1. ноль
«...Острая кромка льда,
Горя оборванный след,
Времени полынья
Мой сохранит секрет...»*
Подол лимонно-желтого платья в белый горошек и панама в тон сливаются с ковром из одуванчиков, в который превратился в начале знойного июня зеленый луг за дачным домом.
Я слышу бабушкин встревоженный голос:
— Соня! Соня!
Она мечется по заднему двору и заламывает в отчаянии руки, а мне, пятилетнему ребенку, затаившемуся в двадцати метрах, интересно следить за ее реакцией.
Бабушка всегда очень сильно обо мне беспокоится, даже слишком сильно — это я понимаю. Все из-за тети Сони, наверное. Но я ведь не делаю ничего плохого — ушла погулять. Зачем же так переживать?
Надо мной в чистом глубоком небе плывут пушистые облака, рядом, тяжело перелетая от одуванчика к одуванчику, грозно жужжит толстый шмель, за рекой звонко лают собаки.
Бабушка сворачивает за дом и скрывается из виду, лишь ветер приносит ее крики со стороны улицы, а я загадочно улыбаюсь и пригибаюсь еще ниже к земле, упираюсь ладошками в ее теплые комья... Странное резкое шипение раздается из—под руки, отпрянув назад, я зажмуриваюсь — живой толстый шнурок, обвитый блестящей черной проволокой, застыл возле моих ног. От ужаса не могу пошевелиться.
— Это гадюка. Не дергайся. Она уползет... — тихо и быстро говорит кто—то у моего плеча, и маленькая пятерня с растопыренными пальцами зависает над ней в предостерегающем жесте.
Помедлив немного, змея и вправду скрывается в высокой траве.
— Ты Соня? Тебя ищут! — сообщает голос.
Поднимаю глаза и вижу бледного белокурого мальчика, похожего на прозрачное доброе привидение. Продолжаю дрожать от омерзения к ползучему гаду, но светлая улыбка мальчика и его удивительные глаза выгоняют из головы все дурные мысли.
— Тс-с-с! Не выдавай меня! — прошу.
— А что ты здесь делаешь?
— Хочу стать невидимкой...
— Ха! Я тоже хочу!
— Тогда садись рядом. У тебя все получится. На тебе ведь желтая майка!
Кивнув, мальчик быстро опускается на корточки.
— Откуда ты знал, что она не укусит?
— Змейки не нападают по собственной воле. Зря дачники убивают их. Лучше бы давали им уползти и спокойно жить...
Солнышко греет худые детские спины — прошло довольно много времени. Мы разговариваем о мультиках и игрушках, рвем цветы, и я смотрю, как ловко длинные пальцы мальчика сплетают гибкие, истекающие липким соком стебли в нарядный венок, улыбаюсь и чувствую себя просто замечательно. Мне надоела бабушка, с ней скучно. Я здесь всего три дня, а уже так хочу домой, к маме...
— Ты откуда? — спрашивает мальчик. — Ты новенькая?
— Да, я теперь тут всегда буду жить. С бабушкой, в Микрорайоне...
— А я живу совсем недалеко. На Заводской.
— Мне нельзя дружить с ребятами с Заводской. Бабушка запретила! Говорит, что они страшные! — Я кашляю в кулачок, а мальчик весело смеется:
— Я страшный?
— Не-е-ет...
Детская память не сохранила подробностей, картинки того дня, перемешавшись, складываются в новую, на которой кто-то из взрослых бесцеремонно хватает меня под руки, и бабушка кричит:
— Соня! Как ты могла! Нельзя одной выходить из дома, ты забыла?
— Я не одна! — реву от обиды. — Мы играем тут с мальчиком!
— С каким еще мальчиком, Сонюшка? Нет здесь никого!
Воспоминания не уходят из памяти, особенно красочными становясь в моих снах.
Я так и не узнала имени того мальчика — он растворился в воздухе, пропал... Но ощущение покоя, свободы и солнца, никогда потом не повторившееся, навсегда осталось со мной. Как и взгляд не по годам усталых детских глаз маленького человека, спасшего меня в момент первой в жизни реальной опасности.
— Соня! Соня! — снова слышу я и возвращаюсь в действительность: раннее утро угрюмо смотрит в окна комнаты, бабушка, поглядывая на часы, одной рукой стаскивает с меня теплое одеяло. — Вставай. К доктору опоздаешь!
_______________________________________
*А. Лысиков (Дельфин) "Ждут" ("Существо", 2011 г.)
***
2. один
Теплый сон не отпускает даже наяву, тревожит и радует — в приподнятом настроении я собираюсь в городскую поликлинику. Бабушке нужно на работу, и я поеду туда одна.
Азарт щекочет душу — возможность вот так выбраться в город представляется мне крайне редко, даже не верится, что бабушка на это решилась.
Она подозревает у меня наличие страшных болезней, страдает бессонницей и пьет успокоительные — все оттого, что за лето я сильно похудела. И я никогда не признаюсь ей в том, что не ем специально. И что ее еда каждый раз становится поперек горла и оказывается выброшенной в унитаз.
— Сонюшка, как только доберешься — обязательно отзвонись! И после визита к врачу тоже! Незамедлительно! — напутствует бабушка из прихожей, откуда долетает тяжелый запах ее парадно-выходных духов. Хлопает дверь, в замке поворачивается ключ, квартира погружается в тишину.
— Угу... — отзываюсь я глухо и удрученно напяливаю на себя белую блузку и серую юбку, скрывающую колени.
***
— Алло? — бабушка дует в трубку и громко кричит: — Соня? Что сказал врач?
— Что со мной все в порядке! Направил на анализы и выписал витамины. Я резко выросла, потому и похудела! — торжественно вру, прогуливаясь по беленому больничному бордюру.
— Яблочек по пути купи! И сразу домой!
— Батарея садится! Прости! — отключаюсь и удовлетворенно прячу телефон в карман.
В отличном расположении духа сворачиваю к небольшому магазину, набираю в пакетик и взвешиваю зеленые яблоки — сама, без присмотра, совсем как взрослая. Здорово, что бабушка сегодня не смогла отпроситься с работы.
Ликуя, по центральной улице шагаю к остановке, и последний августовский день расцветает вокруг буйством слегка полинявших красок.
Завтра в школу. Меня ждет десятый класс. Мне шестнадцать, но бабушка напрочь отказывается помнить об этом.
***
Старенький пазик ползет по городу; в открытые форточки влетают сквозняки, из динамиков гремит песня, ставшая хитом задолго до моего рождения.
Позади остаются последние домики Центра, начинается промзона.
Наш городок мал: Центр, в котором расположены административные здания и несколько престижных сталинок, Микорайон из десяти панельных пятиэтажек, домики Частного сектора, больница, два детских сада и две школы. Еще есть Парк, церковь, библиотека, профлицей (он же, по-старинке, ПТУ) и филиал областного университета. Градообразующее предприятие — Трубопрокатный завод — много лет стояло в разрухе и запустении и лишь недавно вполсилы заработало вновь.
А вот и Заводская улица — бараки без горячей воды и элементарного ремонта при заводе — в них живет всякий сброд. Дальше будет вещевой рынок и вокзалы — авто- и железнодорожный. Город сам намекает жителям, что из него давно пора валить...
В моей школе учатся ребята из Микрорайона, Центра и Частного сектора — относительно обеспеченные и адекватные, а «заводские» — малочисленные местные отморозки — после девятого дружно идут в ПТУ получать специальности сварщиков и поваров, ведь их школа дает только общее образование.
Но в этом году случилось ЧП городского масштаба: один из «заводских» изъявил желание учиться дальше. Завтра он придет в наш образцовый 10 "Б" класс. И все бы ничего, но этот умник — Урод.
Бабушка услышала страшную весть от бывших коллег еще в июле. И слегла с давлением. Весь месяц она писала жалобы в разные инстанции, пыталась воздействовать на нового директора, но успехом ее бурная деятельность не увенчалась. Оказывается, Урод хорошо учится, и школа не имеет права отказать ему в получении дальнейшего образования.
Громкий лязг раздается в салоне, мотор глохнет, заунывный голос певца смолкает, под потолком плывет черный дым.
— Приехали! Выходим! — орет водитель бубнящим бабушкам. — Ничего не знаю, ждите следующий рейс!
Вслед за возмущенными пассажирами я выхожу из автобуса.
То же яркое солнце запуталось в камуфляжной сетке зеленых листьев, тот же ветер треплет волосы, тот же запах пыли и скошенной травы наполняет легкие. Над макушками кривых деревьев возвышаются огромные трубы.
Заводская. Район, где мне строго-настрого запрещено бывать.
Слегка кружится голова, в груди разгорается жгучий озорной интерес.
Престарелые «подруги по несчастью» в ожидании автобуса занимают лавочку на остановке, а я затаив дыхание решаю прогуляться. Совсем чуть-чуть.
Неподалеку виднеются ржавые ворота — вход в запущенный сквер или парк, а внутри — памятник рабочему в зарослях кустарников и выкрашенные синей краской скамейки. Оттуда доносятся веселые голоса.
— Пого танцуют так! — густым басом поучает кто-то; миновав куст сирени, замираю — огромный детина в кожаной куртке с заклепками, плотно прижав руки к телу, несколько раз подпрыгивает на месте. — А то, что ты изображаешь — не канон! Ты трясешься, будто тебя током долбануло!
— Не колышет. У меня свой пого! — вальяжно отзывается парень в мешковатом пиджаке и вдруг выдает резкие, ломаные, ненормальные телодвижения.
В ужасе пячусь назад, проваливаюсь каблуком в трещину асфальта, пакет в руках надрывается, я всхлипываю.
Парень оборачивается и пристально смотрит мне в глаза.
Так и есть. Урод...
Отброс и изгой, который рыщет по окрестностям в компании не менее уродливого панка Воробья, одевается в черное – пальто с огромными плечами или уродский пиджак, стрижется под короткий ежик и носит в ухе женскую серьгу с кроваво-красным камнем. Когда он забредает в Микрорайон без Воробья — здоровенного двухметрового бугая, — его бьют. Когда он идет в магазин, ему не продают хлеб. Когда он заходит в автобус, его сторонятся. И поделом. Урод обязан страдать.
Но здесь и сейчас он почему-то раскован и весел... Он живет и радуется!
Сжимаю кулаки, возмущенно разглядываю кошмарное существо в нескольких метрах от меня — мозг заклинило от злости.
Фрукты из разорванного пакета раскатились по земле, один замер у носка пыльного тяжелого ботинка. Урод наклоняется, поднимает яблоко и черной тенью возникает рядом. Рука с жуткой татуировкой, похожая на костлявую руку смерти, подает его мне.
Надо бежать — в шаге стоит тот, на кого нельзя смотреть.
— А где спасибо? — нагло выглядывает из-за его плеча Воробей.
Урод все так же молча протягивает мне яблоко.
«...Пустое место. Ничто. Ноль, который не должен жить...»
Сжимаю губы и с омерзением бью по теплым пальцам.
— Засунь свою помощь себе в... Я — Соня Наумова!
Яблоко разбивается об асфальт, а я, собрав остатки сил, разворачиваюсь и гордо шествую к остановке.
От ужаса подташнивает, но Урод и его дружок не идут за мной и ничего не кричат вслед.
***
В прохладе и тишине квартиры прихожу в себя, включаю телефон.
— Ба, я дома! — Слышу вздох облегчения и опережаю докучливые расспросы: — Задержалась потому, что долго не было транспорта.
Иду в ванную, до упора поворачиваю оба крана и прямо в юбке и нелепой белой блузке залезаю в воду, хватаю ртом воздух и погружаюсь в нее с головой. Плевать, что она холодная.
Полный ненависти взгляд пронзил насквозь и пригвоздил сердце — оно трепещет, как бабочка на иголке. Самое жуткое в Уроде — не наряд и странности, а то, что его лицо с острыми скулами и непроницаемые черные глаза давно нравятся мне...
***
3. два
В светлой просторной кухне хрипит радио, колышутся занавески на окнах, на столе меня дожидаются чай и бутерброд на фарфоровой тарелке.
Первое сентября — в честь такого события бабушка с утра задержалась дома.
Мысленно прикидываю вес и калорийность завтрака и прихожу в ужас.
Вернув на плиту чайник, бабушка садится напротив и внимательно наблюдает за тем, как я ем.
Она нервничает — это заметно по сжатым губам и подрагивающим пальцам рук, по неестественной бледности и порывистости ее движений. Похоже, от бутера мне не отвертеться — дышу носом, старательно пережевываю его и запиваю чаем.
— Не вышло? — наконец подаю голос и сочувственно улыбаюсь.
— Ох, Соня, ну куда мы катимся? Уж если директор не может решить этот вопрос!.. — Бабушка долго смотрит в окно позади меня, сгорая от гнева и бессилия.
— Не переживай, я его не боюсь. Вот увидишь, все будет хорошо! — с жаром заверяю я, но поджилки трясутся, а бутерброд, так и не провалившийся в желудок, вызывает приступ тошноты.
— Я знаю. Ты у меня умная девочка, — сдержанно улыбается бабушка и сжимает губы в линию. — Бог им всем судья. Но это не собьет нас с цели, ведь так?
— Ну конечно! Буду налегать на математику как проклятая!.. Ладно, мне пора! — Я вскакиваю, целую бабушку в щеку, хватаю рюкзак и букет и выбегаю на улицу.
Поднимая фонтаны мутных брызг, по шоссе гремят грузовики, стая облезлых, похожих на зомби собак плетется вдоль забора к переполненным мусорным контейнерам.
Изнуряющую августовскую жару прогнал ночной ливень, от сырости форменная блузка под клетчатым шерстяным пиджаком вмиг прилипает к коже, по спине пробегает озноб. Еда распухает внутри, тошнота накатывает волнами. Юбка уже жмет в талии — еще немного, и бутерброд усвоится, калории вступят в химическую реакцию и отложатся жиром на боках.
В соседнем дворе я сворачиваю с проторенной дороги.
Подвернув ногу, проклинаю массивную резиновую платформу, перехватываю поудобнее обернутые шуршащей бумагой цветы и ныряю в дыру в заборе. Раздвигаю заросли высохшего репейника и оказываюсь на пустыре — открытом пространстве за пятиэтажками.
Оглядываюсь по сторонам — ветер треплет листья и гроздья сухих репьев, завывает в ржавых бочках, брошенных на краю оврага.
Здесь никого не бывает после всколыхнувшего городок ужасного происшествия: семнадцать лет назад орудовавший в окрестностях маньяк убил на этом месте девушку. Искусственные цветы неестественно ярким пятном выделяются на фоне грустного пейзажа.
Из-за уединенности я иногда и прихожу сюда.
Бросаю букет на траву, падаю на колени и заталкиваю руку глубоко в рот. До боли давлю на язык пальцами и меня выворачивает — страшные булькающие звуки разносятся над пустырем. Пару минут пытаюсь отдышаться — горло саднит, дрожь проходит по телу, из глаз льются слезы. Я чувствую опустошение и облегчение. Приглаживаю волосы, поднимаю букет, встаю, отряхиваю юбку и собираюсь двигать к выходу, но взгляд застревает на темной размытой фигуре — от неожиданности я вздрагиваю. На ржавой бочке, напоминая огромную черную птицу, на корточках сидит Урод.
— Вот черт... — шепот срывается с моих губ.
Урод, не мигая, смотрит на меня.
— Ты в школу? — странно чистым голосом с издевкой спрашивает он. — Первый день, а уже тошнит?
Нельзя, чтобы он заметил мой испуг и замешательство — игнорирую его слова, распрямляю плечи и надменно улыбаюсь:
— Зачем ты поперся в десятый класс? Собрался в универ? Но ведь ты же тупой!
— Да ладно... Думаешь, только вам разрешено отсюда выбраться? — усмехается он.
В его тоне слышится вызов, и кровь в венах закипает от злости.
— Тебе не жить, ты в курсе? Я об этом позабочусь! — шиплю я.
Урод спрыгивает с бочки и вразвалочку подходит ко мне. Рука с мерзкой татуировкой достает из растянутого кармана телефон и подносит его к моим глазам.
— Ай! — издевается он. — Как страшно!
На разбитом экране воспроизводится запись того, чем я только что занималась.
— Давай. Валяй. И все это увидят. И спросят: «А что это с нашей Сонечкой? Неужто она беременна?..» — Урод ловит мой взгляд и жутко скалится.
Происходящее смахивает на кошмар. Удушающий жар разливается по щекам.
Не помня себя от стыда и ужаса, я ныряю в мокрые заросли и опрометью возвращаюсь в цивилизацию.
***
У школы толпа заспанной малышни и помятых недовольных старшеклассников обреченно взирает на крыльцо, ставшее на сегодня импровизированной сценой, — с него завуч бодро раздает напутствия ученикам.
Сбавляю скорость, нашариваю в рюкзаке зеркальце, разглядываю свою бледно-зеленую физиономию в отражении, поправляю потекший макияж и, натянув самую лучшую из улыбок, шагаю к своим.
Как же так вышло, что свидетелем моего тайного ритуала стал чертов Урод?.. Я дрожу.
Он видел меня именно в тот момент, когда я была собой.
— Вот черт! — шепчу я. — Вот черт...
Впервые в жизни репутация Сони — отличницы, активистки и примерной девочки — висит на волоске. Урод обязательно всем про меня расскажет — теперь у него есть шикарная возможность поквитаться.
На ходу успокаиваю себя и трясу головой: это чмо не посмеет раскрыть рот.
Еще издали замечаю Сашу Королева — самого обалденного мальчика в параллели — и направляюсь прямо к нему.
— Привет!
— София, сколько лет, сколько зим! — ослепительно улыбается он, и я чувствую легкое головокружение — естественную реакцию любой девочки на такого красавца.
Ему очень идет галстук и зауженный форменный пиджак, выгодно оттеняющий безмятежную синеву огромных глаз.
Я все жду, что он отметит, как сильно я преобразилась за лето, но он с большим интересом смотрит куда-то за мое плечо.
Саша...
У молодых мам, скучающих с колясками у подъездов, до сих пор принято ради развлечения подсаживать друг к другу младенцев разного пола и фантазировать вслух, что их дети вырастут и обязательно поженятся.
Это наша история: мы играли в одной песочнице, два года ходили в одну группу в детском саду, учимся в одном классе, а мама Саши — тетя Оля — дружна с моей бабушкой.
Он красивый, веселый и сильный, все детство мы были не разлей вода, казалось, что мое будущее давно предопределено... Но весной он начал встречаться с Наташей — худенькой глупой улыбчивой куклой из параллельного класса. Он просто забыл обо мне — перестал названивать в любое время дня и ночи, приходить в гости и приглашать к себе, мы перекидывались парой пустых фраз лишь в школе, а летом не виделись совсем.
Не знаю, что ранило сильнее — то, что Саша влюбился в другую, или то, что он перестал быть мне другом.
Тогда я решила стать лучше. И уже почти стала — минус десять килограммов и два размера.
И вот я стою рядом с ним, а ему плевать.
По сердцу острым лезвием проходятся сожаление и боль.
Печально играть роль лучшей подружки, когда и дружбы-то давно нет.
— Ты что, плакала? — внезапно Саша включает режим защитника. Это сродни чуду, ведь в последнее время он тусуется только со своей девушкой и двумя дружками-одноклассниками, а моих проблем старается не замечать.
Грех не воспользоваться ситуацией:
— Да я сейчас Урода по дороге в школу видела...
— И? — Саша заводится, но обольщаться не стоит — это не из—за меня, он просто любит и постоянно ищет повод кому-нибудь навалять.
— Ничего. Просто испугалась. Не думаю, что он рискнет заявиться на линейку, — неожиданно для себя самой я иду на попятную.
В конце концов, у Урода есть козырь против меня. Да и вообще... Вчера и сегодня он не сделал мне ничего плохого.
— С чего такая уверенность? — допытывается Саша.
— Ну... он не в форме. Пиджак этот... Его не пустят дальше ворот! — Повожу плечами в бессознательной попытке избавиться от омерзения — поговаривают, что этот стремный мешковатый пиджак Урод и Воробей сняли на кладбище с разрытого трупа.
— Как заявится — огребет, — обещает Саша и, засунув руки в карманы брюк, рядом со мной плетется к толпе ребят.
***
4. три
Никогда не понимала, нафига вообще нужен этот праздник — 1 сентября. Лучше бы вместо тупой скучной линейки дали ученикам возможность просто отдохнуть еще денек перед предстоящей каторгой.
Настроение на нуле — едва поравнявшись со своими, Саша бешеной гориллой ломится к Сене и Тимуру, будто вечером они вместе не протирали штаны на лавочке у подъезда, тут же к шумной компании подплывает расфуфыренная Наташа...
Солнце скрывается за тучей, вновь моросит дождь.
Паршивый день.
***
В темной прихожей сбрасываю тяжеленные туфли, вешаю на плечики пиджак, прохожу к себе — дома никого, бабушка еще не скоро вернется с работы. Это классно: можно посмотреть свежеозвученную серию новой дорамы, сделать маникюр, поваляться в кровати. И самое главное — можно не есть!
Когда придет бабушка, я бодро совру, что день был отличным, похвалю спущенный в унитаз ужин, поделюсь несуществующими хорошими новостями и, если повезет, слиняю в свою комнату.
Я люблю бабушку. Благодаря ей живу в тепле и уюте, словно цыпленок под крылом у наседки, но она не понимает, что девочке в шестнадцать лет нужно гулять вечерами со сверстниками, выбираться в Город — так местные называют наш областной центр — на концерты, набивать шишки и жить на всю катушку, а не сидеть возле нее и смотреть русские сериалы.
С недавних пор жизнь кажется мне невыносимо скучной и пустой...
С чувством превосходства пью холодную воду, и желудок перестает ныть. Затаив дыхание наношу на ногти нейтральный перламутровый лак, но жужжание телефона на тумбочке заставляет вздрогнуть и сделать неверный штрих.
«Мама» — высвечивается на экране.
Включаю громкую связь, тишину разбавляет знакомый, преисполненный сожаления голос:
— Сонюшка, здравствуй, котенок! Как прошел первый день учебы?
Глаза щиплет, и я моргаю.
— Хорошо, ма!
— Слава Богу! Я так переживаю...
Выдохнув, произношу как можно ровнее:
— Да не стоит. Что со мной может случиться? Все отлично!.. Как там Масик?
— Выпал еще один зуб! — смеется мама, а в моем горле вырастает скользкий ком.
Я скучаю по ней.
Мама живет в Городе — городе-миллионнике в двух часах езды на электричке. Там весело — есть кинотеатры, кафе, торговые центры, площади, фонтаны, университеты, аквапарки. Там живут совершенно другие люди. Люди, для которых открыты все пути...
Мое раннее детство прошло в нем.
С мамой мы виделись в прошлом году — бабушка позволила погостить у нее на осенних каникулах. Целую неделю я могла играть с Масиком — младшим братишкой Макаром, гулять по широким улицам, предаваться мечтам, которые почему-то не казались несбыточными, дышать свободой и быть счастливой.
Я бы хотела жить с мамой всегда, но, боюсь, и моего предательства бабушка просто не вынесет.
— Как бабушка? — словно читая мысли, спрашивает мама.
— Давление скачет... Но вообще хорошо! — заверяю я.
Мы молчим, и только щелчки на линии напоминают, что связь не прервалась.
— Тот мальчик все же будет учиться с вами? — осторожно интересуется она.
— Да. Но, думаю, вышибут его быстро.
— Н-да... — тянет мама задумчиво. — А Саша как поживает?
— Отлично...
Мы еще долго говорим ни о чем, просто чтобы слышать голос друг друга, и обе понимаем, что смысла в этом нет. Я первой решаюсь попрощаться и нажимаю на сброс.
«Тот мальчик, тот мальчик...»
Сегодня в классе все говорили лишь об Уроде: ребята пугали девчонок рассказами, что Урод и Воробей на самом деле являются ********** ***** (и поэтому вечно тусуются вместе), что они извращенцы, алкаши и психи, что один чел собственными глазами видел, как они цел********, а еще тот же чел клялся, что Урод однажды откусил голову живому голубю.
Но все и так знали, что новенький — ублюдок. Мальчишки с азартом потирали кулаки в предвкушении «теплого приема», девочки слезно просили не оставлять их одних и сочувственно оглядывались на меня.
