Сэдзо: За гранью смерти. Том 1

И тут боль в плече напомнила о себе во всей полноте – уже не просто жар, а чувство, будто под кожей ворочаются раскалённые осколки стекла. Он скрипнул зубами, заставляя руки сорвать с себя остатки рубахи. То, что он увидел, заставило его сжаться изнутри: тёмные, почти чёрные прожилки расползались от раны, а от них, словно ядовитые корни, ползли багровые следы, отравляя плоть.

— Неужели вот здесь я и умру, — пронеслось из уст обжигающей волной отчаяния.

— Да. Умрёшь здесь, как собака, — прозвучал знакомый шёпот, но теперь в нём слышалась не злоба, а холодная констатация факта. — Ты думал, они оставят тебе выбор? Взять и красиво умереть?

— Заткнись... Тварь..., — выдохнул Магацу, вцепляясь пальцами в каменную крошку. Сознание плыло, но голос, ставший частью его самого, был якорем в море боли.

— Я, — это ты. Та часть, что хочет жить. А ты? Всё ещё тот ребёнок, что плачет в огне? Яд распространяется всё дальше. Следующий шаг — гниение заживо. Ты забрёл туда, где никому не нужен. Чтобы тебя достать, придётся пожертвовать куда большим, чем ты стоишь в их глазах.

Впервые у Магацу не нашлось возражений. Только тихая, всепоглощающая ярость, которая согревала лучше любого огня. Его взгляд метнулся по сторонам, выхватывая детали. И ржвая арматура, торчащая из пола бросилась ему в глаза. Острые осколки кирпича. Решение было чудовищным, но единственным.

— Жить, — просипели рты сами по себе.

Приговор, который предстояло привести в исполнение.

...Его тело сопротивлялось, мышцы деревенели от ужаса, но воля, закалённая в горне ярости, была сильнее. Верхние руки схватили ржавый прут, торчавший из пола. Холодная, шершавая ржавчина впилась в ладони. Нижние руки упёрлись в пол, создавая упор. Весь его мир сузился до этого обломка металла и чёрной, пульсирующей раны на плече. Он с силой вырвал прут – и в тот же миг услышал.

— Жги, — прозвучал приказ. Голос шёл из самых глубин его существа, не похожий на мысль — скорее на чужую руку, потянувшуюся изнутри. — Нашей общей силой. Я покажу тебе путь.

Впервые это был не просто шёпот. Это была вспышка памяти, ему не принадлежащей. Ощущение чужих пальцев, складывающих пальцы. Знание, как заставить энергию течь по рукам, сконцентрироваться в точке – знание, которое он никогда не изучал.

— Сожми!, — прорычал голос, и Магацу почувствовал, как его собственные мускулы напряглись послушно, будто ими управлял кто-то другой. Его левые руки с силой сдавили арматуру. — Гони энергию! Не думай! Чувствуй сами потоки! Ты носишь в себе силы, — теперь используй их!

Магацу застонал. Это было невыносимо. Сквозь боль в плече он почувствовал, как по его рукам пробежала волна жгучего холода, а затем – мучительный жар. Энергия, дикая и неконтролируемая, хлестнула из него, как удар бича. Ржавый прут в его руках на мгновение вспыхнул ослепительным багровым светом, и металл под пальцами взвыл, раскаляясь докрасна за секунду.

Боль была двойной: от ожога на ладонях и от этого чужеродного, могучего потока, разрывавшего его изнутри.

— СЕЙЧАС!, — прозвучал в его голове триумфальный рёв.

Он не думал. Инстинкт, подстёгнутый чужим знанием, заставил его двинуться. Перехватившись, он с силой вонзил раскалённый конец арматуры прямо в центр почерневшей плоти.

Раздался шипящий звук, похожий на то, как раскалённый металл опускают в воду. Но это была не вода – это была его плоть. В нос ударил тошнотворный, сладковатый запах горелого мяса. Боль, острая и всепоглощающая, белой молнией пронзила мозг, выжигая из него все мысли, весь страх, всё, кроме чистого, животного ощущения:

— Я НЕ СОБИРАЮСЬ ПОДЫХАТЬ ЗДЕСЬ.

Воздух вырвался из его ртов тихим, прерывистым рыком. Слёзы ручьём потекли из его глаз, в то время как вторые продолжали бесстрастно наблюдать, будто фиксируя эксперимент. Его тело билось в конвульсиях, но все четыре руки, работая в жуткой синхронности, удерживали его – две держали прут, две не давали ему упасть.

Когда он наконец оторвал арматуру, от раны поднимался лёгкий дымок. Чёрные прожилки вокруг неё побелели, будто выжженные. Яд был остановлен, ценой мучительной боли.

Он отполз от этого места, оставив на полу окровавленный прут, и снова рухнул – уже не в изнеможении, а в некоем подобии транса. Боль не утихла. Она стала другой – глухим, тлеющим углём, вокруг которого теперь собиралась его сила.

Он посмотрел на обугленную рану. Потом на свои четыре руки. Они дрожали, но были послушны.

— Видишь?, — прозвучало изнутри, и впервые в этом голосе слышалось нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Боль — это просто инструмент. А твоё тело — всего лишь глина из которой, ты начал лепить себя заново.

Сознание возвращалось к нему медленно, будто всплывая со дна озера. Острая, рвущая разум боль ушла, сменившись глухим, тлеющим жаром в плече – словно под кожей всё ещё горел раскалённый уголёк. Он пошевелился и ощутил странное, непривычное чувство – зуд. Зуд живой плоти, срастающейся с неестественной, почти пугающей скоростью. Его основным глазам было не разглядеть в кромешной тьме, но вторая пара ясно видела, как по краям чёрной, обугленной раны пляшут сгустки багровой энергии, стягивая их воедино.

Он заставил себя подняться, прислонившись спиной к шершавой, мокрой стене. Его взгляды – оба – медленно скользили по новому владению. Заброшенный коллектор. Склеп, где похоронены надежды большого города.

Нужно было выжить здесь.

Его дополнительные глаза, работая независимо, сканировали пространство. Вот – слабый, чистый поток, сочащийся по старой кладке. Вода, но не та зловонная жижа, что текла по центру, а почти прозрачная. Он подполз к источнику, сложил все четыре ладони в подобие чаши и зачерпнул. Вода была ледяной и отдавала железом, но для его пересохшего горла оказалась нектаром.

Затем – тусклое, желтоватое свечение в трещине. Грибы. Неприглядные, кожистые наросты, но его зрение видело их слабую, жизнеспособную ауру. Он сорвал один и разломил его. Пахло землёй и плесенью. Запихал в рот и стал жевать – движения механические, но в них уже не было животного отчаяния. Был холодный, ясный расчёт.

— Чувствуешь?, — голос прозвучал не как удар извне, а как мысль, рождённая в самой глубине его черепа. Но окраска её была ещё чужой. — Нашу плоть. Чувствуешь, как она помнит себя? Как стремится к целостности, с которой не сравниться жалкой биологии тех, кто снаружи.»

Магацу не ответил сразу. Он проглотил безвкусную мякоть, ощущая, как слабый прилив энергии разливается по измождённому телу. Голос был прав. Он заживал со скоростью, невозможной для обычного человека или шамана.

— Почему?, — наконец выдохнул он, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в гробовой тишине. — Почему ты помогаешь мне?

Пауза была настолько долгой, что он уже подумал, что голос исчез. Но потом он снова зазвучал – и в нём впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее любопытство.

— Ты впервые задал вопрос. Раньше ты только слушал и подчинялся. — Следом ещё пауза. — Я помогаю, потому что это наше общее тело. Ты десять лет распоряжался им один, как умел. Позволял другим ломать его. Теперь пришла моя очередь. Ты — сосуд, плоть, рычаг к действию. Я — знание, огонь, что движет этим рычагом. Гибель сосуда — гибель пламени. Наша судьба сплетена в один клубок. Ненавидь меня, принимай — но смирись: мы друг без друга теперь лишь половины. И половины эти обречены на гибель.

Магацу молча смотрел на свои четыре руки, сжимая и разжимая кулаки. Он не ненавидел этот голос в тот миг. Он изучал его. Как изучал потоки воды и съедобные грибы. Это был просто ещё один ресурс в этом подземном аду. Но был он самым ценным.

Чувство сытости от грубой пищи было обманчивым и мимолётным. Пустота в желудке утихла, но её сменила другая, куда более опасная пустота – истощение энергии. Та самая сила, что затягивала его рану, теперь иссякала, оставляя после себя лишь хрупкую оболочку, дрожащую от слабости. Он был подобен пожару, что ярко вспыхнул и вот-вот должен был погаснуть.

Именно эта уязвимость заострила его новое зрение до болевого предела. Теперь он видел не просто угрозы. Он видел ресурс. На периферии восприятия, в сумраке тоннелей, мелькали холодные, мерцающие пятна – не просто тени, а сгустки чужой, но столь желанной силы.

— Они, — топливо для пламени, что ты носил в себе, даже не подозревая, — прозвучало изнутри, лишённое всякой эмоции. — Голод, — это твой поводок. Иди и утоли его.

Магацу не стал ждать, пока слабость перерастёт в немощь. Он поднялся. Его движение было уже не походкой изгоя, а выверенным, бесшумным скольжением хищника, рождённого в каменных джунглях. Хищник вышел на охоту и это стало его промыслом.

Он стал приманкой и капканом в одном лице. Прижавшись спиной к нише, он затихал, позволяя своей истощённой, «вкусной» для них сущности привлечь очередного духа. А когда тот, ведомый простым инстинктом, подбирался достаточно близко, из темноты обрушивался четырёхрукий кошмар.

Не было мастерства, не было изящества. Вторая пара глаз отслеживала траекторию, пока основные сохраняли неподвижность. Верхние руки хватали, душили, впивались когтями, а нижние в это время уже складывались. Он не просто убивал их. Он разрывал их сущность, заставляя энергию выплеснуться наружу, и тут же, с жадностью утопающего, втягивал её в себя.

Это было отвратительно. С каждым поглощённым сгустком его нутро сжималось от спазма, по телу пробегала судорога, а на языке вставал вкус горечи, чужих страхов и эмоций. Это было грязно, жестоко и примитивно, но действенно и это работало.

С каждой такой трапезой обугленная рана на плече сжималась ещё на миллиметр, покрываясь свежей, розовой кожей. Слабость отступала, сменяясь неестественной, дрожащей бодростью. Но главное – менялся его взгляд. Ярость в его четырёх глазах не утихала. Она только затачивалась. Из бессильного отчаяния превращалась в холодное, острое лезвие голода. Голода по большему.

Так прошли дни – или недели, он не считал. Охота. Еда. Сон. Слухи о «подземном демоне» среди мелкой нечисти росли, как плесень во тьме, и уже просачивались наверх, в мир солнца. Страх перед ним становился осязаемым. Даже примитивные духи начали избегать его участка тоннелей. Магацу заметил это. И впервые за всё время на его лице, искажённом шрамами, появилось нечто, отдалённо напоминающее ухмылку. Он учился не просто выживать, а доминировать в своей маленькой части ада.

Но всякому пиру приходит конец.

В один из дней, вернувшись с охоты, он застал своё логово неестественно пустым, вымершим. Тишина здесь была иной – густой, выжидающей, налитой свинцом. Воздух тяжелел с каждым вдохом. Его вторая пара глаз уловила след – не мелкий и юркий, а тяжёлый, вязкий, будто кто-то протащил по камням тушу, испускающую волны почти физического давления. Что-то большое и сильное искало его здесь.

— Почувствовал..., — прозвучало изнутри настороженно, без оттенка превосходства. — Это далеко не добыча. А самый настоящий соперник.

Магацу понял. Его постоянные охоты не прошли незамеченными. Он нарушил хрупкий баланс подземелья и потревожил того, кто поддерживал в нём порядок.

Из тени в дальнем проходе тоннеля выплыло, переливаясь скользкими мускулами, Оно. Не бесформенная тень – нечто с ужасающей, чёткой анатомией. Двухголовый исполин на четырёх мощных, как колонны, ногах. Из обеих пастей стекала ядовитая слюна, разъедающая камень.

— Чёрт... Это не наш уровень, — пронеслась чужая мысль, полная трезвой оценки. — Он уже не просто охотится. Он умеет мыслить.

Исполин двинулся вперёд. Каждый его шаг отдавался в камнях глухим ударом. Прежде чем Магацу среагировал, одна из голов изрыгнула сноп острых, костяных шипов.

Магацу едва успел отпрыгнуть, но один из шипов с хрустом пробил ему плечо – то самое, зажившее – и пригвоздил к стене. Агония, в десять раз острее прежней, пронзила его. С рёвом вырвав шип, он рванулся вперёд, петляя, уворачиваясь от новых выстрелов. Ярость, знакомая и спасительная, закипала в нём вновь.

Он оттолкнулся от стены, запрыгнул на спину твари, пытаясь дезориентировать её. Скользнул по спине и вогнал напитанный отрицательной энергией кулак в основание правой головы пробив насквозь. На миг ему показалось, что он нашёл слабину.

Исполин взревел с новой силой. Швырнув Магацу в сторону и тут же отпрянул назад, намеренно освобождая проход.

Магацу не понял сразу. Сделал шаг вперёд – и в тот же миг что-то обрушилось на него из темноты сзади. Шип пробил грудь насквозь. Он не видел, кто ударил. Только почувствовал, как ноги перестали держать.

— Поднимайся, идиот! Нельзя дать ему уйти!, — прорычало изнутри, и в этом голосе слышалась уже не ярость, а паника.

Магацу с трудом выдернул шип и бросился за двухголовым, что убегал в темноту за угол. Но в голове стоял гул, помутнение пожирало волю. И только забегая за угол... Удар.

Четырёхметровый одноглазый гигант – серый, перекачанный, с древней ржавой колонной в руках – ждал его здесь. Двухголовый был лишь приманкой. Это была явная засада.

На огромной скорости Магацу влетел в стену, проламывая её собой, оказался уже в другом тоннеле – с раздроблённым плечом, переломанной грудной клеткой и напрочь отключённым сознанием.

Бонус

"Способность Магацу поглощать энергию падших духов является запретной и невозможной, так как даже для шаманов такое поглощение смертельно. Психика шаманов не выдерживает весь спектр ужаса и гнили, который переносит в себе падший дух. Совместимость Магацу обусловлена лишь тем, что он является аномалией, тело которой успевает подстроиться быстрее, чем эта энергия убьёт его.

Падшие духи - это существа, появление которых является исключительным следствием бытия человечества, не планировавшего их создавать. Весь спектр негативных эмоций, который изливается из человека, скапливается в одну единую субстанцию, которая начинает принимать физическую оболочку, а также становится способной к поглощению недавно погибшей души, не нашедшей покоя. Падшие духи способны накапливать в себе силы и эволюционировать от самых низших форм до катастрофической опасности, но сам процесс занимает много времени и зависит от количества поглощённой энергии."

Глава 4. Ключи от клетки

Сознание возвращалось обрывками, каждый раз разбиваясь о стену. Мир состоял из двух вещей: всепоглощающей тьмы и агонии, разрывавшей тело изнутри. Тело Магацу волочилось за ногу по шершавым каменным плитам, оставляя за собой кровавую полосу, в которой смешивались грязь, сточные воды и его собственная жизнь. Пробитое плечо пылало огнём, но дыра в груди была ещё хуже – там царил леденящий холод, с каждым вздохом отдававшийся осколочной болью в раздроблённых рёбрах. Спина была разодрана в клочья, а голова раскалывалась, будто её намеренно колотили о камень. Что, вероятно, и происходило.

В перерывах между провалами в небытие мелькали вспышки – не воспоминания, а искажённые галлюцинации, порождённые болью и страхом: искажённые лица стражников, пламя, в котором он когда-то горел, истерический смех, который, казалось, исходил не от него, а от самого подземелья, впитавшего века отчаяния. Но очередной жёсткий рывок, за которым последовал глухой удар головой о выступ, отбросил его обратно в бездну.

Глаза открылись вновь от жуткой, пульсирующей боли, собравшейся в висках. Всё тело ныло, протестуя против самого факта существования. Сквозь мутную пелену перед глазами проплывали размытые очертания камней. Но среди бесчисленного потока энергии, окружавшей его, выбивался один – огромный, чёткий, яркий источник иного уровня. Он попытался поднять голову – мучительное, почти невозможное усилие, а перед ним.

Тот самый, серый и одноглазый, который обрушил на него колонну. Монстр держал его на весу, сжав в огромной, покрытой шрамами и наплывами мускулов лапе. Но держал не за тело – а за длинные, чёрные волосы Магацу, в которых проглядывали серые пряди, накрученные на здоровенном кулаке гиганта. За которые, тянули как мешок с падалью.

И где-то в глубине, под толщей боли и унижения, шевельнулось что-то чужое. Холодное и яростное.

Давление сменилось. Густая, давящая мгла расступилась, отступив перед агрессивным багровым сиянием. Внезапно вспыхнувшие факелы выхватили из тьмы пространство, подавляющее своим масштабом и смыслом. Тронный зал.

И на огромном, сколоченном из ржавых балок и костяных шипов троне, откинувшись назад, восседал Он.

Поза была нарочито небрежной – поза владыки, для которого происходящее является развлечением. Нога закинута на ногу. Локоть левой руки, опирающийся на колено, поддерживал тяжёлую, мохнатую голову крысиного короля. Длинный, пожелтевший клык торчал из искривлённой пасти, и по нему, словно по желобку, медленно стекала густая багрово-красная жидкость, капая на каменный пол с тихим, мерзким плюхом. Правая же рука с длинными, острыми как бритва когтями лениво поскрёбывала подлокотник, издавая звук, от которого хотелось стиснуть зубы.

Но главными были глаза. Блестящие, как чёрный агат. И они, не мигая, были направлены на Магацу. В них не было ярости духа. В них был холодный, расчётливый, нечеловеческий интерес.

Голос, когда он заговорил, был не громовым рёвом, а скрипучим, многоголосым шёпотом, будто десятки существ говорили в унисон, проскальзывая между камнями прямо в сознание.

— Так вот он, — проскрипел Король, слегка склонив голову набок. — Чертёнок, что развлекался в моём подземном царстве. Шумел и портил аппетит моим слугам.

Он сделал паузу, дав каждому слову врезаться в дымящееся от боли сознание Магацу.

— Я следил за твоими... успехами. Низшие... средние... даже два высших, ты и им дал достойный бой. Любопытно.»

Гигант-слуга с глухим ворчанием встряхнул тело Магацу, дабы тот пришёл в себя перед троном.

А в глубине, под грудой сломанных костей и разорванной плоти, то холодное и яростное шевельнулось снова, сильнее. Прислушиваясь к происходящему.

— Ты выжил здесь. Многие не выживают даже от взгляда моего слуги. В тебе есть... потенциал. Жаль, что тратишь его на жалкое существование здесь.

— Твоя воля к жизни впечатляет. Как и твоя природа... Чудовище, прячущееся в человеческой оболочке. Ты носишь в себе иной голод, нежели эти твари.

Король провёл когтем по подлокотнику, и искры посыпались на пол.

— Мы могли бы друг друга дополнить. Ты ищешь силу для мести. — Резко оборвав паузу, он продолжил: — Я знаю, кем ты был наверху. Знаю, что они с тобой сделали. Знаю, где твоя мать. И знаю, что мечтаешь их всех растерзать.

Он медленно приподнялся с трона, и его тень накрыла Магацу.

— Я могу дать тебе силу для свершения твоей цели. Взамен... ты поможешь мне снять одну-две назойливые помехи. А теперь, — подними голову.

Приказ прозвучал, но с такой непререкаемой силой, что воздух затрещал.

— Ты будешь смотреть на меня не как жалкий мешок, чьё тело волочат по зловонным каналам. Если ты и правда хоть наполовину тот боец, за которого я тебя принял, — покажи мне это или умри.

Приказ завис в спёртом воздухе, тяжёлый и неумолимый, как плита. Мысль – Встань – ударила в сознание Магацу, но не зажгла в нём огня. Она наткнулась на пустоту. Пустоту, заполненную только отражённой, эхом раздающейся болью, осколками воли и леденящим знанием: тело его не слушается.

Разорванные мышцы не ответили. Раздроблённые суставы не скрипнули. Он безвольно болтался в руке гиганта, и эта неподвижность была красноречивее любого крика. Он был тем самым жалким мешком – и взгляд Крысиного короля лишь запечатывал эту истину в него, как клеймо.

Где-то в глубине, в самой сердцевине этого провала, что-то сдвинулось вновь.

Это был не голос и не мысль, а ярчайшая вспышка.

Он оказался внутри себя. Не в теле – а в чём-то ином, цельном и сильном. В белой бескрайней пустоте был зелёный островок, над которым возвышался величественный дуб. И рядом с ним стоял Он.

Фигура, похожая на него, но старше. Человек исполинского роста – явно больше двух метров. Жёсткие черты лица, глаза – две бездонных ямы, в которых горел огонь, но сам он был холоден. Это был не голос из темноты. Это была живая сущность.

Магацу поднялся и инстинктивно встал в стойку. Но угол обзора был непривычным – более узким, и в стойке не хватало второй пары рук.

— В этом месте каждая душа предстаёт в своём первозданном виде, — произнёс Брат, не оборачиваясь. — Именно так ты бы и выглядел, если бы не тот эксперимент.»

Он повернулся. Его взгляд прошёлся по Магацу – быстро, как по инвентарю.

— Смотри на себя. Если ты сейчас не встанешь там, снаружи — ты сгниёшь у всех этих ничтожных тварей на глазах. И твоя мать умрёт, думая, что её сын был странным ничтожеством.

— Но я не могу, — мысль Магацу была слабым всплеском ярости.

— Ты, — не можешь. А я — могу. — Брат сделал шаг вперёд. Голос его был ровным, без злобы. — Ты десять лет был хозяином нашего тела. Не по праву, — по случайности. И сейчас, когда даже встать не способен, эта случайность обнажилась. Тюрьма сломлена. Дай же мне ключи — чтобы мы не подохли здесь из-за твоей слабости. Если ты принял смерть, я к этому не готов. Выбирай: или ты соберёшь дух в кулак, или отдай мне контроль — и я решу всё сам.

Не было времени на выбор. Был лишь поглощающий стыд от собственной немощи и древний, первобытный инстинкт выживания, сильнее страха, сильнее боли, сильнее его самого.

Магацу не отпустил контроль. Контроль просто кончился – как кончается воздух. Последнее, что он успел почувствовать: не боль и не страх, а странную, почти постыдную лёгкость – будто он нёс что-то очень тяжёлое и наконец разжал пальцы. Потом – темнота. Но вернулось уже нечто иное

Тело, намотанное на руку громилы, дёрнулось. Не мучительной судорогой, а резким, отрывистым движением, как захлопнувшаяся челюсть капкана. Глаза Магацу закатились, и на миг в зрачках вспыхнуло багровое отражение.

А потом оно вышло.

Движение было неестественным и пугающе цельным. Раздробленные кости в плече и грудной клетке заскрежетали, смещаясь и срастаясь с хрустом, от которого скулы свело даже у бесчувственного гиганта-стража. Это было насильственное перекраивание плоти, приведение её в рабочее состояние силой чужеродной воли.

Гигант, державший его, глухо взревел от неожиданности и инстинктивно сжал кулак, в котором были зажаты волосы.

И тогда это новое существо в теле Магацу, ломая инерцию, повернуло голову. Взгляд его основных глаз был пуст и стеклянен. Но вторая пара, расположенная чуть ниже, смотрела. Смотрела прямо на руку гиганта.

Правая рука сложилась в подобие клинка и взметнулась молниеносно. Пальцы впились в запястье гиганта с такой силой, что кожа и мускулы хрустнули. Выкручивая и разрывая ткани, нижняя пара рук сложила пальцы буквой V. Верхние руки нашли рычаг и дожали.

Раздался звук, влажный хруст, как от переламывания зелёной ветки. Рука гиганта отпала в локтевом суставе, грохнувшись на каменный пол – кости вырваны наружу окровавленными сколами. Чёрная, густая кровь хлестнула на камень. Гигант отшатнулся с оглушительным рёвом боли.

Теперь существо стояло свободно. С высоко поднятой головой оно смотрело на крысиного короля. Его движения были резкими, экономными, лишёнными малейшего намёка на боль.

Король уже не сидел, развалившись небрежно. Он сидел прямо. Его глаза были прикованы к происходящему. В них мелькнуло нечто – не страх, скорее острая, жадная оценка.

Существо в теле Магацу шагнуло вперёд. Каждый его шаг отдавался в камнях глухим, нарастающим гулом, будто тяжесть всей подземной тени давила за ним. По мере его наступления ногти на его четырёх руках начали расти – не быстро, но неотвратимо. Удлиняясь, заостряясь, превращаясь в тонкие прямые лезвия, отливающие красным.

Оно не издало ни звука. Просто исчезло с места в сгустке искажённого воздуха – и появилось прямо перед троном, в обоняемом расстоянии от Короля.

Движение рук взметнулось в молчаливом, смертоносном взмахе. Целью была не голова, не грудь, а горло.

Острые, как бритва, когти остановились в миллиметре от покрытой редкой шерстью кожи, слегка вдавившись в неё. Холодные, как сталь, они коснулись пульсирующей артерии Демона. Пустив редкие капли густой багровой крови.