Одна на двоих

Алена — нет, она настаивала на имени Алена — вышла из кухни, сняв фартук. Она сменила пальто на простую тёмно-синюю водолазку и брюки. Её движения были экономичными, точными. Она поставила на стол салатницу.

— Почти готово, — сказала она, и её голос прозвучал в тишине столовой слишком громко. — Влад, можешь достать вино из холодильника? Бургундское.

— Конечно, — брат кивнул, бросив на Вадима взгляд, в котором читалось: «Видишь, какая она у меня хозяйка?»

Вадим молча наблюдал, как они двигаются по кухне, отлаженным дуэтом. Влад открывал бутылку, Алена проверяла мясо. Между ними была видимая гармония, спокойное понимание. Ни тени той страсти, безумия и метаний, которые он помнил. Это была картина идеального союза двух… людей. Именно это и било по нему сильнее всего. Они выглядели как красивая, успешная человеческая пара. А он, со своей невыносимой двойственностью, своим бушующим внутри волком, который сейчас бился о решётку рёбер, пытаясь докричаться до пустоты, был здесь чужеродным, диким элементом.

Они сели. Влад во главе стола, Алена и Вадим — по бокам. Прямо друг напротив друга. Он не мог отвести от неё глаз. Каждый её жест — поднесение вилки ко рту, отпивание воды, лёгкий наклон головы, когда она слушала Влада — изучался им с болезненной дотошностью. Да, манера чуть прикрывать рот ладонью, когда смеётся. Да, привычка теребить кончик салфетки, когда задумывается. Мелочи, от которых сердце сжималось в комок. Но глаза… глаза были стеклянными. В них не горел тот внутренний огонь, который когда-то освещал изнутри всё её существо.

— Итак, Вадим, — Влад разлил вино, его голос вернул брата к реальности. — Расскажи, чем живёшь. Что за проект тебя так захватил, что ты чуть не отказался приехать?

Вопрос был задан с лёгкой иронией, но Вадим услышал в нём укор.

— Картина, — коротко ответил он, вертя бокал за ножку. Вино пахло ягодами и дубом, но на языке было как вода. — Большой холст. Волк.

— Опять твои волки, — Влад усмехнулся, обменявшись с Аленой взглядом, полным снисходительного понимания. — Ты их, кажется, всю жизнь рисуешь. Не надоел тебе этот образ?

«Ты не поймёшь. Ты никогда не поймёшь, потому что для тебя это — просто образ. А для меня — автопортрет», — пронеслось в голове у Вадима.

— Не надоел, — сказал он вслух, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Он меняется. Как и я.

Алена внимательно посмотрела на него.

— А что он выражает, ваш волк? — спросила она искренне, по-видимому, пытаясь вникнуть. — Тоску? Силу? Свободу?

Её вопрос, такой прямой и простой, обжёг его.

— Одиночество, — выпалил Вадим, не отрывая от неё взгляда. — Безнадёжное, всепоглощающее одиночество существа, которое не принадлежит ни миру людей, ни миру зверей. Которое ищет свою стаю, но обречено вечно быть изгоем.

Наступила неловкая пауза. Влад нахмурился. Алена слегка отвела глаза, её пальцы снова потянулись к салфетке.

— Мрачновато, — заметил Влад, отрезая себе кусок мяса. — Ты бы что-нибудь повеселее написал. Для продажи. Или портрет. Ален, кстати, могла бы тебе позировать. У неё интересное лицо.

Вадим почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна. Мысль писать её портрет, сидеть с ней часами наедине, изучая каждую черту, которую он знал и не знал одновременно, была одновременно пыткой и блаженством.

— Вряд ли, — пробормотал он. — Я с натуры редко пишу. Люди… не держат позу.

— Я бы попробовала, — неожиданно сказала Алена, снова посмотрев на него. И в её взгляде опять появилось это странное, пытливое замешательство. Будто она видела перед собой не человека, а сложную головоломку. — Мне кажется, вы видите что-то такое, что другие не замечают.

Эти слова, сказанные почти её голосом, той Евы, что говорила о его картинах, вонзились ему прямо в сердце. Его волк рванулся вперёд, требуя, приказывая. Зов крови был физической болью, спазмом в груди. Но перед ним сидела красивая кукла, от которой не исходило ни запаха, ни ответного импульса.

— Вы ошибаетесь, — резко сказал он, отодвигая тарелку. Еда стояла в горле комом. — Я вижу только то, что есть. Поверхность. А под ней часто — пустота.

— Вадим! — голос Влада прозвучал как хлыст. Он отложил нож и вилку, положил ладони на стол. — Ты что это? Дорога утомила? Ты ведёшь себя… невежливо.

«Он защищает её. От меня. Меня, кто готов был отдать за неё жизнь», — подумал Вадим с горькой иронией.

— Извини, — он не звучал извиняющимся. — Дорога и правда была долгой. И обстановка… непривычная.

— А что в ней непривычного? — Влад не отступал. Его альфовская натура, обычно скрытая под маской цивилизованности, проступала наружу. Он чувствовал угрозу своей территории, своей паре. И инстинктивно реагировал.

Алена посмотрела то на одного, то на другого. Напряжение в воздухе стало осязаемым, как запах озона перед грозой.

— Может, стоит сменить тему? — тихо предложила она. — Вадим, расскажите о своём городе. Я там никогда не была. Говорят, он очень живописный.

Но Вадим уже не мог остановиться. Боль, ревность, ярость от непонимания — всё это кипело в нём и искало выхода.

— Что там рассказывать, — он откинулся на спинку стула, глядя на неё в упор. — Обычный портовый город. Грязный, шумный, полный таких же потерянных душ, как и я. Вам, наверное, такой не понравился бы. Вы ведь, как я понял, цените порядок и… чистоту.

Он сделал ударение на последнем слове, и его смысл висел в воздухе: чистота от чего? От таких, как он?

Лицо Алены побледнело. Она отпила вина, но рука дрогнула.

— Порядок — не синоним скуки, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая дрожь. Обида? Растерянность? — А в хаосе иногда можно потерять себя.

— А может, только в хаосе себя и можно найти, — парировал Вадим. Его волк ликовал от этой словесной схватки, от того, что он наконец пробивает её ледяную оболочку. — Когда все маски срывает ветром.

— Хватит! — Влад ударил ладонью по столу. Зазвенела посуда. Он встал, и его фигура нависла над столом. — Ты переходишь все границы, Вадим. Я пригласил тебя в свой дом, чтобы познакомить с женщиной, которую люблю. А ты ведёшь себя как последний хам. Извинись перед Аленой. Немедленно.

Тишина повисла густая, тяжёлая. Вадим медленно поднял глаза на брата. В их золотистых радужках — общая для них обоих черта — плескалась буря. В глазах Влада — гнев и разочарование. В глазах Вадима — боль и вызов.

Алена тоже встала. Она выглядела хрупкой между двумя этими мощными, заряженными энергией мужчинами.

— Не надо, Влад, — тихо сказала она. — Ничего страшного. Просто… все на нервах. Я, пожалуй, пойду принесу десерт.

Она быстро вышла из столовой на кухню, оставив братьев наедине.

Влад не сводил с Вадима взгляда.

— Что с тобой? — прошипел он, опустив голос. — В чём дело? Ты же никогда не был таким. Она тебе что, не понравилась? Ты ревнуешь? К моему счастью?

Последний вопрос был ударом ниже пояса. И он попал в точку.

— Ты ничего не понимаешь, — сквозь зубы произнёс Вадим, вставая. Он был такого же роста, что и брат, и сейчас они стояли как зеркальные отражения в состоянии войны. — Абсолютно ничего.

— Тогда объясни! — потребовал Влад. — Потому что я вижу только, что мой брат, которого я звал как самого близкого, оскорбляет мою невесту в моём доме!

Объяснить? Как он может объяснить то, что и сам не понимает? Сказать: «Это моя пропавшая любовь, которая почему-то не пахнет и не узнаёт меня, и теперь она твоя»? Он бы выглядел сумасшедшим.

— Забудь, — буркнул Вадим, отворачиваясь. — Просто… забудь. Я уйду. Завтра.

— Ты никуда не уйдёшь, — голос Влада стал холодным, командным. Альфа. — Ты останешься здесь и извинишься. И будешь вести себя прилично. Я не позволю тебе разрушить то, что у меня есть.

Вадим резко обернулся. Близнецовые связи гудели, передавая всплески ярости, боли, непонимания.

— А что, если это уже разрушено, Влад? — выдохнул он. — Что, если это всё — иллюзия?

Он не знал, что имел в виду: их братство или помолвку Влада. Возможно, и то, и другое.

С кухни донёсся звук упавшей тарелки и сдавленное «ой». Оба брата вздрогнули и бросились туда.

Алена стояла над осколками фарфоровой тарелки с пирогом. Она смотрела на свои дрожащие руки, и по её щекам катились слёзы. Тихие, беззвучные. Но это были первые настоящие эмоции, которые Вадим увидел на её лице за весь вечер. И от этого стало ещё больнее.

— Простите, — прошептала она. — Я… я не знаю, что на меня нашло.

Влад сразу же был рядом, обнял её, прижал к себе.

— Всё в порядке, дорогая. Ерунда. Главное, не порезалась ли ты?

Вадим стоял в дверях, наблюдая за сценой. Он видел, как Влад защищает её, утешает. Видел, как она прячет лицо у него на груди. И чувствовал себя чудовищем. Палачом, который ворвался в чужой рай и начал крушить всё вокруг просто потому, что его собственная боль была слишком велика.

Но когда она подняла на него заплаканные глаза, в них, сквозь слёзы, он увидел не упрёк, а ту же самую мучительную, непонимающую боль, что грызла его. Будто что-то внутри неё, глубоко и прочно заблокированное, отозвалось на его грубость, на его боль, на этот взрыв хаоса за идеально сервированным столом.

Он не выдержал этого взгляда. Развернулся и ушёл, хлопнув дверью в гостевую комнату. Он стоял посреди безупречно чистой, безликой комнаты, сжав кулаки, и слушал, как его волк воет внутри тихим, безумным воем твари, загнанной в ловушку собственного сердца.

Ужин был окончен. А тихая война — только начиналась.

Глава 5

Тишина в доме Влада была не покоем, а напряжённым ожиданием. Она давила на барабанные перепонки, густея в темноте до состояния физической субстанции. Вадим лежал на спине на слишком мягкой кровати в гостевой комнате и смотрел в потолок, где свет луны, отражённый от снега за окном, рисовал призрачные геометрические узоры.

Внутри него бушевала настоящая буря.

Его волк, сбитый с толку днём, теперь пришёл в ярость. Это была не злоба, а первобытное, неконтролируемое требование. Зверь метался по клетке его тела, царапая изнутри, оглушая психику низким, непрерывным рычанием. Он требовал одного: приблизиться. Выйти из этой комнаты, пересечь холодный коридор, подойти к её двери. Убедиться, что она дышит. Вдохнуть её запах, которого не было, но который должен был быть. Коснуться. Проверить реальность. Заявить права. Права, данные ему девять лет назад в ржавых сумерках заброшенной станции.

Этот зов был сильнее разума, сильнее братской верности, сильнее элементарного приличия. Он горел в крови раскалёнными иглами. Каждая клетка тела кричала о близости той, что была так близка и так недостижима за стеной.

Вадим встал. Пол был ледяным под босыми ногами. Он не зажигал свет, волчье зрение легко пронизывало полумрак. Он вышел в коридор, сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди и в одиночку совершить этот предательский путь. Дверь в спальню Влада была закрыта. Он замер перед ней, сжав кулаки, чувствуя, как мускулы на руках дрожат от усилия не толкнуть створку.

Оттуда не доносилось ничего. Ни звуков, ни запахов. Слишком тихо. Слишком стерильно.

Сдав низкий стон, он развернулся и почти побежал вниз, на первый этаж. Ему нужен был воздух. Пространство. Холод, который остудит этот адский пожар внутри.

Он вышел через стеклянную дверь в зимний сад, а оттуда — на небольшую застеклённую веранду, выходящую в сад. Морозный воздух ворвался в лёгкие, обжигая, но не принося облегчения. Он распахнул внешнюю дверь и шагнул на утоптанную снежную дорожку.

Ночь была ясной, безлунной, усыпанной ледяными бриллиантами звёзд. Снег хрустел под босыми ногами, но холод почти не чувствовался — его заглушало внутреннее пламя. Он сделал несколько шагов к огромной старой ели, чьи ветви, отягощённые снегом, склонялись к земле, и упёрся лбом в грубую, холодную кору. Дышал, выпуская клубы пара.

— Невыносимо, правда? — тихий голос прозвучал прямо за его спиной.

Вадим вздрогнул и резко обернулся.

Она стояла в нескольких шагах, завернувшись в большой шерстяной плед поверх тонкой пижамы. Босиком, как и он. Её тёмные волосы были растрёпаны, лицо на фоне снега казалось призрачно-бледным, почти сияющим. И снова — никакого запаха. Только лёгкий аромат стирального порошка от пледа и что-то неуловимо-горькое, похожее на полынь. Но не она. Не Ева.

— Что? — его голос прозвучал хрипло, зверино.

— Эта тишина, — прошептала она, не приближаясь. Её глаза, широко раскрытые в темноте, смотрели на него не со страхом, а с тем же самым смятением, что и за ужином. — В этом доме. Она давит. Как будто все звуки проглотил снег. Я не могла уснуть.

Вадим не ответил. Он просто смотрел на неё, впитывая каждый контур, каждую тень на её лице. Его волк замер, затаив дыхание, весь превратившись в слух и внимание.

— Вы тоже не спите, — констатировала она. Не вопрос, а утверждение.

— Да.

— Из-за вечера? Из-за того, что я… — она замолчала, потупив взгляд. — Я не хотела, чтобы вы ссорились с Владом из-за меня.

— Это не из-за вас, — резко сказал он, хотя это была ложь. Всё было из-за неё. Всегда было из-за неё.

— Тогда почему? — она подняла на него глаза. В звёздном свете они казались бездонными. — Вы с первой минуты смотрите на меня так, будто… будто я вас обокрала. Или предала. Я вас чем-то обидела, Вадим? Раньше? Мы… мы могли встречаться? — она выдавила этот вопрос с огромным усилием, как будто сама мысль была абсурдной.

Сердце Вадима упало, а потом забилось с бешеной силой. Встречаться. Да, они встречались. Целыми днями и ночами.

— Нет, — солгал он, чувствуя, как слово обжигает губы. — Мы не встречались.

Она кивнула, но не выглядела убеждённой. Сделала шаг ближе. Снег поскрипывал под её узкой ступнёй.

— Странно. Вы кажетесь… знакомым. Не из-за сходства с Владом. Что-то другое. — Она прикоснулась пальцами к своему виску. — Здесь. Как сон, который не можешь вспомнить, но от которого остаётся чувство. Сильное чувство.

Электрический разряд прошёл по воздуху между ними. Его волк издал тихий, сдавленный звук — не рык, а стон.

— Какое чувство? — выдохнул Вадим, не в силах оторвать от неё взгляд.

Она задумалась, её брови слегка сдвинулись.

— Боль, — наконец сказала она тихо. — И… тоска. И ещё что-то. Что-то очень тёплое и очень горькое одновременно. Как шоколад с перцем. — Она вдруг смутилась, отвела взгляд. — Это звучит безумно.

— Нет, — прошептал он. Его рука сама потянулась к ней, но он с силой опустил её. — Не безумно.

Они стояли в молчании, в морозном воздухе, окутанные призрачными облачками пара от дыхания. Мир сузился до этого клочка снега, до двух фигур в ночи, до тишины, которая была громче любого крика.

— Влад говорит, что вы художник, — снова заговорила она, чтобы разрядить напряжение. — Что вы чувствуете мир иначе.

— Влад ничего не понимает, — сквозь зубы сказал Вадим. — В искусстве, как и в жизни.

— А вы понимаете? — её вопрос прозвучал с искренним любопытством.

— Я понимаю, что иногда то, что мы видим — это ложь. Красивая, прочная, но ложь. А правда спрятана так глубоко, что её не откопать, не разбив всё вокруг.

Она смотрела на него, и в её глазах читалась борьба. Будто его слова резонировали с чем-то глубоко внутри, с какой-то запертой дверью.

— А если разбивать страшно? — прошептала она. — Если за этой дверью может быть пустота? Или что-то такое, с чем не справиться?

— Тогда живешь в этой лжи, — сказал он, делая шаг к ней. Теперь их разделяло меньше метра. Он видел, как её зрачки расширились. Видел, как под тонкой кожей на шее забилась жилка. Его волк ликовал от близости, но снова и снова натыкался на глухую стену «ничего» вместо родного сигнала. Это сводило с ума. — И с каждым днём она становится теснее. Пока не задушит.

Она не отступила. Она выдержала его взгляд, этот немой, полный боли и ярости вызов.

— Почему вы говорите со мной так, будто знаете меня? Будто я что-то скрываю?

— А вы разве нет? — парировал он.

Её губы дрогнули. Она обняла себя руками под пледом.

— У всех есть секреты, Вадим. Даже у таких, как я, у которых, кажется, вся жизнь — открытая книга.

— Ваша книга закрыта на семь печатей, Алена, — с горьким ударением на светском имени произнёс он. — И ключ… потерян.

Сверху, из дома, донёсся звук шагов. Тяжёлых, мужских. Влад. Он, должно быть, проснулся и не нашёл её в постели.

Они оба вздрогнули, как дети, пойманные на месте преступления. Электричество в воздухе сменилось ледяным страхом.

— Мне нужно идти, — торопливо прошептала она, уже отворачиваясь.

— Ева, — сорвалось с его губ шёпотом, прежде чем он успел подумать.

Она замерла, будто поражённая током. Медленно обернулась. В её глазах плескался настоящий, животный ужас. И… надежда?

— Что?..

— Ничего, — он сжал зубы, проклиная себя за слабость. — Идите. Пока он не вышел.

Она кивнула, сбивчиво, и почти побежала по дорожке обратно к дому, оставляя на снегу цепочку мелких следов. На пороге она обернулась ещё раз, бросив на него один последний, непроницаемый взгляд, полный вопросов, на которые не было ответов.

Вадим остался один под старой елью. Он снова упёрся лбом в кору, но теперь уже не от ярости, а от полного бессилия. Он назвал её по имени. Её настоящим именем. И она откликнулась. Не сознанием, но чем-то глубже. Диким, спящим инстинктом.

Его волк утих, но не успокоился. Теперь он сидел, насторожив уши, и принюхивался к ветру, уносящему тот горьковатый запах полыни от её пледа. И впервые за девять лет в его внутреннем вое появилась новая нота — не только боль и тоска, но и хищная, пугающая надежда.

Он понял самое страшное: это не конец его старой боли. Это только начало новой, куда более опасной и запутанной. И ключ ко всей этой тайне лежал не в её памяти, а в той самой «пустоте», что окружала её, как невидимый кокон. В её серёжках с тёмными камнями, в её безупречном, безволчьем спокойствии.

И в том, что его брат, Влад, спал в доме, абсолютно уверенный, что нашёл свою тихую гавань, не подозревая, что эта гавань — на самом деле спящий вулкан, готовый взорваться от одного его, Вадима, присутствия.

Глава 6

Вадим не вернулся в дом сразу. Он бродил по заснеженному саду, пока ступни не потеряли всякую чувствительность, а внутренний огонь не сменился ледяной, рациональной яростью. Ночной разговор с ней — с Аленой, с Евой — оставил после себя не облегчение, а ещё более глубокий хаос. Она чувствовала что-то. Это было важно. Это было опасно.

Когда первые лучи зимнего солнца, слабые и розовые, коснулись вершин елей, он, наконец, зашёл внутрь. В доме царила мёртвая тишина. Он поднялся в свою комнату, чувствуя, как с каждым шагом нарастает тяжесть предстоящего разговора.

Он не ошибся.

Едва он закрыл за собой дверь, как в неё резко постучали. Не прося разрешения, вошёл Влад. Он был одет в тёмные тренировочные штаны и футболку, волосы слегка взъерошены, но выражение лица было не сонным, а собранным, жёстким. Дверь он закрыл за собой с тихим, но весомым щелчком.

— Где ты был? — спросил Влад без предисловий. Его голос был низким, ровным, но в нём вибрировала сталь.

— Гулял. Не мог спать, — Вадим стоял у окна, не оборачиваясь, глядя на просыпающийся сад.

— В два часа ночи? Босиком по снегу? — Влад сделал несколько шагов вглубь комнаты. Пространство между ними наполнилось заряженными частицами. — Алена тоже не могла спать. И тоже вышла «подышать».

Вадим медленно повернулся. Братья смотрели друг на друга — два зеркальных отражения, искажённые разными эмоциями. В глазах Влада читались гнев, подозрение и разочарование. В глазах Вадима — вызов и усталая боль.

— И что? Теперь ты устанавливаешь комендантский час для гостей? — спросил Вадим, намеренно вызывающе.

— Не издевайся, — отрезал Влад. Его челюсти сжались. — Я хочу знать, что происходит. Твоё поведение со вчерашнего вечера — это не просто дурной характер. Это что-то личное. Что у тебя против неё?

«Что у меня против неё? — пронеслось в голове у Вадима. — То, что она должна быть моей. То, что она была моей. То, что твоя «тихая гавань» построена на костях моего прошлого». Но сказать это он не мог.

— У меня ничего нет против Алены, — сказал он, и это была самая горькая правда из всех возможных. Проблема была не в ней. Проблема была в нём. В них. В проклятом переплетении судеб. — Просто… она мне напоминает одного человека.

— Какого человека? — Влад не отступал.

— Того, кого я потерял. Давно.

На лице Влада мелькнуло понимание, но не то, которого хотел Вадим. Оно было снисходительным.

— А, — протянул он. — Значит, всё-таки ревность. Не ко мне, а к своему прошлому. Ты видишь в ней призрак своей неудачи и злишься, что у меня получилось то, что у тебя — нет.

Удар был точен и безжалостен. Влад всегда умел бить в самые больные места, потому что знал их лучше всех.

— Это не ревность, Влад, — прошипел Вадим. — Это… предчувствие. Что-то здесь нечисто.

— Нечисто? — Влад рассмеялся коротким, сухим смехом. — Ты о чём? Ты хочешь сказать, что Алена мне не пара? Что она какая-то не такая? Ты её видел вчера полчаса, а я знаю её полгода! Я чувствую её! — последние слова он произнёс с такой силой, что, казалось, воздух дрогнул.

«Чувствуешь? — яростно подумал Вадим. — Ты ничего не чувствуешь, брат. Твои чувства обмануты. Она не пахнет, она пуста!»

— Ты действительно её чувствуешь, Влад? — спросил он вслух, и в его голосе зазвучала опасная, язвительная нота. — По-настоящему? Волком? Не как красивую, удобную картинку для своей идеальной жизни, а как свою пару? Ты слышишь её зов? Чувствуешь её суть?

Влад замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — сомнение? Нет, скорее, раздражение от того, что его брат лезет в самые сакральные, интимные глубины.

— Не всё измеряется нашими инстинктами, Вадим, — сказал он холодно. — Не у всех связь бьёт, как ток. У нас с Аленой всё иначе. Спокойно. Здраво. Это взрослые отношения, а не юношеская страсть, которую ты, видимо, до сих пор не пережил.

Каждое слово было отравленной стрелой. Вадим чувствовал, как теряет контроль. Его волк рычал, требуя вырваться, заявить правду, вцепиться в горло брату за эту слепоту.

— Взрослые отношения? — он засмеялся, и смех прозвучал дико. — Ты построил себе куклу, Влад! Красивую, послушную, не пахнущую! И ты называешь это счастьем!

Гнев, тёмный и первобытный, исказил черты Влада. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки.

— Заткнись. Ты перешёл черту. Ты не имеешь права говорить о ней так. Ты не знаешь её.

— А ты знаешь? — крикнул Вадим в ответ, тоже сходя с места. Теперь они стояли нос к носу, дыхание смешалось, заряженное одинаковой яростью. — Ты знаешь, кто она на самом деле? Откуда? Что скрывает? Почему у неё нет прошлого? Почему её глаза пустые?

— Её глаза самые чистые и добрые, что я видел в жизни! — рявкнул Влад. — А то, что ты видишь в них пустоту, говорит только о твоей собственной! Ты пустой, Вадим! Вечно ноющий, вечно недовольный, вечно ищущий драму там, где её нет! Ты не можешь смириться с тем, что у кого-то может быть просто тихо и хорошо!

Слова повисли в воздухе, жёсткие и режущие, как осколки стекла. Первая трещина. Не царапина, а глубокий, зияющий разлом в фундаменте их братства. Они оба чувствовали это. Чувствовали, как тонкая нить близнецовой связи натягивается до предела, грозя порваться.

Вадим отступил на шаг, его грудь тяжело вздымалась. Он видел в глазах брата не только гнев, но и боль. Боль от того, что его счастье, его убежище атакует самый близкий человек.

— «Тихо и хорошо», — повторил он с горькой усмешкой. — Вот чего ты всегда хотел, да? Убежища от нашего мира. От нашей природы. Нашёл себе человеческую женщину, которая не будет требовать от тебя ничего волчьего. Которая не почует твоего зверя в полнолуние. Удобно.