Чешуя на сердце

Не величие. Не тень. Не угроза.

Жар.

Я чувствую его даже отсюда, на расстоянии в полверсты. Тёплый, сухой воздух, который не должен быть здесь, в этом промозглом, мокром месте. Как будто за стенами замка горит огромный костёр. Или не костёр.

— Граф Дамиан Вуд, — говорит Еремей, и я вздрагиваю от того, как он произносит это имя. С ужасом. С ненавистью. С чем-то ещё, чему я не могу подобрать названия. — Он там живёт. Один. Уже десять лет. Один, говорю. Ни слуг, ни гостей, ни женщин. Только он и замок.

— И скот разорванный, — добавляю я. Потому что слышала. Ещё в Городе слышала слухи о графстве Дарквуд, которое прозвали «Пастью дракона».

Еремей крестится.

— Скот, говоришь. А то, что в прошлом месяце дровосек пропал? Пошёл в лес за дровами — и нет. Нашли только шапку и топор. А топор был оплавлен. Как свечка расплавлен.

— Может, гром?

— Не было грозы.

Он щёлкает вожжами, и повозка трогается. Уезжает. Оставляет меня одну перед дверью аптеки.

Я стою под дождём, сжимая в кармане амулет, и слушаю, как оттуда, с чёрной скалы, доносится звук. Низкий, вибрирующий, похожий на рык. Или на стон. Или на…

Не знаю. Я не слышала ничего подобного за всю свою жизнь.

— Значит, Дамиан Вуд, — шепчу я. — Граф-дракон. Призрак. Чудовище.

Амулет в кармане теплеет.

Я стучу в дверь.

Аптекарь Стахий оказывается совсем не страшным.

Наоборот. Маленький, сутулый, с лысиной, покрытой коричневыми пятнами (печень, сразу ставлю диагноз — травами не вылечить, только облегчить), он похож на старого гриба, который вырос в тёмном подвале и не видел солнца много лет. Но глаза у него живые. Бледно-голубые, водянистые, но живые — и острые. Он оглядывает меня с ног до головы за одну секунду, и я чувствую себя так, будто меня просканировали.

— Лина? — спрашивает он. Голос писклявый, смешной — я ожидала басистого, как у всех «страшных» людей. — Та самая, что писала из Города?

— Та самая, — киваю я, стряхивая воду с капюшона. — Училась у матери-травницы. Девять лет практики. Умею различать ядовитые и лечебные, готовлю настои, мази, припарки. Читать, писать умею. Слушаться умею.

Последнее слово даётся с трудом. Я не умею слушаться. Но наниматель не должен об этом знать.

— Слушаться, — Стахий усмехается и скребёт щёку — на ней что-то вроде старого шрама или ожога. — Тут, девочка, слушаться — не главное. Главное — не совать нос, куда не просят. И не бояться.

— А чего бояться?

Стахий смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю ерзать. Дождь за спиной превратился в стену воды, ветер хлопает ставнями где-то на втором этаже. Аптека пахнет пылью, сушёной мятой и чем-то горьким — тысячелистник? полынь? Или что-то другое, чего я не знаю.

— Замка не боишься? — спрашивает он наконец. — Графа?

— Я его не видела.

— И не увидишь. Если повезёт.

Он разворачивается и идёт внутрь, в темноту. Я за ним.

Аптека больше, чем кажется снаружи.

Первая комната — приёмная. Грязная, запущенная, с деревянными скамьями, на которых доски треснули. На стенах — полки с банками. В банках — что-то тёмное, мутное, вызывающее в памяти не лекарства, а ведьмино варево. Я машинально проверяю: тут сушёные грибы, тут — корень валерианы, тут — бог ты мой, это же волчья ягода, и хранится она в открытой банке, в двух шагах от рукомойника.

— Травы неправильно разложены, — говорю я, не удержавшись. — Ядовитые нужно держать отдельно, с маркировкой. И крышки должны быть плотными — сырость портит корни.

Стахий оборачивается. Усмехается снова.

— Я и забыл, как это — когда рядом есть кому сказать правду в лицо. Три года работал один. Последняя помощница уехала в первую же неделю.

— Испугалась?

— Испугалась. Сказала, что в замке по ночам свет видит. Золотой. Окна горят, хотя огня нет. И рычит там. Рычит так, что стёкла в деревне дрожат.

Я молчу.

Мы проходим в заднюю комнату — здесь жилые покои Стахия. Узкая кровать, стол, заваленный бумагами, печь, в которой догорают угли. И ещё одна дверь. Чёрная. С засовом.

— Что там? — киваю я.

Стахий бледнеет. Я замечаю это, даже в тусклом свете масляной лампы.

— Лаборатория, — говорит он. — Для особых заказов. Тебе туда пока рано.

— А когда будет не рано?

— Никогда. Иди сюда, я покажу твою комнату.

Комната оказывается на втором этаже — крошечной клетушкой с косым потолком и окном, выходящим прямо на замок. Чёрную скалу видно как на ладони. И замок — серый, угловатый, с башнями, похожими на когти.

Я смотрю на него.

Амулет в кармане снова теплеет. И на этот раз я отчётливо, на грани воображения, чувствую — там, за стенами, кто-то тоже смотрит на меня. Сквозь камни. Сквозь дождь. Сквозь десять лет.

— Завтра в шесть подъём, — голос Стахия возвращает меня в реальность. — Умывальник во дворе. Завтрак — что найдёшь. И, Лина…

Он мнётся на пороге. Такая неуверенность не идёт его старому, уставшему лицу.

— Если услышишь ночью шорох в лаборатории — не заходи. И не выглядывай в окно. Поняла?

— Поняла.

Он закрывает дверь. Я слышу, как он возится с засовом с той стороны — будто запирает не меня, а себя от меня.

Я остаюсь одна. В комнате, пахнущей плесенью и старыми травами. Перед окном, из которого виден замок-призрак.

Амулет в кармане пульсирует в такт моему сердцу.

Первую неделю я работаю как одержимая.

Стахий, оказалось, не просто аптекарь — он единственный лекарь на всё графство. К нему идут с зубной болью, с ломотой в костях, с родильной горячкой и с порчей (последнее — шёпотом, крадучись, чтобы соседи не услышали). К нему приходят в любое время дня и ночи, потому что в Дарквуде больше не к кому.

Я помогаю принимать больных. Готовлю мази — мать учила меня взбивать их до состояния густой сметаны, чтобы впитывались, а не стекали. Сортирую травы — те самые банки на полках в приёмной. Переписываю рецепты, потому что почерк у Стахия как у курицы лапой.

По ночам я падаю на жёсткую кровать без сил. И слушаю.

Звуки в Дарквуде странные.

Ночью, когда деревня затихает, я слышу не просто ветер и сверчков. Я слышу стон. Низкий, протяжный, идущий не со стороны леса — со стороны замка. Иногда — рык. Короткий, хриплый, обрывающийся так резко, будто его подавили рукой. Иногда — звук, похожий на взмах огромных крыльев. Но это, наверное, скрип деревьев. Или моё воображение.

Амулет в кармане каждый раз нагревается.

Я не достаю его. Боюсь.

А ещё — по ночам ходят слухи.

Я слышу их днём, когда в аптеке пауза и можно спуститься в «Кривую утку» — единственный трактир в Углях — за горячим супом. Трактирщик Глеб — здоровенный мужик с медвежьей шеей — наливает мне похлёбку в щербатую миску и ворчит:

— Опять ты, городская. Не боишься?

— Чего?

— Того. — Он кивает в сторону окна. За мутными стёклами темнеет скала с замком. — На этой неделе у лесника корову задрали. Не волки, говорит. Волк жрёт мясо и кости грызёт. А тут — туша выпотрошена, но языки почему-то не тронуты. И шкура сожжена. Не огнём, а… жаром каким-то. Как будто изнутри выпекли.

Я поднимаю бровь.

— Думаете, это граф?

Глеб оглядывается по сторонам. В трактире никого — полдень, мужики в поле.

— Не знаю, что думать, — голос у него становится низким. — Знаю только, что десять лет назад, когда граф только приехал сюда, он был нормальным. Молодым, весёлым. Даже в нашей «Утке» сиживал, пиво пил, с девками шутил. А потом — как подменили. Закрылся в замке. Слуг разогнал. Ест, говорят, один раз в три дня, а то и реже. Не спит. По ночам его кабинет горит свечами до утра.

— А зверь?

— Зверь пришёл позже. Через год. Сначала скот. Потом собаки. Потом — тот дровосек. И ещё баба одна, Марфа, пошла в лес по ягоды — не вернулась. Нашли пояс от юбки на ветке. И ветка была обуглена.

Я допиваю суп. Вкуса не чувствую.

— Так почему не уедете? — спрашиваю я. — Вы, все. Вся деревня.

Глеб горько усмехается.

— А куда, девка? Земля наша. Отцы, деды здесь жили. Да и король сказал: графство Вудов — неприкосновенно. Пока граф жив, мы не имеем права уйти. Мы — его. Как скот. Как поля.

Скот. Я вспоминаю, как Еремей на повозке крестился, произнося имя Дамиана Вуда. Как Стахий запирает лабораторию. Как заколоченные окна.

Страх в Дарквуде — не абстрактный. Он плотный, как смола. Он течёт по улицам ночью и застывает на порогах домов.

А я сплю под крышей человека, который что-то знает. И молчит.

На восьмой день Стахий говорит:

— Сегодня идёшь в замок.

Я мою банки после отвара. Рука замирает.

— Что?

— Граф прислал записку. — Стахий выуживает из кармана грязный клочок бумаги. На нём несколько строк, написанных каллиграфическим, почти женским почерком:

«Господин аптекарь. Моя бессонница усилилась. Требуется отвар из корня сон-травы, мелиссы и добавкой…»

Дальше идёт список, который я узнаю. Комбинация трав, усыпляющих даже буйного. Сон-трава — опасная вещь, её дозируют по каплям. Мелисса — мягче, успокаивает нервы. И ещё что-то — безымянное, обозначенное одной буквой: «К.».

— Что значит «К.»? — спрашиваю я.

Стахий прячет глаза.

— Секретный ингредиент. Идёшь ты, потому что я стара и немощен. Дорога крутая, я не поднимусь.

— Но я не знаю, куда идти.

— По главной улице до конца, потом тропа вверх. Замок не пропустишь.

Я смотрю на него. Стахий похож на ребёнка, который боится наказания. Он вертит в руках пустой пузырёк, то ставит его на стол, то снова берёт.

— Почему именно я? — спрашиваю я тихо. — Другие помощницы уезжали. Боялись.

— Может, ты не боишься? — Он поднимает глаза. В них что-то мелькает — надежда? предупреждение? — Или боишься, но идёшь. Это тоже ценность.

Я открываю рот, чтобы спросить ещё. Но Стахий уже разворачивается и идёт в лабораторию — туда, в чёрную дверь, куда мне вход запрещён.

Щёлкает засов.

И я остаюсь стоять с клочком бумаги в руке.

Отвар я готовлю сама.

Стахий не вышел из лаборатории до вечера, и я решила — к чему его тревожить? Я знаю все травы. Я знаю дозировки. Мать учила меня готовить сонные настои для буйных пациентов — на случай, если кто-то в деревне сойдёт с ума «от горя или от бесов».

Я беру ступку. Сушёные корни сон-травы растираю в порошок — аккуратно, чувствуя, как пальцы немеют от эфиров. Мелиссу режу мелко-мелко, почти в труху. Заливаю кипятком. Добавляю ложку мёда — чтобы горечь убить.

А в конце — смотрю на букву «К.».

Понятия не имею, что это. Но в банках Стахия есть одна — с чёрной крышкой, на которой выцарапана именно эта буква: «К.». Я открываю её. Внутри — тёмно-синие, почти чёрные кристаллы. Пахнут грозой и металлом.

Я добавляю три кристалла — как написано в записке: «три доли».

Жидкость в отваре вспыхивает золотом на секунду. А потом становится обыкновенным чаем — тёмно-коричневым, горьким на запах.

Я разливаю отвар в стеклянный флакон с притёртой пробкой. Прячу в холщовый мешок.

И выхожу за дверь.

Путь к замку занимает сорок минут.

Сначала — грязная главная улица Углей. Ставни закрыты, но я чувствую — за ними следят. Мелькают тени. Чьи-то пальцы дёргают занавески. Старуха в чёрном платке крестится, глядя на меня из щели.

Я иду быстро. Под ногами хлюпает грязь, перемешанная с золой — отсюда и название деревни. Воняет сыростью и чем-то кислым, как прокисшее молоко.

За деревней — пустошь. Голая земля, выжженная по краям. Ни травинки, ни кустика. Будто кто-то каждую ночь проводит здесь огненную борозду.

А дальше — тропа вверх.

Она каменистая, крутая, пальцы ног упираются в подошву сапог. Я останавливаюсь три раза перевести дыхание. Лёгкие горят — не от усталости, от воздуха. Он здесь странный. Сухой. Горячий. Как в бане, только без пара.

И жар.

Он идёт от скалы. Он идёт от каждого камня. Я кладу ладонь на выступ — тёплый. Не просто нагретый солнцем (солнца здесь не было все восемь дней, только туман и дождь), а тёплый изнутри. Как живой.

— Глупо, — шепчу я себе. — Камни не живые.

Но амулет в кармане пульсирует так сильно, что отдаёт в рёбра.

Замок встречает меня тишиной.

Не той тишиной, какая бывает в пустом доме — со скрипом половиц и вздохами ветра. Здесь тишина плотная, злая. Она давит на уши, как вата.

Ворота открыты. Не распахнуты — открыты, ровно настолько, чтобы пролез человеку. Я пролезаю боком, прижимая мешок с отваром к груди.

Внутренний двор — пуст. Ни конюшен, ни слуг, ни телег. Посередине — сухой фонтан, в чаше которого лежат обгоревшие листья. По периметру — галереи с колоннами, в каждой колонне — трещина.

Я иду к главной двери. Она высокая, дубовая, окованная железом. Без ручки. Без молотка. Просто — зеркало из тёмного дерева.

— Что, стучать? — бормочу я.

И в этот момент дверь открывается сама.

Не скрипнув.

Холл замка — это чёрный мрамор, высокие потолки и свет.

Странный свет. Он не идёт от свечей или ламп — он идёт из стен. Камни светятся слабым золотым сиянием, как потухающие угли. И от этого всё вокруг кажется живым, дышащим.

Я делаю шаг. Второй.

Мои сапоги стучат по полу, и каждый шаг разносится эхом, как удар колокола. Я чувствую себя мышью, которая забежала в собор.

— Граф Дамиан Вуд? — зову я. Голос дрожит, и я ненавижу себя за эту дрожь. — Я из аптеки. Стахий прислал меня. С отваром от бессонницы.

Никто не отвечает.

Но я слышу дыхание.

Где-то наверху. Или впереди. Или за спиной.

— Ладно, — говорю я себе. — Пойду на звук.

Я иду по коридору. Длинному, бесконечному, со сводами, на которых вырезаны драконы. Не сказочные, не церковные — настоящие. С расправленными крыльями, с когтями, вцепившимися в камень, с глазами, которые смотрят вниз — на меня.

Коридор выводит в библиотеку.

Я понимаю, что это библиотека, по запаху. Кожа, пергамент, пыль веков. Стеллажи уходят вверх, до потолка, и на каждом — книги. Толстые, тонкие, в металлических переплётах, с застёжками и без.

Посередине — стол. На столе — свеча в серебряном подсвечнике. Свеча не горит, но фитиль курится, как будто её погасили минуту назад.

И кресло.

В кресле — человек.

Он сидит спиной ко мне.

Я вижу только плечи — широкие, даже через ткань тёмного сюртука чувствуется сила. Волосы — тёмные, почти чёрные, чуть ниже ушей, небрежно зачёсанные назад. Одна прядь падает на лоб.

— Подойди, — говорит он.

Голос.

Низкий. Хриплый. Как будто он не говорил несколько дней — или проорал всё, что можно. Но в этом голосе есть что-то такое, от чего мои колени становятся ватными. Не страх. Другое.

Я подхожу. Делаю пять шагов. Останавливаюсь в трёх метрах от кресла.

— Я принесла отвар.

— Положи на стол.

Я кладу флакон. Стол холодный, хотя весь замок — жаркий. Странно.

— Я могу идти? — спрашиваю я, хотя не хочу уходить. И не могу понять — почему.

Молчание.

Потом он поворачивается.

Я вижу его лицо.

Оно бледное. Бледнее, чем должно быть у живого человека. Скулы острые, губы тонкие, на подбородке — тень щетины. Но глаза.

Глаза.

Тёмные. Почти чёрные. Но когда он смотрит на меня — в них вспыхивает золото. На секунду. На одну короткую секунду я вижу в них не просто человека. Я вижу того, кто может испепелить меня одним взглядом.

Или спасти.

— Лина, — говорит он.

Не спрашивает. Утверждает.

— Откуда вы знаете моё имя? — мой голос звучит ровно. Я горжусь этим.

— Стахий говорил. — Он откидывается в кресле, и я замечаю, как его пальцы сжимают подлокотники. Костяшки белеют. — Ты работаешь у него неделю.

— Восемь дней.

— Восемь, — он кивает. — Я считал.

Я молчу. Не знаю, что на это ответить.

Он берёт флакон, откупоривает пробку, нюхает. Я жду, что он сделает замечание — о дозировке, о качестве, о «К.» в составе. Но он просто ставит флакон обратно.

— Хорошо, — говорит он. — Спасибо.

— Я могу идти? — повторяю я.

— Можешь. Но один вопрос.

Я замираю.

— Ты боишься меня? — он поднимает на меня глаза. И в этот раз золото не вспыхивает. Глаза просто тёмные. Усталые. Очень, очень одинокие.

— Нет, — говорю я. И добавляю, не думая: — Я никогда не боялась тех, кто упал с неба.

Я вижу, как он меняется в лице. Как зрачки расширяются, как его пальцы впиваются в подлокотники так, что дерево трещит.

— Уходи, — говорит он. Голос стал ниже. Опаснее. — Уходи сейчас же.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Быстро. Почти бегом.

Но на пороге останавливаюсь.

— Ваш отвар, — говорю я, не оборачиваясь. — Пейте по три ложки перед сном. Не больше. Иначе сердце остановится.

Тишина.

Потом — шёпот, который я слышу, даже находясь в пяти метрах.

— Ты не боишься. А зря.

Я выхожу из замка.

И только спустившись на полпути к деревне, позволяю себе дрожать.

Амулет в кармане жжётся.

Глава 2

После той ночи я не сплю.

Не от страха — хотя он есть, липкий, холодный, который просыпается каждый раз, когда я закрываю глаза и вижу золотой всполох в его зрачках. Нет, я не боюсь графа. Я боюсь того, что он пробудил во мне. Того, что заставило меня на пороге его замка — его замка, проклятого, опасного, дышащего жаром — сказать не «до свидания», а «пейте по три ложки».

Как сиделка. Как заботливая дура.

Я ворочаюсь на жёсткой кровати, смотрю в окно на чёрную скалу, и думаю. Думаю о том, кто он на самом деле. Граф Дарквуд. Дамиан Вуд. Последний из рода Золотых Утёсов.

Десять лет.

Десять лет прошло с той ночи в овраге, когда десятилетняя девчонка перевязывала рану мальчику с серебряными глазами. Теперь он — взрослый мужчина. Холодный. Усталый. Опасный — он сказал это сам. И всё же он назвал меня по имени. Сказал, что считал дни —

— Восемь. Я считал.

Что это значит? Считал дни, которые я работаю в аптеке? Считал дни с того момента, как я приехала в Дарквуд? Или —

Нет. Не может быть. Не может он помнить ту ночь.

Ребёнок, который упал с неба, и ребёнок, который его перевязал — это история из другого мира, из другого времени. Прошло десять лет. Я выросла. Он вырос. Лента давно истлела — я оставила её в том овраге, на земле, вместе с амулетом… Нет, амулет я забрала. Но ленту — ту самую, розовую, которая стала чёрно-золотой — я не взяла. Она осталась там. Или он забрал её?

Амулет. Я провожу пальцами по карману. Он всё ещё здесь. Тёплый. Пульсирующий.

И в этой пульсации мне слышится: «Ты меня не боялась. Никогда не бойся».

Но это же глупость. Амулет не может говорить. Амулет — просто кусок металла, пусть и странного, пусть и тёплого. Просто память. Просто…

— Лина, — раздаётся за дверью голос Стахия. — Ты уже встала? Восемь утра. Внизу больной.

Я вздрагиваю.

— Сейчас!

Я сползаю с кровати, натягиваю платье — единственное приличное, тёмно-зелёное, почти чёрное, чтобы грязи не было видно — и бегу вниз.

Больной оказывается мужиком с флюсом. Щека распухла, глаз заплыл, он стонет и держится за челюсть, как за последнюю надежду.

— Зуб, — мычит он. — Зуб, милая, вырви, сил нет.

— Я не зубодёр, — говорю я, хотя мать учила и этому. Настойка из коры дуба и гвоздики, примочка на ночь, утром — если не пройдёт — тогда уже щипцы и молитва.

Я даю мужику полоскание, накладываю припарку, считаю в уме, сколько коры дуба осталось в аптеке. Мало. Очень мало.

— Стахий, — говорю я, когда мужик уходит, — нам нужно пополнить запасы. Корень валерианы почти кончился, дубовая кора на исходе, мать-и-мачехи нет вообще.

Стахий сидит за столом, уставившись в пустоту. Он сегодня какой-то бледный. Ещё бледнее, чем обычно. Под глазами — синие круги, руки дрожат.

— Стахий?

— А? — Он моргает. — Да, да, конечно. Возьми возницу, съезди в Город. Или…

Он замолкает и смотрит на дверь, ведущую в лабораторию. Чёрную. Запертую.

— Или что?

— Или я сам схожу. Ты пока оставайся.

— Я могу помочь. Я собирала травы с детства. В лесу… — я осекаюсь, потому что лицо Стахия вмиг становится жёстким.

— В лес, — говорит он, — ходить не надо. Совсем. Ты поняла?

— Почему?

— Ты девушка умная. Сама догадаешься.

Он встаёт, идёт к лаборатории, отодвигает засов. На секунду дверь приоткрывается — и я вижу краем глаза тусклый красный свет. И слышу запах. Тот самый — горький и сладкий одновременно, как бабкины травы «от лихоманки».

Запах из оврага. Десятилетней давности.

— Не заходи, — бросает Стахий, не оборачиваясь. — Никогда.

Дверь закрывается. Щёлкает засов.

Я остаюсь стоять в приёмной, сжимая в кармане амулет, и понимаю одно: мой хозяин лжёт. Лжёт о том, что он просто аптекарь. Лжёт о том, почему он живёт здесь, на краю драконьего графства. Лжёт о том, что не знает, что скрывается в замке на скале.

Но самое страшное — я чувствую, что он лжёт не мне. Он лжёт себе.

На девятый день в аптеку приходит записка от графа.

На этот раз её приносит не почтальон (почтальон в Дарквуд не заезжает, говорят, боится). Её приносит мальчишка — лет двенадцати, босой, грязный, с глазами, в которых застыл ужас.

— Дяденька Стахий, — лепечет он, — вам там… из замка… велели передать.

И протягивает конверт из плотной чёрной бумаги. На конверте — сургучная печать с изображением расправленного крыла. Того самого. Которое я видела на амулете.

Стахий берёт конверт дрожащими пальцами. Читает. Бледнеет.

— Лина, — говорит он. — Снова тебе.

— Что?

— Граф просит приготовить новый отвар. И принести лично. — Он протягивает мне письмо. Я читаю:

«Уважаемый господин аптекарь. Отвар, который принесла ваша помощница, помог — я проспал четыре часа. Прошу приготовить ещё, с тем же составом. Затем — жду её. Не отказывайте старику».

— Старику, — хмыкаю я. — Ему же нет тридцати.

— Возраст драконов меряют не годами, — тихо говорит Стахий и тут же зажимает рот рукой, как будто сказал лишнее.

Я смотрю на него.

— Так ты знаешь.

— Ничего я не знаю. — Он вырывает у меня письмо, комкает, бросает в печь. — Готовь отвар. И иди. Только…

Он мнётся.

— Надень тёплый плащ. В замке холодно.

— В замке жарко, — возражаю я. — Камни горячие.

— Внутри — жарко, — он качает головой. — А в его сердце — холодно. Вечный лёд, девочка. Помяни мои слова.

Я снова стою перед воротами замка.

Дождь кончился, но небо всё равно серое, тяжёлое, давит на плечи. Ветер гоняет по земле сухие листья — откуда они здесь, в этой выжженной пустоши? — и я слышу, как они шуршат, как живые.

Отвар в мешке — тот же состав. Три ложки сон-травы, горсть мелиссы, мёд и загадочные кристаллы «К.» . Кристаллов я положила три. Как в прошлый раз.

Амулет в кармане нагревается, как только я переступаю порог внутреннего двора.

Ворота снова открываются сами.

Сегодня я не бреду наугад. Я иду в библиотеку — по памяти. Длинный коридор, своды с драконами, запах пыли и пергамента. Но когда я вхожу в библиотеку — кресло пусто.

Я стою, не зная, куда идти дальше.

— Вы пришли, — раздаётся голос. Не из кресла. Сверху.

Я поднимаю голову.