — единственный, кто всегда был рядом, — вдруг предпочел не меня.
Предательство грянуло громом среди ясного неба — с холодного истукана смылась фальшивая позолота, и я впервые поняла, что ничем не лучше других, а Наташе вообще проигрываю по всем статьям.
Думать об этом было больно, душа почернела и превратилась в тугой клубок шипящих гадюк. Она источала яд, бесшумно орала от одиночества, металась и мучилась в груди, мне нужно было наказать себя за никчемность, вернуть былую уверенность в себе, снова стать лучше всех... И выход — изнуряющая диета — нашелся.
Теперь я понимаю, что она могла меня доконать.
И организм включил защитный механизм: в один миг черные змеи уползли, их яд покинул кровь, тучи рассеялись, засияло солнце.
Я словно вернулась к исходной точке, и жизнь пошла по другому пути.
Причастен ли к этому Егор Лебедев? Нет. Не думаю. В том состоянии примерещиться могло всякое...
Зато он точно причастен к моей сегодняшней «пятерке». Облегчение, благодарность, счастье, ликование переполняют душу и проступают на лице теплым румянцем. Может, я и дура, но радуюсь вовсе не отличной оценке, а тому, что он первым сделал шаг навстречу.
Он не смог пройти мимо моей беды, он помог, значит, в его сердце нет ненависти.
Сижу как на иголках — мне необходимо его поблагодарить.
Кем бы он ни был. Кем бы ни была я...
Но возможности не представилось: сразу после алгебры Урод пропал. Под разными предлогами я несколько раз оглядывалась назад, он сидел, уткнувшись в телефон, а через пару секунд его место опустело, только рюкзак остался лежать на соседнем стуле.
Саша вернулся в кабинет чересчур счастливым — криво улыбался и переглядывался со своими шестерками, потирал кулак, озирался по сторонам. Узрев меня, он, к немому восторгу Алены, подвалил к нашей парте и остаток перемены распинался, что Веник доиграется — в скором будущем на него может упасть кирпич с крыши какой-нибудь пятиэтажки в Микрорайоне.
— Тише! — я пыталась его вразумить, но Саша довольно осклабился:
— Переживаешь за меня, да? — и подмигнул, будто у нас есть какая-то общая тайна.
Всю литературу проклинаю себя — возможно, я подаю Саше какие-то смешанные сигналы? Почему до него не доходит, что он не нравится мне как парень?
Мои мысли заняты не им...
Но кавалеры в городке почему-то уверены: раз девушка свободна, значит, к ней можно подкатить и увести силой, не спрашивая ее мнения.
Я хорошо знаю Сашу: он упертый и обидчивый, в детстве мне всегда приходилось уступать ему в играх и спорах. Он легко увлекается, но быстро перегорает. Остается надеяться, что в скором времени его внимание переключится на кого-нибудь другого.
Русичка проходится по списку литературы, заданному к прочтению на каникулах, и моя соседка тут же вызывается зачитать доклад.
Делаю вид, что мне жарко — расстегиваю верхнюю пуговицу на блузке, распускаю волосы и снова собираю в хвост, попутно оглядываюсь — за последней партой в третьем ряду никого нет.
Но рюкзак на месте, значит, Урод не ушел из школы.
Честно пытаюсь слушать краткий и корявый пересказ «Мастера и Маргариты» в исполнении Алены, разглядываю затылок Саши, кошусь на загадочные рожи Сени и Тимура, и смутная тревога превращается в испуг.
Лебедев грохнулся возле моей парты, раскидал мои вещи и посмел не извиниться...
Поднимаю руку и прошусь выйти.
Оказавшись в коридоре, я сломя голову бегу к пожарной лестнице. Сердце выпрыгивает из груди, замирает и вновь разгоняется до бешеной скорости.
У меня есть десять минут, не больше. Хватаюсь за ржавую проушину, открываю железную дверь и выпадаю в параллельный мир, где царит запустение, гулкая тишина и запах сырости.
И тут же застываю: Урод, запрокинув голову, сидит на бетонных ступенях и держится окровавленными пальцами за переносицу.
Доли секунды я вижу перед собой мальчика из далекого несбыточного сна — ангельского, солнечного, одуванчикового... И в бессилии сжимаю кулаки.
— Кто? — шепчу тихо.
Урод поднимает глаза и усмехается:
— Тебе какая разница?..
Подхожу ближе, опускаюсь рядом с ним на колени и пытаюсь разглядеть степень нанесенных повреждений, но он отворачивается.
— Почему ты никогда не сопротивляешься? Дай сдачи хотя бы одному! — умоляю я в тихой истерике, физически ощущая, как от удара хрустят кости, щекочет в носу и ломит лоб.
— В уличной драке на Заводской я бы их завалил, — расслабленно отвечает Урод. — Но здесь — нельзя. Они же побегут мамкам жаловаться... А я и без того маньяк и урод.
Глотаю горький ком, отгоняю воспоминания, в которых кричала ему в лицо ужасные слова.
Только сейчас до меня доходит, что так сильно пугает в Уроде непосвященных.
Ледяное спокойствие.
Его жизнь — кошмарный сон обывателя, из которого невозможно выбраться, разве что попытаться спиться или убить себя. А Лебедев упорно идет вперед по известному только ему пути и сохраняет при этом ледяное спокойствие...
Нашариваю в кармане бумажный носовой платок и протягиваю ему.
— Егор... — я уверенно произношу его имя. — Спасибо тебе. За алгебру.
— Пожалуйста, — он коротко мотает головой и отказывается от платка. — Но это было не ради тебя. Просто кто-то должен был, наконец, заткнуть этого г****на.
Обида царапает по сердцу, но я беру себя в руки:
— Все равно спасибо. Ты меня спас.
Урод неопределенно хмыкает, но не произносит ни слова. Мы молча сидим рядом — еще миллиметр, и плечи форменных пиджаков соприкоснутся.
Голова гудит, в ней кружится наполненный звездами космос...
Похоже, на пустыре он поставил верный диагноз: я действительно неравнодушна к нему. Не знаю, что со мной, но я бы хотела стать его девушкой. Или, если школьные слухи про них с Воробьем все же правдивы, быть для него хотя бы другом.
— Можно вопрос? — набираюсь смелости, и он кивает.
— Валяй...
— Ты правда предпочитаешь ******?
Съежившись, я жду, что меня пошлют или поднимут на смех, но он только пожимает плечами.
— Никого я не предпочитаю. Ни ******, ни девчонок.
— Но почему?!
— Я не люблю людей. Все они смотрят сквозь меня. Смотрят и не видят... — он утирает пальцами кровь под носом и достает из лежащей рядом пачки сигарету. — Возвращайся, тебя будут искать.
— А ты? Сколько ты еще пробудешь здесь? — Я не хочу уходить, но ловлю быстрый, обжигающий злобой взгляд.
— Обо мне не беспокойся! — взвивается Урод. — Вообще не думай. Забудь!
Ну конечно: он не будет светиться, чтобы не подставлять Сашу и его прихвостней перед директором. А завтра он скажет, что получил по морде не в стенах школы.
