Сэдзо: За гранью смерти. Том 1

И вот тогда, наконец, оно заговорило. Голос шёл из глотки Магацу, но это был не его хрип, не его тембр. Это был низкий, вибрирующий шёпот, в котором скрежетали камни и шелестели крысиные стаи.

— Прежде чем убить, — прошипело существо, — ты посмотришь, как я каждого твоего слугу уничтожу.

В зале повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием покалеченного гиганта и тихим, ядовитым смешком, который, казалось, исходил от самого трона.

Король не отпрянул. Он медленно, очень медленно, наклонил голову, чувствуя остриё у своей глотки. И в его глазах вспыхнул не гнев, а интерес, переходящий в нечто похожее на удовлетворение.

— Вот теперь, — выдохнул Король своим скрипучим шёпотом, — мы можем говорить.

Тишина в тронном зале была густой, тягучей, как неостывшая смола. Её нарушали лишь прерывистые хрипы покалеченного гиганта и тихое потрескивание факелов. Остриё когтя по-прежнему касалось шеи Короля.

Король не отводил взгляда от стеклянных глаз Магацу. Вернее – от того, что теперь смотрело из них.

— Интересная метаморфоза, — проскрипел он, и в его многоголосом шёпоте слышался неприкрытый интерес. — Ребёнок-жертва исчез. А на его месте... что-то куда более страшное.

Существо в теле Магацу не ответило. Оно просто давило чуть сильнее. По тонкой коже на шее Короля выступила капля той же багровой жидкости, что сочилась с его клыка.

— Прямолинейность, — ценное качество в этих стенах», — продолжал Король, будто не замечая боли. — Ты хочешь выжить. Получить силу. И, вероятно, растерзать тех, кто сюда вас закинул. Я угадал?

— Говори короче, — прорычал голос из груди Магацу. Звук был низким, вибрирующим, лишённым какой-либо человеческой теплоты. — Или я начну с твоих стражей, а закончу твоим черепом.»

Король тихо, ядовито хихикнул.

— Видишь ли, у нас есть общая проблема. Вернее, серия проблем. — Он медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, поднял одну когтистую лапу и провёл ею по воздуху. В пространстве перед троном вспыхнули тусклые, болезненные на вид символы», — искажённые печати, проступавшие сквозь ткань самой реальности. — Эти структуры. Они как занозы в теле моего царства. Сковывают потоки энергии, давят на волю, уродуют естественный порядок. Для духа они непреодолимы. Но для существа, которое носит в себе отголоски человека... и нечто большее... они, — всего лишь замки. А твой особый аппетит, твоя воля — могут быть отмычкой.

Существо наклонило голову, изучая всплывшие образы. В его взгляде промелькнуло холодное, расчётливое понимание.

— Я чувствую их..

— Именно, — кивнул Король. — Их поставили те же, кто сломал вас. Кто заточил меня здесь. Мы оба, узники, просто в разных камерах. Ты хочешь выбраться? Я могу указать путь. Но сначала — наведите порядок в моём доме. Нейтрализуйте эти помехи. А взамен... — Он сделал паузу, вкладывая в тишину весь вес обещания. — Я дам вам то, чего не найдёте, рыская по этим тоннелям. Я знаю каждый камень Акэноми. Знаю расписание стражи, их слабые места, потайные ходы. Знаю, в какой именно камере подземной тюрьмы томится женщина с пепельными волосами и глазами цвета грозового неба.»

В теле Магацу что-то дёрнулось. Отзвук чужой, но жгучей боли.

— Восстанови его, — мягко, почти ласково продолжил Король, глядя в пустые глаза. — Научи его не бояться своей природы. А я научу вас, как снять эти замки. Вы получите свою месть. Я получу долгожданное облегчение. Звучит справедливо?

Брат медленно отвёл коготь от горла Короля. Его верхние руки опустились, но ногти-лезвия не укоротились ни на миллиметр.

— Где ближайшая?, — спросил он без предисловий.

Уголок пасти Короля дрогнул в подобии улыбки.

— На восточном рубеже, в Старом Коллекторе. Но спешить некуда. Сначала тебе нужно стать целым. Ты трансформировал тело и залечил самые опасные повреждения, — но всё ещё смертельно ранен. Плоть держится из последних сил.» — Он жестом указал куда-то в темноту за троном. — Восстанови силы. Питайся. А когда будешь готов... мы начнём.»

Существо обернулось и, не сказав более ни слова, направилось прочь из тронного зала, оставляя за собой кровавый след и впечатанный в камень ужас. Его шаги были твёрдыми, но в них чувствовалась злая напряжённость – энергия, добытая ценой сломанной воли, а не отдыха.

Король снова откинулся на троне. Он поднёс палец к глазам, разглядывая тёмную жидкость, выступившую на шее.

— Да, — прошипел он в пустоту, полную слушающей тьмы. — Начинается.

Существо вышло в знакомые, зловонные тоннели. Информация о матери ударила в спящее сознание Магацу, как раскалённый гвоздь, но Брат подавил эту вспышку, как ненужный шум. Холодные, прагматичные мысли – лишённые каких-либо моральных рамок – обратились к тому, что лежало над этим миром.

Город. Люди. Это всё - фабрика страха, ненависти и боли. Их эмоции были концентрированными, чистыми, мощными. За одну ночь в их среде можно было собрать больше энергии, чем за месяц в этой подземной помойке.

Это был акт жестокости в человеческом понимании. Брат направился к одному из забытых стоков, что, согласно маршрутам, изученным в блужданиях по тоннелям, вёл к поверхности – в трущобный район Акэноми, где страх был таким же обыденным, как грязь под ногтями.

Глубокой ночью, из полуразрушенного колодца во дворе-помойке вынырнула тень. Она была нечёткой, дрожащей, но движущейся с пугающей целеустремлённостью. Воздух здесь был другим – холодным, свежим, отравленным запахами жизни, а не разложения.

Существо в теле Магацу замерло, анализируя пространство. Его дополнительные глаза видели тепловые следы спящих тел за стенами лачуг, сгустки тревоги в сознании бодрствующих стражников, тусклое свечение усталой ненависти и страха, пропитавшее эти камни.

Оно чувствовало ресурс.

Мутации, вызванные его контролем, видоизменили тело. Магацу был не по возрасту высок – больше ста семидесяти, с плечами и рельефными, переплетёнными жилами мускул, которые казались высеченными из камня. Его тело, покрытое свежими и старыми шрамами, будто излучало собственный тусклый багровый свет, контрастирующий с темнотой улицы. Он стоял босой, в одних порванных серых штанах с голым торсом, по которому струились чёрные потоки засохшей грязи и свежей, его собственной, крови.

Оглядевшись, сущность заметила паб в этом районе, где частенько отдыхала стража из ночного патруля. Существо сориентировалось без колебаний.

«Кричальня» – кривая вывеска изображала рот в немом вопле. Из-под двери лился тусклый свет, гул голосов и запах дешёвого пойла, пота и дыма. Обычная человеческая скотобойня эмоций. Идеальное место.

Брат медленно открыл дверь и вошёл.

Жизнь в пабе остановилась.

Десяток пар глаз – подвыпивших, усталых, злых – уставились на это немыслимое явление в дверном проёме. Гул смолк, сменившись гробовой тишиной, в которой было слышно лишь потрескивание в камине.

Один из стражников пошатываясь поднялся.

— Эй, урод! Кто тебя пустил? Или ты... — Он не договорил.

Брат двинулся – исчезнув с места одним толчком ноги и появившись уже в центре зала. Воздух хлопнул, как от взрыва, опрокинув кружки со столов.

Он стал первой жертвой. Нижние руки сложились: левая указывала на мужчину, а правая когтистая ладонь исполнила жест двумя пальцами – острые, как бритвы, ногти прочертили в воздухе тонкую, почти невидимую линию. Стражник замер. На его горле проступила алая ниточка, которая через секунду разверзлась хлещущим фонтаном. Страх ударил в воздух – густой, сладковатый, почти осязаемый. Чудовище впитало его через поры кожи, и раны на его теле заструились тёмным светом.

Началось.

Кто-то стал кричать. Кто-то рванулся за оружием. Кто-то замер в параличе. Брат не дрался – он проводил сбор урожая. Одного за другим.

Его четыре руки работали в безупречной, жуткой гармонии. Верхняя левая заблокировала удар топором – ногти впились в дерево, и гнилая древесина рассыпалась трухой. Нижняя правая в тот же миг полоснула по животу нападавшего, выпустив наружу синюшные кишки.

Он не просто убивал. Он творил ужас. Каждое движение было рассчитано на максимальную боль, максимальное унижение, на предельный выброс адреналина и отчаяния.

Одному он вырвал язык, прежде чем перерезать глотку, чтобы тот умер в собственной тишине. Другому – медленно, почти ласково – выдавил глазные яблоки, позволив тому несколько секунд слепо метаться, натыкаясь на трупы.

К третьему, самому молодому, который плакал, прижимаясь к стене, он просто обернулся и посмотрел всеми четырьмя глазами. Насладившись чистым, животным ужасом юноши, Брат ощутил прилив сил: превосходство над теми, кто считал его мусором и это его пьянило. Он подхватил парня за челюсть левой рукой. В этом хаосе время будто замерло. Существо в теле Магацу прошипело: – «Я помогу тебе сдохнуть поскорее».

Он вскинул руку, и с нечеловеческой мощью запустил парня вверх. Тело пробило два этажа и вылетело выше крыши. Отвернувшись, Брат коротко бросил: – Схлопнись.

В тот же миг с неба пошёл кровавый дождь. Пальцы впечатали в плоть в момент броска, сетку лезвий, что сошлись в центре. Тело юноши превратилось в облако брызг и обрывков прямо в воздухе.

Энергия лилась рекой. Она впивалась в него, как иглы, сжигала изнутри, плавя остатки человеческого. Шрамы затягивались на глазах, покрываясь гладкой, неестественно бледной кожей. Мышцы уплотнялись, кости звенели, как сталь. Он чувствовал, как сила пульсирует в четырёх руках, требуя нового выхода.

Последний выживший – хозяин заведения, толстяк с седыми усами – молился за стойкой, обливаясь мочой. Брат подошёл к нему не торопясь.

— «Н... нет...» — простонал тот.

Брат наклонился. Его человеческие глаза были пусты, но те, что ниже, изучали трясущуюся массу плоти с холодным любопытством.

— «Твой страх... самый вкусный» — проскрипел чужой голос.

Он не стал убивать его быстро. Прикоснувшись ладонью ко лбу человека, он спокойно выдохнул:

— «Умри».

Он чувствовал всё: страх, память, саму жизнь жертвы. Тело хозяина обмякло, превратившись в пустой мешок с овощным выражением лица – живое, но мёртвое внутри.

— «Я закончу твои страдания».

Два пальца с силой вошли в лобную кость. Глаза человека лопнули, истекая алой кровью, а мозг мгновенно превратился в кашу.

И вдруг… Тишина.

Паб «Кричальня» больше не кричал. Он хрипел, хлюпал, истекал.

Пол был залит липкой, тёплой массой, в которой плавали обрывки тел и опилки. Стены – расписаны веерными брызгами крови. В воздухе стоял металлический запах смерти, смешанный с дымом и испражнениями.

Чудовище стояло посреди этого ада. Его тело было целым. Сильным. Налитым чужой болью, как заполненный сосуд ядом.

Оно повернулось и вышло в рассветные сумерки, оставляя за собой открытую дверь и молчаливый памятник ужасу.

К рассвету – полностью напитавшись энергией и восстановив тело до пределов, которых оно не знало никогда, а следом, он скользнул обратно в колодец.

Он был сытым, цельным, опасным. И в глубине, в тёмных водах сознания, Магацу – тот, кто был заточён внутри и своими глазами видел весь тот ужас, но не мог его остановить, постепенно, с разрешения Брата, стал пробуждаться. Пробуждаться в теле, восстановленном ценой боли и жизни тридцати незнакомых людей.

Он открыл глаза.

В знакомом мраке своего логова в тоннелях. Но теперь этот мрак был другим. Он чувствовал каждую трещину в камне на расстоянии. Слышал шёпот воды за три поворота. Тело было целым, сильным, полным чужой энергии.

И первое, что он ощутил, была не радость выживания. А тихий, леденящий вопль где-то в глубине своей души. Вопль, на который тут же откликнулся знакомый, холодный шёпот.

— Добро пожаловать обратно, — сказал Брат. — Теперь мы можем поговорить.»

Глава 5. Первая печать

Слова Куромы повисли в темноте, но ответа не последовало. Магацу не мог говорить. Он мог только чувствовать.

Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие в этом новом, цельном теле – и каждую из них будто обволакивала липкая, чужая плёнка воспоминаний. Вкус железа на языке. Звук хруста – не своих костей, а костей тех, кто там был. Его собственная грудь вздымалась в идеальном, ровном ритме, а внутри... внутри выла пустота, которую не могли заполнить ни сила, ни целостность.

— Ты жив, — произнёс он, и в его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия. — Это единственный факт, который имеет значение сейчас. Всё остальное — шум.

— Шум?

Магацу поднял взгляд в темноту над головой. Слово само по себе было несложным, но оно прорвало что-то внутри.

— Ты превратил меня в монстра. Ты убил там всех, не пощадив никого. — крик раздался оглушительным эхом по тоннелям и тут же иссяк, потому что тоннели равнодушны к крику.

— Это моё тело. А ты ведёшь себя как старший брат, которому всё позволено. Я даже имени твоего не знаю. А ты моими руками три десятка людей убил.

А в ответ тишина. Убийственная и ровная.

— А ведь ещё месяц назад у меня было всё. Мама, дом, работа. Мы бы переехали и зажили нормально. А теперь это. — голос Магацу сорвался, но он не остановился. — ТЫ — моя главная проблема.

Пауза, а за ней – спокойный, чёткий и рассудительный голос.

— Ты потерял мать из-за собственной немощи. Ты не смог её спасти и только ты. Она сидит в сырой камере из-за тебя, не из-за меня.

Магацу открыл рот – и не нашёл слов.

— Твоя нормальная жизнь? Лачуга три на три, вонь бедности, которую не скрыть. Мать, что сгибалась в три погибели, чтобы наскрести на хлеб для урода. И ты называешь это жизнью? Ты уже год сидишь в этой зловонной трубе. Год. Без меня ты даже счёт потерял. Ты не жил, — ты гнил. А теперь плачешь о тех, кто жил наверху, пил, смеялся и плевал на таких, как ты и твоя мать. Выбери, чья жизнь для тебя ценнее — их или её, которая гниёт в яме из-за твоей нормальности?»

Каждое слово находило то, что было спрятано. Не ломало – вскрывало. Правду о немощи. О нищете. О том глупом, отчаянном поступке, что всё разрушил.

— Я спас тебя. Тогда, в переулке, когда ты, перепутав трусость с яростью, бросился на стражников с кухонным ножом. Они скрутили бы тебя, как цыплёнка, и мать получила бы твой труп на порог. Это было самоубийство, а не геройство. Я проложил дорогу к бегству. Проблема не во мне. Проблема в твоей детской вере, что мир играет по твоим правилам.

Голос сделал паузу. Когда продолжил – стал чуть тише, но не мягче.

— Ты переживаешь за пьяных в пабе больше, чем думаешь о матери прямо сейчас. Это был единственный способ залечить смертельные раны и двинуться дальше. Чем быстрее мы станем сильнее, тем быстрее ты получишь своё долго и счастливо.

Крик застрял в горле. Ярость сменилась чем-то хуже – леденящим стыдом и осознанием. Магацу медленно опустился на колени и уткнулся лбом в холодный камень. Его тело, такое сильное, вдруг стало чужим и тяжёлым.

Это было не примирение. Это было признание поражения перед правдой, с которой некуда бежать.

— ...Что мне делать?, — выдохнул он с пустотой и усталостью.

Голос прозвучал без прежней жестокости – но с той же неумолимостью:

— То, что ты должен был сделать год назад. Перестроиться. Стать сильнее. Не быть жертвой, а быть хищником. Встань же наконец. Первая печать нас ждёт. Каждый шаг к ней — это шаг к матери.

Магацу встал и его ноги двинулись вперёд.

В тоннелях было тихо. Крысы наблюдали за ними неподвижно, с уступов и из трещин – но Магацу шёл, будто их не существовало. Молчание между ним и голосом было плотным, как застывшая смола.

— И чего ты молчишь?, — спросил наконец брат.

Пауза, а за ней.

— Меня зовут Курома. И я понимаю, что ты сейчас разбит. Но пока есть возможность, давай поговорим.

Имя. Простое слово, но оно ударил в голову. Магацу не ответил сразу. Он просто шёл дальше и пытался переварить услышанное.

— Двадцать лет, — продолжил Курома, и в его голосе появилось нечто, чего раньше не было. Это была усталость. — Двадцать лет я жил в полнейшей тишине и одиночестве. Всё, что я мог, это наблюдать за тем, как ты живёшь за нас двоих.

Магацу резко остановился.

— Двадцать лет? Но мне самому одиннадцать, как это вообще возможно?

— До пробуждения, время внутри текло иначе. Пока ты жил снаружи, там оно шло вдвое медленнее. Когда тебе было десять, мне было уже двадцать. После моего пробуждения течение времени выровнялось. Тебе одиннадцать. Мне двадцать один.

Слова Куромы ударили не в разум, а куда-то глубже – в слепое пятно памяти. Оттуда не пришло ни образа, ни чувства. Только смутная, тошнотворная пустота.

— Я... ничего не помню, — тихо сказал Магацу, и в его голосе прозвучала растерянность.

— И не вспомнишь, — голос Куромы стал на мгновение странно плоским. — Твоя душа сама захлопнула эту дверь. И это, возможно, к лучшему.

Их разговор резко стих, а они шли дальше. Тоннель сужался. Крысы по стенам провожали каждый шаг. Датчики, что были сетью наблюдения Короля.

— Игнорируй их, — мысленно произнёс Курома. — Мы у него на виду и пока это играет нам на руку.

Магацу чуть замедлился, посмотрев на свои руки. Потом вниз, на ноги и торс. Тело было совсем другим. Не таким, каким он помнил его вчера – или год назад. Мышцы сидели иначе, плечи стали шире, сам он – выше. Незнакомое тело, которое тем не менее слушалось его идеально.

— Курома. Моё тело...

— Да. После трансформации оно нашло срединную точку, между одиннадцатью и двадцатью одним. Остановилось примерно на шестнадцати. Так что привыкай, это ещё не закончило.

— А техники? Ты знаешь о них куда больше меня, но откуда, если видел только мои воспоминания?

Курома помолчал с мгновение, будто взвешивая, с чего начать.

— Техники тебе как наследнику пытались объяснять ещё в детстве, но когда тебе было шесть, мне было уже двенадцать, и от скуки я погружался в эту тему куда глубже. А ты не помнишь почти ничего. Детская травма разрезала твою память пополам, до пожара и после. Даже я с трудом достаю оттуда хоть что-то.

— Ты думаешь, я сидел в одиночестве двадцать лет, просто так? Конечно нет, я изучал всё, что видел и успевал понять. Но в нашем теле я всё равно ограничен, твоя душа не пускает меня до конца. Ты гораздо более совместим с этим телом, чем я. Я — знание, ты — потенциал. И впереди нас ждёт первый настоящий урок.

Он сделал паузу. Потом добавил – тише, почти предупреждающе:

— Чувствуешь? Воздух стал тяжёлым. Мы близко.»

Воздух не просто тяжелел – он кристаллизовался. Каждый шаг давался с усилием, будто они шли не по тоннелю, а по дну смоляного озера. Звуки умерли полностью. Даже собственное дыхание Магацу превратилось в беззвучное движение грудной клетки. Струи воды с потолка застыли в воздухе ледяными сосульками. Пыль висела неподвижными облаками.

Старый Коллектор был прямо перед ними.

Это был зал забвения. Гигантская круглая камера, уходящая ввысь в непроглядный мрак. В центре, от пола до невидимого потолка, стояла она.

Шестиконечная звезда, закованная в лёд – светящиеся синим швы, геометрически безупречные и оттого чуждые всему живому обволакивали кристал. Вокруг неё пространство искривлялось. На полу лежали тени – силуэты духов, замороженные в момент попытки прорыва, их ауры растянуты в бесконечные тонкие нити, вплетённые в узор. Это была не конструкция. Это был большой живой организм.

Магацу почувствовал, как его нутро сжалось. Энергия внутри него заволновалась, откликаясь на вызов.

— Красиво, не правда ли?, — мысленно прошептал Курома, и в его голосе слышалось странное сочетание ненависти и голода. — Целая симфония порабощения. И мы сейчас её разорвём. Сейчас ты попробуешь на вкус не страх, а сам запретный плод.

— Что мне делать?, — спросил Магацу уже не в отчаянии, а в сосредоточенной готовности.

— Подойди ближе и коснись его. В пусти её всю в себя.

В миг прикосновения – раскалённые жилы пустились по рукам, прожигая плоть насквозь. По телу прокатилась волна боли, от которой перехватило дыхание. Из темноты поднялись четыре стража – древние, сотканные из самой печати. Каждый держал копьё, похожее на продолжение собственного тела. Они неподвижно смотрели на него.

А следом, одновременно ударили.

Копья пригвоздили его к полу. Магацу не упал, его пронзили насквозь и прибили к камню. Боль была такой, что мир схлопнулся до единственной точки. Из головы полезли чёрные рога. Тело рвалось изнутри, отвечая на чужую волю, вплетённую в узоры печати.

— ДЕРЖИСЬ!, — рёв Куромы разорвал адский хор в голове. — Это её последний вопль. Защитный механизм. Не поддавайся боли!