Ночью кухня становится другой

Лифт останавливается, двери разъезжаются, и я выхожу на улицу. В лицо дует холодный ветер, пробирается под воротник, заставляет поежиться. Я поднимаю плечи, прячу шею и иду к машине — старой, серой, такой же уставшей, как я. Открываю дверь, сажусь в водительское кресло, прижимаюсь спиной к холодной обивке.

Завожу двигатель. Он урчит, прогревается, и этот ровный звук немного успокаивает. Список все еще в голове, но я делаю музыку погромче — какую-то попсу из радио, чтобы заглушить внутренний голос. Наверное, я позвоню маме по дороге. Наверное, успею заехать в поликлинику. Наверное, все успею, как всегда.

— Ты справишься, — говорю я себе вслух, и голос звучит глухо и неуверенно, совсем не так, как хотелось бы.

И нажимаю на газ.

Сцена 3. Ирина

Я

паркуюсь у своего бюро за десять минут до начала, и когда выхожу из машины, в лицо снова дует этот промозглый ноябрьский ветер. Он, кажется, пробирается прямо под кожу и заставляет меня кутаться в воротник. Наше здание —старая пятиэтажка с облупившимся фасадом — выглядит таким же уставшим, как и я. Почему-то от этого становится немного легче, будто мы с ним заодно, — два старых, потрепанных жизнью существа, которые все еще держатся, хотя давно могли бы рухнуть.

В холле пахнет кофе из автомата и дешевым освежителем воздуха, этот запах за годы въелся в стены, и я уже не замечаю его, но сегодня почему-то он бьет в нос и вызывает легкую тошноту. Я поднимаюсь на третий этаж, здороваюсь с секретаршей — милой девушкой Леной, которая всегда улыбается так широко, будто ее жизнь с детства состоит из одних праздников, — и прохожу в свой кабинет, маленькую комнатку с двумя столами, фикусом на подоконнике и видом на соседнюю парковку. Это мое рабочее место, моя вторая клетка.

Я снимаю пальто, вешаю его на спинку стула и включаю компьютер, а пока он загружается, смотрю на свой стол — кипа бумаг, старые чертежи, чашка с остывшим чаем, которую я забыла унести еще в пятницу. И вдруг, с острой, почти физической болью, я понимаю, что когда-то мечтала о другом. Что в моем кабинете будут висеть наброски и планы удивительных воздушных зданий, что я буду пить кофе и смотреть в окно, придумывая что-то прекрасное, а не разбирать сметы и чувствовать себя самозванкой, которая боится, что сейчас кто-то зайдет и спросит: «А почему вы здесь? Вы же ничего не умеете».

Компьютер загружается, я проверяю почту и отвечаю на пару писем, но мысли мои далеко — они где-то там, в утренней кухне, в списке дел, в том мятом свитере, который я все-таки надела. Хотя сегодня, между прочим, презентация нового проекта. Мы с Ириной должны показать концепцию заказчику, и я, как старший архитектор, обязана выглядеть прилично. Вместо этого сижу в мятом свитере с невысохшими волосами и чувствую себя студенткой на экзамене, которую вот-вот поймают на незнании.

Ровно в десять в дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, в кабинет вплывает Ирина — моя молодая коллега, с которой я должна работать в паре. Ей двадцать девять лет. Она сегодня в облегающем платье цвета бордо, с идеальной укладкой и блеском для губ, — выглядит так, будто сошла с обложки глянца, а не пришла в архитектурное бюро, где обычно пахнет пылью и растворителем.

— Ася Сергеевна, доброе утро! — говорит она звонко, и в ее голосе слышится та особенная, немного наигранная бодрость, которая меня всегда раздражает. Я не имею права критиковать — потому что она молодая, потому что у нее все впереди, потому что она, черт возьми, выглядит так, будто выспалась и готова свернуть горы.

— Доброе, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, хотя внутри все сжимается от какой-то нелепой, детской ревности.

Она садится напротив, кладет на стол ноутбук и открывает презентацию, а я смотрю на ее руки — молодые, с аккуратным маникюром, без морщин и пигментных пятен, — и почему-то вспоминаю свои, — сухие, с выступающими венами, и прячу их под стол.

— Я подготовила концепцию, как вы просили, — говорит Ирина, и ее пальцы бегают по клавишам, выкидывая на экран яркие слайды. — Вот, смотрите, мы предлагаем сделать акцент на панорамном остеклении и зеленых зонах, я набросала три варианта для фасада.

Я смотрю на экран и понимаю, что это действительно неплохо, даже очень неплохо. В Ирине чувствуется свежесть, смелость, та легкость, которую я потеряла где-то по дороге. Она не боится экспериментировать, не боится ошибок, а я уже давно боюсь — боюсь выглядеть глупо, боюсь, что мои идеи устарели, боюсь, что меня уволят, боюсь, что я никому не нужна.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как во рту пересыхает. — Но здесь нужно добавить больше структурных деталей, потому что заказчик — старый консерватор, и ему важнее надежность, а не красота.

Ирина кивает, делает пометки в блокноте, и я замечаю, как она быстра, как легко схватывает информацию и как не тратит время на сомнения. Я в ее возрасте была такой же — верила в себя, в свой вкус, в то, что смогу перевернуть мир, — а теперь сижу в мятом свитере и говорю «хорошо» чужим идеям, потому что мои собственные уже не кажутся мне достаточно хорошими.

— Ася Сергеевна, — вдруг говорит она, поднимая глаза, — можно Вас спросить?

— Конечно.

— Вы так долго работаете в профессии… Почему вы до сих пор не начальник отдела? — в ее голосе нет насмешки, это искреннее любопытство. А мне становится больно, как будто она ткнула пальцем в открытую рану.

Я молчу несколько секунд, подбирая слова, и наконец выдавливаю из себя:

— Наверное, потому что я не хотела.

Это неправда. Хотела, очень хотела, но не получилось, потому что надо было растить дочь, потому что мать болела, потому что Саша много работал, и кто-то должен был заниматься домом, и потому что у меня всегда было много «потому что» и мало «почему бы и нет».

Ирина смотрит на меня с легким недоумением, но не настаивает — она, кажется, чувствует, что тема болезненная, и возвращается к презентации. А я сижу и думаю о том, как ей, наверное, легко живется. Она не обвешана обязательствами, не задавлена чувством вины, не боится каждого шага, и ее жизнь — это открытая дорога, а моя — заасфальтированный двор, где все уже размечено, и некуда свернуть.

— Мы покажем эскизы заказчику в четверг, — говорю я, вставая. — Давайте сегодня после обеда еще раз пройдемся по деталям.

— Хорошо, — отвечает она и, улыбнувшись, выходит из кабинета.

Я остаюсь одна и смотрю в окно на серое небо, ощущая, как в груди разрастается что-то теплое и одновременно горькое — зависть, да, это она, зависть к молодости, к свободе, к той легкости, которой у меня больше нет. А следом за завистью приходит чувство вины и стыд — липкий, гадкий, похожий на грязь под ногтями, — стыдно, что я завидую, стыдно, что я такая мелочная, стыдно, что вместо того, чтобы радоваться за талантливую девочку, я чувствую себя устаревшей, выброшенной, никому не нужной.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться, чувствую, как пахнет принтерными чернилами, слышу, как жужжит компьютер и как за стеной разговаривают по телефону. Обычный офисный день, ничего особенного, но внутри меня что-то надломилось, и я не знаю, как теперь это склеить.

Мысленно я возвращаюсь к списку дел — звонок матери, анализы, корм коту, утюг, — и думаю, может быть, если я сделаю все это, станет легче? Может быть, если я куплю тот чертов утюг, то перестану завидовать двадцатидевятилетним девочкам в платье цвета бордо?

Я открываю глаза, беру телефон и набираю номер мамы.

— Алло, мам, привет. Как дела?

На том конце провода начинается долгий рассказ о том, что она опять плохо спала, что соседка купила новую шубу и что в поликлинике опять очереди. Я слушаю и киваю, хотя она меня не видит, и чувствую, как усталость снова накрывает меня с головой, она как душная волна.

Я слушаю, потому что я дочь, потому что я должна.

А внутри, где-то глубоко, в тишине, маленький, едва слышный голос шепчет: «А когда ты услышишь себя? Когда ты перестанешь быть всем должна и позволишь себе хотеть»?

Я заглушаю этот голос — у меня нет на него времени, потому что у меня список дел, презентация и жизнь, которую я разучилась чувствовать.

Сцена 4. Мама

Я

набираю номер мамы, все еще сидя за рабочим столом, чувствуя, как под пальцами вибрирует холодный пластик телефона. На экране застыла презентация Ирины с этими яркими, смелыми фасадами, от которых у меня что-то сжимается в груди. Где-то в глубине души я надеюсь, что мама не возьмет трубку — тогда я смогу честно сказать себе, что звонила, и совесть моя будет чиста. Но, конечно, она берет трубку после второго гудка, будто сидела у телефона и ждала.

— Алло, — слышится ее голос, чуть хрипловатый, с той знакомой ноткой недовольства, которая появляется всегда, когда она не знает, кто звонит, но подозревает, что этот кто-то недостаточно часто ее навещает.

— Мам, привет, это я, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем я себя чувствую, но получается как-то вяло, будто слова выходят через силу.

— Ася, — голос матери сразу меняется, становится теплее, но в этой теплоте почему-то проскальзывает что-то требовательное, какая-то невысказанная обида, которая висит в воздухе еще до того, как мы начали разговор. — А я уж думала, ты забыла, как звонить. Третью неделю от тебя ничего нет, кроме сообщений.

Я закрываю глаза и вдруг остро ощущаю, как спина затекла от долгого сидения за столом, как ноют плечи и как где-то между лопаток засел этот вечный комок напряжения, который я обычно даже не замечаю, но сейчас он вдруг становится таким реальным, что хочется выгнуться, размяться, убежать. Вместо этого я делаю глубокий вдох, чувствуя запах остывшего кофе, и говорю:

— Мам, у меня работа, ты же знаешь. Презентация, проекты... Я не могу каждый день звонить.

— А я говорю не про каждый день, — отвечает она с интонацией, которая означает «ты могла бы звонить чаще», и я слышу, как она там на другом конце провода возится с чем-то — гремит посудой или переставляет тарелки, — и этот звук такой домашний, такой знакомый, что у меня вдруг замирает сердце. — Ты хоть в выходные приедешь? Я одна тут сижу, как сыч, даже поговорить не с кем.

Смотрю в окно на серое небо, на голые ветки тополя, на мелкий дождь, который начал моросить, и понимаю, что совершенно не хочу никуда ехать в эти выходные. Мне хочется лечь на диван, укрыться пледом и смотреть какой-нибудь глупый сериал, чтобы никто меня не трогал, не спрашивал, не требовал. Но я не могу этого сказать, потому что мама обидится, и потом будет неделю молчать в трубку, а потом скажет, что я ее бросила, и я буду чувствовать себя последней эгоисткой, которая забыла мать родную.

— Мам, давай я приеду через выходные, — говорю мягко, почти умоляюще. — На этих у нас с Сашей планы.

— Какие планы? — в ее голосе проскальзывает подозрение. — Опять на дачу поедете?

— Нет, — вру я, потому что никаких планов у нас с Сашей нет, но надо же что-то сказать. — У нас встреча с друзьями.

На самом деле никакой встречи нет, и я уже чувствую, как внутри разрастается знакомое чувство вины, липкое и противное, будто я сделала что-то ужасное, непоправимое никогда, — обманула самого родного человека. Я хотела бы приехать в дом своего детства и юности. Но я не могу. Не могу сидеть на ее кухне, слушать жалобы на здоровье и на соседку, смотреть на ее сухие руки и понимать, что я тоже стану такой, если не вырвусь из этого круга.

— Ну, смотри, — говорит мама с легкой обидой, и я слышу, как она вздыхает. — Ты же знаешь, мне нелегко одной. Сердце шалит, давление. Вчера думала, вызову скорую, но потом отпустило.

Мое сердце сжимается от страха, хотя я знаю, что это, скорее всего, преувеличение — мама всегда жаловалась на здоровье, даже когда была здорова, это ее способ говорить «обрати на меня внимание». И в голове «стучится» мысль «вдруг у мамы действительно проблемы с сердцем»? Вдруг я пропущу что-то важное, вдруг ей станет плохо, а я не приеду, и это будет на моей совести до конца жизни? Я чувствую, как к горлу подкатывает комок, и на глаза наворачиваются слезы — то ли от усталости, то ли от этой вечной раздвоенности между «надо быть хорошей дочерью» и «хочу побыть свободна».

— Мам, ты вызывала врача? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А какой врач? В нашей поликлинике одни стажеры. Ты лучше приезжай, поможешь мне к кардиологу записаться, — голос ее становится почти жалобным. Я понимаю, что она разыгрывает эту карту не в первый раз, но все равно не могу не реагировать.

— Хорошо, — сдаюсь я, хотя внутри все протестует, и чувствую, как усталость наваливается с новой силой. — В следующие выходные приеду. Обещаю.

— Обещаешь? — переспрашивает она, и в голосе проскальзывает что-то детское, просящее, почти беспомощное.

— Обещаю, — повторяю я, и слово обжигает губы, потому что я не уверена, что смогу сдержать обещание, но сказать правду — значит разочаровать мать, а этого я вынести не могу.

Мы болтаем еще минут пять о том, о сем — о погоде, о том, что Алиса давно не звонила бабушке, о том, что цены опять выросли, — и я слушаю ее вполуха, потому что голова уже заполнена списком дел, и к нему добавился новый пункт: «Поехать к матери через выходные». Я знаю, что эта поездка высосет из меня остатки сил, что я буду сидеть на ее кухне, смотреть в ее усталое лицо и чувствовать, как медленно сгораю изнутри. Но я не могу отказаться. Потому что я дочь. Потому что я должна.

— Ну, ладно, — говорит она наконец. — Не буду тебя отвлекать. Работай. А я пойду, суп согрею.

— Пока, мам, — говорю я, и мы прощаемся, но в трубке еще секунду стоит тишина, будто она ждет, что я скажу что-то важное, то, что никогда не говорю. Я молчу. И она кладет трубку.

Я откладываю телефон на стол и смотрю на него, чувствуя, как в груди что-то тяжелеет. Разговор с матерью всегда оставляет после себя это ощущение — будто я не разговаривала, а таскала мешки с песком, и теперь внутри пустота и боль в пояснице. Я не знаю, почему каждый наш разговор превращается в испытание, почему я не могу поговорить с ней, как с обычным человеком, а не как с судьей, который оценивает каждое мое слово.

Вспоминаю себя в детстве — как я бежала к матери после школы, чтобы рассказать о пятерке, как она гладила меня по голове и говорила: «Ты моя умница». Теперь я редко слышу от нее эти слова. Теперь она говорит: «Ты не звонишь», «Ты не приезжаешь», «Ты меня забыла». И я не знаю, как сделать так, чтобы она была довольна, потому что, кажется, для этого нужно отказаться от своей жизни и поселиться у нее на диване, слушая бесконечные жалобы.

Я тру ладонями лицо, чувствуя, как кожа горит, и пытаюсь выкинуть этот разговор из головы. Надо работать. Презентация, Ирина, заказчик. Но внутри остается осадок — горький, терпкий, похожий на вкус недозрелой рябины. И маленький, слабый голос шепчет: «Ты имеешь право не хотеть к ней ехать. Ты имеешь право на свою жизнь».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Миф о гидре, у которой отрастает голова, связан с Лернейской гидрой из древнегреческой мифологии. Это чудовище обладало способностью к регенерации, на месте отрубленной головы вырастали две, а иногда и больше новых.