Как профукать праздник. Любовь в больничной палате

Голос прозвучал рядом, и я вздрогнула. Дверь палаты была открыта, и на пороге стоял он.

Я не сразу поняла, что это тот самый голос. Сначала я просто увидела мужчину — высокого, широкоплечего, в белом халате, который сидел на нём так, словно был второй кожей. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят врачи, падали на лоб, и он машинально откинул их назад, когда вошёл. Лицо его было сосредоточенным, серьёзным, но в уголках губ пряталась лёгкая, едва заметная улыбка.

А потом я посмотрела ему в глаза.

Серые. Они были серыми — глубокими, внимательными, с каким-то странным оттенком, который менялся в зависимости от того, как падал свет. В утренних лучах, пробивавшихся сквозь тюль, они казались почти прозрачными, цвета северного неба после дождя. В них не было той холодной профессиональной отстранённости, которую я привыкла видеть у врачей. Было что-то другое — живое, настоящее, такое, что заставило меня забыть на секунду о боли и о том, где я нахожусь.

— Доброе утро, — сказал он, подходя к моей койке. Его шаги были уверенными, но мягкими — он двигался с той спокойной грацией, которая бывает у людей, привыкших к тишине и к тому, чтобы не тревожить лишними звуками тех, кто нуждается в покое. — Как спалось?

Я попыталась сесть, чтобы выглядеть менее беспомощной, но голова тут же закружилась, и я с глухим стоном опустилась обратно на подушку.

— Не надо, — он положил руку мне на плечо, останавливая. Рука была прохладной, но не холодной, и его прикосновение почему-то не вызвало желания отстраниться. — Лежите. Сейчас я вас осмотрю, и если всё в порядке, сможете постепенно вставать. Но не раньше.

Я кивнула, чувствуя, как от его прикосновения по спине пробежали мурашки. Или это от боли? Я не была уверена.

Он взял мою карту, висевшую в ногах кровати, и начал её листать. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, ухоженные ногти, спокойные, уверенные движения. Врач, который знает, что делает. Врач, который не суетится, не мечется, не задаёт лишних вопросов. Врач, который просто делает свою работу, но делает её так, что это успокаивает лучше любых слов.

— Кристина Фролова, двадцать семь лет, — прочитал он вслух, словно проверяя. — Сотрясение средней степени тяжести, ушиб грудной клетки, множественные гематомы. Поступили сегодня ночью, три часа сорок минут. Состояние на момент поступления — стабильно тяжёлое, потеря сознания до четырёх минут. Сейчас — как себя чувствуете?

— Голова болит, — ответила я честно. — И кружится, когда пытаюсь сесть.

— Тошнит?

— Немного. Не так сильно, как ночью.

— Хорошо, — он отложил карту и подошёл ближе. — Давайте проверим реакцию. Смотрите на мой палец.

Он поднял указательный палец перед моими глазами, и я послушно проследила за ним взглядом — вверх, вниз, влево, вправо. Его лицо было совсем близко, и я вдруг заметила, что у него есть маленькая родинка над левой бровью, и что ресницы у него тёмные, густые, и что от него пахнет чем-то свежим, мятным, совсем не больничным.

— Глазные мышцы работают нормально, — сказал он, опуская руку. — Зрачки реагируют на свет. Теперь поднимите руки.

Я подняла руки — медленно, осторожно, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Сожмите мои.

Я сжала. Он ждал, пока я не ослабила хватку, потом кивнул.

— Сила в руках хорошая. Теперь ноги. Можете согнуть?

Я попыталась согнуть ноги в коленях, и у меня получилось, хотя движения были неуклюжими, какими-то деревянными.

— Отлично, — он сделал пометку в карте. — Чувствительность не нарушена, двигательные функции сохранены. Это хорошие признаки.

— Значит, всё не так плохо? — спросила я, чувствуя, как надежда загорается где-то глубоко внутри.

— Всё так, как есть, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Сотрясение — это не шутка, но при правильном лечении и соблюдении режима восстановление проходит без последствий. Вам нужно лежать, никаких нагрузок, никакого чтения, никакого телефона в первые дни. Глазам нужен отдых.

— Телефона у меня всё равно нет, — горько усмехнулась я. — Он, наверное, в машине остался.

— Ольга — ваша подруга? — он посмотрел на карту. — Та, что была с вами?

— Да, — я вдруг почувствовала, как сердце забилось чаще. — Вы не знаете, как она? Мне сказали, что её выписали, но...

— Всё в порядке, — его голос был спокойным, уверенным, и я почему-то сразу поверила. — У неё диагностировали лёгкие ушибы мягких тканей, госпитализация не потребовалась. Она дала координаты, обещала приехать, как только сможет. Сейчас она, наверное, уже дома, отдыхает.

Я выдохнула. Выдохнула так глубоко, как только могла, и почувствовала, как напряжение, которое сжимало грудь всё это время, немного ослабло. Ольга жива. Ольга в порядке. Ольга будет здесь.

— А... — я запнулась, не зная, как спросить. — А мои подруги... Те, которые должны были лететь... Они звонили?

Он на секунду задержал взгляд на моём лице, и в его серых глазах мелькнуло что-то — сочувствие? Понимание? Или что-то ещё, чего я не смогла прочитать.

— Мне ничего не сообщали, — сказал он мягко. — Но я могу узнать у медсестёр, если хотите. Хотя, скорее всего, они просто не знают, что вы здесь. Когда вас привезли, при вас не было документов — только права, которые нашла полиция. Медсестра звонила вашей подруге Ольге, она всё подтвердила. Остальным, возможно, ещё не сообщили.

— Я должна им позвонить, — я попыталась приподняться, и снова мир качнулся, и перед глазами поплыли круги. — Они будут волноваться. Они ждали нас в аэропорту...

— Кристина, — его голос стал чуть твёрже, но не потерял мягкости. — Сейчас вы никуда не звоните. Вы лежите. Это главное. Вашим подругам позвонят, когда вы будете в состоянии говорить. Или они сами позвонят — если узнают, где вы.

— Но они же будут переживать... — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, и злилась на себя за эту слабость.

— Конечно, будут, — сказал он просто. — Это нормально. Но если вы сейчас встанете и упадёте, они будут переживать ещё больше. Правда?

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня спокойно, без тени насмешки, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило меня сделать глубокий вдох и попытаться успокоиться.

— Правда, — признала я, чувствуя, как слёзы отступают.

— Вот и хорошо, — он улыбнулся, и эта улыбка — не широкая, не демонстративная, а такая, лёгкая, уголками губ — вдруг сделала его лицо не просто красивым, а каким-то... живым. Настоящим. — Теперь давайте попробуем посидеть. Медленно, без резких движений. Я поддержу.

Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — крепко, но бережно, и я почувствовала, как его тепло передаётся мне, разливается по руке, поднимается выше.

— Медленно, — повторил он. — Сначала просто сядьте, не торопитесь.

Я напрягла мышцы, пытаясь приподняться. Это было тяжелее, чем я думала. Тело казалось чужим, непослушным, мышцы отказывались работать. Но его рука поддерживала меня, и это придавало сил.

Я села.

Мир качнулся. Стены поплыли, пол поднялся куда-то вверх, и меня накрыла волна тошноты. Я зажмурилась, вцепившись в его руку так сильно, что побелели костяшки.

— Дышите, — услышала я его голос. — Ровно, глубоко. Не открывайте глаза, пока не пройдёт.

Я дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Считала про себя, как учили: раз, два, три, четыре, пять. На пятом счёте тошнота отступила, стены перестали кружиться, и я смогла снова открыть глаза.

Он сидел рядом со мной на краю кровати — так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я вдруг поняла, что могу разглядеть каждую деталь: лёгкую небритость на скулах, маленькую морщинку между бровями, которую он, кажется, не замечал, и его глаза — серые, глубокие, с каким-то странным, тёплым выражением, которое я не могла назвать иначе, чем внимательностью.

— Получилось, — сказала я, и в моём голосе прозвучало удивление.

— Получилось, — повторил он, и его губы дрогнули в той самой лёгкой улыбке. — Теперь посидим так минуту, потом ляжете. Не нужно героизма.

— Я и не геройствую, — ответила я, и вдруг поняла, что улыбаюсь. Впервые за всё это время. Улыбаюсь просто так, без причины, только потому, что он рядом и что его рука всё ещё держит мою.

— Это хорошо, — он чуть сжал мои пальцы, и в этом жесте не было ничего лишнего — только поддержка, только уверенность, только молчаливое обещание, что я не одна. — Героизм после сотрясения — это обычно лишние две недели в больнице. А вам, я думаю, хочется поскорее выписаться?

— Очень, — призналась я. — У меня столько планов было...

— Планы подождут, — сказал он. — Здоровье — нет.

Он помог мне лечь обратно — аккуратно, поддерживая голову, чтобы не было резких движений. Когда моя голова коснулась подушки, я почувствовала, как благодарность разливается по груди тёплой волной.

— Спасибо, — сказала я, глядя на него. — Вы очень... Вы хорошо меня поддержали.

— Это моя работа, — ответил он, но в его голосе не было той дежурной ноты, которую вкладывают в эту фразу, когда хотят отстраниться. Было что-то другое — что-то, что заставило меня поверить, что для него это больше, чем просто работа.

Он встал, поправил капельницу, проверил, как идёт раствор, и снова взял карту.

— Сегодня вам предстоит много отдыхать, — сказал он, делая пометки. — Завтра, если состояние будет стабильным, можно будет вставать на короткое время. Ходить — только в туалет и обратно, и только с кем-то. Самостоятельно не вставать, поняли?

— Поняла, — кивнула я, и этот кивок отозвался тупой болью в затылке.

— И ещё, — он посмотрел на меня поверх карты. — Вам нужно будет поговорить с полицией. Они придут сегодня или завтра — оформят протокол. Скажите им всё, что помните. Не пытайтесь додумывать, если чего-то не помните — так и скажите. После сотрясения провалы в памяти — это нормально.

— Я ничего не помню, — призналась я. — Только свет фар, крик Ольги и удар. А потом — уже в скорой.

— Этого достаточно, — сказал он. — Не переживайте. Всё выяснят.

Он повернулся, чтобы уйти, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не потому, что боялась остаться одна — нет, с этим я уже справлялась. А потому, что с ним было... спокойно. Тихо. Надёжно.

— Доктор, — окликнула я его, когда он уже взялся за дверную ручку.

Он обернулся.

— А как вас зовут? — спросила я. — Я не спросила.

Он помедлил секунду, и на его лице снова появилась та лёгкая, едва заметная улыбка.

— Александр Сергеевич, — сказал он. — Но можно просто Саша.

— Саша, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно было простым, обычным, но в моих устах почему-то прозвучало иначе — словно я произносила не имя врача, а что-то более личное, более близкое.

— А вас, я знаю, Кристина, — сказал он. — Будем знакомы.

Он кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась лежать, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то едва заметное, неуловимое, но определённо новое.

— Ого, — раздался голос Марьи Ивановны от соседней койки. — Это который, значит, Александр Сергеевич?

Я повернулась к ней, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Вы его знаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Не получилось.

— Кто ж его не знает, — Марья Ивановна хитро прищурилась. — Лучший невролог в отделении. Молодой, а уже заведующий выписал на него направление. И внешностью бог не обидел, верно?

— Я не заметила, — соврала я, и соседка рассмеялась — тихо, чтобы не привлекать внимания, но заразительно.

— Не заметила она, — покачала головой Марья Ивановна. — Я, милая, хоть и старая, а глаза ещё видят. Ты на него так смотрела, будто он не врач, а принц на белом коне.

— Я просто... — я запнулась, не зная, что сказать. — Я была не в себе. Голова болела.

— Конечно-конечно, — соседка подмигнула. — От головной боли, значит, щёки краснеют. Я-то что, я ничего.

Она снова улыбнулась и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что это было? Почему я вдруг начала краснеть, как школьница, только от того, что какой-то врач посмотрел на меня? У меня была авария, сотрясение, капельница, подруги улетели без меня, я не знаю, где мой телефон, не могу связаться с родными — и всё, о чём я думаю, это серые глаза и тёплая улыбка?

Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться.

— Это просто благодарность, — прошептала я себе. — Он просто хорошо сделал свою работу. И всё.

Но я не верила себе.

И это было самое странное.

Я лежала, слушая, как капает капельница, и думала о том, что в этой белой палате, среди больничных запахов и чужой боли, произошло что-то, что не укладывалось в привычные рамки. Что-то, что не имело отношения ни к медицине, ни к лечению, ни к профессиональному долгу.

Что-то, что заставило моё сердце биться быстрее.

Я не знала, что это было. И боялась узнать.

Но где-то глубоко внутри, под слоем боли, страха и тревоги, теплилось что-то новое — маленький огонёк, который отказывался гаснуть, даже когда я пыталась его задушить рассудком.

— Саша, — прошептала я одними губами, пробуя имя ещё раз. Оно было простым. Обычным. Но для меня оно уже значило больше, чем просто имя врача.

Я закрыла глаза и позволила себе на несколько секунд забыть о подругах, о самолёте, об аварии, о вине, которая давила на грудь тяжёлым камнем. Я позволила себе просто быть — здесь, сейчас, в этой палате, с этим именем на губах и с этим странным, необъяснимым чувством в груди.

А потом я уснула.

И во сне мне снова приснились серые глаза.

Глава 3

Утро после ночи, проведённой в больнице, оказалось странным. Не таким, как обычно. Обычно утро начиналось с будильника, с мыслей о работе, о делах, о том, что нужно успеть до конца дня. Обычно я просыпалась с чувством лёгкой нехватки времени, с ощущением, что день уже начался без меня и мне нужно догонять.

Здесь время текло иначе.

Я проснулась оттого, что кто-то осторожно поправлял моё одеяло. Открыв глаза, я увидела медсестру — ту самую, что была здесь вчера, с усталым, но добрым лицом. Она поправляла капельницу, что-то записывала в журнал, и делала это так тихо, что я бы и не проснулась, если бы не её лёгкое прикосновение к моему плечу.

— Доброе утро, — сказала она, заметив, что я смотрю на неё. — Как спалось?

— Нормально, — ответила я, и это было почти правдой. Спала я тяжело, с обрывками снов, которые не запомнила, но оставили после себя смутную тревогу. — Который час?

— Около девяти, — медсестра проверила капельницу. — Сейчас завтрак принесут. Кашу, чай. Аппетита нет?

— Не очень, — призналась я. Голова всё ещё болела, хотя и не так сильно, как вчера. К горлу иногда подкатывала тошнота, но я научилась с ней справляться — глубокий вдох, медленный выдох, и она отступала.

— Ничего страшного, — медсестра улыбнулась. — Поешьте понемногу. Силы нужны.

Она ушла, и я осталась лежать, глядя в потолок. Соседка, Марья Ивановна, ещё спала, и в палате было тихо — только капли из капельницы падали в прозрачную трубку, отсчитывая секунды.

Я думала об Ольге.

Вчера врач — Саша — сказал, что она уже дома, что с ней всё в порядке. Но я не знала, где именно она. В своей квартире? У родителей? И когда она приедет? Мне так нужно было её увидеть, поговорить с ней, убедиться, что она действительно в порядке, что те слова, которые сказал врач, — правда.

Я смотрела на пустую тумбочку рядом с кроватью и чувствовала, как тревога снова начинает сжимать грудь. Без телефона, без связи с миром я чувствовала себя отрезанной от всего. Я не знала, где мои подруги, улетели они или нет, знают ли они о том, что случилось. Я не знала, что говорят в новостях, какая погода за окном, какой сегодня день — я знала только то, что двадцать пятое декабря, день, когда мы должны были лететь на море.

Завтрак принесли через полчаса. Поднос поставили на тумбочку, и я с удивлением обнаружила, что есть хочется. Тарелка с жидкой рисовой кашей, кусочек хлеба, чай в пластиковом стаканчике. Не деликатес, но после того, как я не ела почти сутки, казалось, что это самый вкусный завтрак в моей жизни.

Я ела медленно, маленькими ложками, боясь, что желудок взбунтуется. Но всё обошлось. Каша согрела, чай успокоил, и на несколько минут я почувствовала себя почти нормальной.

— О, смотрю, аппетит проснулся, — Марья Ивановна проснулась и теперь смотрела на меня с одобрительной улыбкой. — Это хорошо. Значит, поправляешься.

— Каша вкусная, — сказала я, хотя мы обе знали, что больничная каша — это не то, что можно назвать вкусной.

— Конечно, вкусная, — Марья Ивановна подмигнула. — Когда голодная, даже хлеб с водой раем покажется.

Я улыбнулась и допила чай.

После завтрака пришла медсестра, чтобы перевернуть меня на бок — якобы для того, чтобы не было пролежней, хотя я лежала всего ничего. Потом пришёл кто-то из санитаров, проверил, всё ли в порядке. Потом снова медсестра — измерила давление, температуру, спросила, не болит ли голова.

— К вам подруга должна прийти, — сказала она, записывая показатели. — Ольга. Сказала, что будет после обеда.

Я обрадовалась. После обеда. Значит, через несколько часов я увижу Ольгу. Смогу обнять её, убедиться, что она действительно в порядке, спросить про подруг, про аэропорт, про самолёт.

— А телефон у меня есть? — спросила я. — Мой? Я не помню, что с ним стало.

— Не знаю, — медсестра покачала головой. — Вас без вещей привезли. Может, у Ольги спросите, когда придёт.

Я кивнула и снова осталась одна.

Время тянулось медленно. Я смотрела на полоску света, которая медленно ползла по стене от окна, и пыталась угадать, сколько времени прошло. Час? Два? Казалось, что прошла целая вечность, но солнце всё так же стояло на одном месте, и тени не двигались.

Я закрыла глаза и попыталась не думать о том, что происходит там, за стенами больницы. О подругах, которые, наверное, уже летят над океаном. О том, как они смотрели в иллюминаторы на бескрайнюю синеву, пили шампанское, смеялись, загадывали желания.

Я надеялась, что они успели. Надеялась, что они не стали ждать нас с Ольгой, не стали менять билеты. Надеялась, что их Новый год будет таким, каким мы задумывали.

Я надеялась, что они счастливы.

— Кристина?

Голос раздался от двери, и я открыла глаза.

На пороге стояла Ольга.

Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, и она выглядела уставшей, но целой. Ни гипса, ни повязок, только небольшая ссадина на скуле, прикрытая пластырем. Она сжимала в руках пакет — большой, шуршащий, из которого торчал уголок чего-то красного.

— Олька, — я вдруг почувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Ты живая.

— Живая, — она подошла к моей койке, поставила пакет на тумбочку и села на стул, который стоял рядом. — А ты как?

— Живая, — повторила я, и мы обе рассмеялись — нервно, сквозь слёзы, но это был смех облегчения.

Ольга взяла меня за руку, и я почувствовала, как её пальцы дрожат.

— Я так испугалась, — сказала она тихо. — Когда ты не приходила в себя... Я думала...

— Всё хорошо, — я сжала её руку. — Я здесь. Со мной всё в порядке.

Мы помолчали. В палате было тихо — Марья Ивановна, видимо, ушла на процедуры, и мы остались одни.

— Что случилось? — спросила я наконец. — На дороге? Я ничего не помню.

Ольга покачала головой.

— Водитель на встречке. Заснул, наверное, или пьяный был. Выехал на нашу полосу, и я не успела... — она замолчала, и я увидела, как её глаза наполняются слезами. — Если бы я чуть быстрее среагировала, если бы...

— Не надо, — перебила я. — Ты не виновата. Никто не виноват. Просто... случилось.

Ольга кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Твои родители знают? — спросила я.

— Я им позвонила, — она вздохнула. — Они... они хотят, чтобы я приехала. К ним. За город.

— Зачем?

— Они боятся, что я одна останусь. Что мне нужен уход, внимание. — Ольга говорила так, словно оправдывалась. — Я пыталась объяснить, что со мной всё в порядке, что это просто ушибы, но ты же знаешь мою маму...

Я знала. Мама Ольги была из тех женщин, которые видят опасность в каждом углу и готовы укутать своего ребёнка в три слоя ваты, даже если этому ребёнку уже под тридцать.

— Ты поедешь? — спросила я.

— Придётся, — она отвела взгляд. — Они уже едут за мной. Сказали, что через час будут.

— Через час? — я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Но ты же только пришла...

— Я знаю, — Ольга посмотрела на меня, и в её глазах была вина. — Прости, Крис. Я не хочу тебя оставлять, но они... они не оставляют мне выбора.

— Понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не понимала. Или понимала, но не хотела принимать. — Конечно, поезжай. Тебе нужен отдых. А я здесь... я в порядке.

— Ты не в порядке, — Ольга сжала мою руку. — У тебя сотрясение, ты одна, без телефона, без вещей. Я не могу тебя просто так бросить.

— Ты не бросаешь, — я попыталась улыбнуться. — Ты едешь к родителям. Это другое.

— Я приеду, как только смогу, — пообещала она. — Через пару дней. Или ты меня заберёшь, если выпишут.

— Конечно, — кивнула я. — Всё будет хорошо.

Ольга достала из пакета мои вещи. Телефон — с разбитым экраном, но, кажется, работающий. Зарядку. Небольшую косметичку. И маленького плюшевого мишку, который всегда лежал у меня в машине на заднем сиденье.

— Это твоё, — она положила мишку мне на тумбочку. — Полицейские привезли. Вещи из машины забрали, сказали, что можно забрать, когда выпишутся.

— Спасибо, — я взяла телефон в руки. Экран был разбит, но на дисплее загорелась иконка зарядки. — Надеюсь, работает.

— Должен, — Ольга встала. — Мне уже пора. Мама звонила, сказала, что они на полпути.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступают слёзы. Не хотелось, чтобы она уходила. Не хотелось оставаться одной. Но я понимала, что не могу её удержать.

— Позвони мне, — сказала я. — Как доедешь.

— Обязательно, — Ольга наклонилась и поцеловала меня в щёку. — Держись там. Я скоро вернусь.

Она вышла, и я осталась одна.

***

Телефон включился с третьей попытки.

Экран был разбит вдребезги — трещины расходились из левого верхнего угла, как паутина, и в некоторых местах стекло осыпалось, обнажая светящуюся матрицу. Но, к удивлению, сенсор работал, хотя и с задержками.

Я посмотрела на уровень заряда — сорок три процента. Маловато, но на несколько звонков хватит.

Первое, что я сделала, — открыла сообщения.

Десятки непрочитанных. Маша: «Крис, вы где?» Женя: «Трубку возьми!» Лера: «Твою мать, мы волнуемся!» Даша: «Ольга сказала, вы в аварию попали. Крис, ответь!»

Сообщения были отправлены вчера вечером, с интервалом в несколько минут. Я читала их и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Они волновались. Они ждали. Они не знали, что с нами.

Я открыла клавиатуру, чтобы ответить, но пальцы замерли над экраном. Что писать? Что мы живы? Что мы в больнице? Что они летят без нас?

Я не знала, что писать.

И тут телефон зазвонил.

На экране высветилось имя: Даша.

Я нажала кнопку ответа, и в трубке раздался голос подруги — сдавленный, полный слёз.

— Крис? Крис, это ты?

— Даша, — я вдруг почувствовала, как голос дрожит. — Я здесь.

— Слава богу, — Даша всхлипнула. — Мы так волновались. Ты как? Где ты? Ольга сказала, что вы в аварию попали, но она ничего не объяснила, сказала только, что ты в больнице, и всё, а я не могла до тебя дозвониться, и я не знала...