Как профукать праздник. Любовь в больничной палате

— Не двигайтесь, — услышала я голос. Женский, резкий, профессиональный. — Лежите спокойно.

Я не могла открыть глаза. Веки казались свинцовыми, тяжёлыми, словно кто-то положил на них груз. Но я чувствовала свет — яркий, неприятный, он пробивался сквозь закрытые глаза и заставлял голову пульсировать сильнее.

— Где я? — мой голос прозвучал чужим. Хриплым, слабым, едва слышным даже для самой себя.

— В машине скорой помощи, — ответил тот же голос. — Не разговаривайте, берегите силы.

Скорая. Я в скорой. Почему?

Я попыталась вспомнить, и память отозвалась болью — не физической, другой, той, что сидит где-то в груди и сжимает рёбра стальным обручем.

Свет фар. Яркий, ослепительный, несущийся прямо на нас. Крик Ольги — пронзительный, высокий, такой, от которого кровь стынет в жилах. Визг тормозов, переходящий в скрежет. Потом удар.

Удар.

Я вспомнила удар.

Мир перевернулся, и в этом перевороте не было ничего от киношной плавности. Только боль, темнота и звук металла, который сминался, рвался, скрежетал где-то совсем рядом, в опасной близости от моего лица. Моё тело бросило вперёд, и что-то — кажется, подушка безопасности — ударило меня в лицо, в грудь, в голову.

А потом тишина.

— Ольга, — прошептала я, чувствуя, как страх сжимает горло. — Где Ольга?

— Ваша подруга в другой машине, — ответила женщина. — С ней всё в порядке. Не волнуйтесь.

Не волнуйтесь. Легко сказать. Я попыталась кивнуть, но голова отозвалась такой волной боли, что я чуть не закричала. Вместо крика из горла вырвался сдавленный стон.

— Головокружение? Тошнота? — голос женщины стал ближе. Я почувствовала, как чьи-то пальцы касаются моего запястья, проверяя пульс.

— Тошнит, — выдавила я. И это была правда. Желудок сжимался, к горлу подкатывала кислая волна, и я изо всех сил пыталась её сдержать.

— Поверните голову на бок, — скомандовала женщина. — Если будет рвать — не сдерживайте. Это нормально при сотрясении.

Сотрясение. У меня сотрясение. Я лежу в скорой, у меня сотрясение, а где-то там, в аэропорту, меня ждут подруги. Они ждут, чтобы лететь на море. Чтобы встретить Новый год под ярким солнцем, а не в этом холоде, не в этой темноте, не в этой…

— Девушка, вы меня слышите? — голос женщины пробился сквозь нарастающий шум в ушах. — Не засыпайте! Оставайтесь в сознании!

Я не хотела засыпать. Я боролась. Но темнота была такой тёплой, такой манящей, такой… безопасной. Она обещала отдых, обещала забытьё, обещала, что не будет ни боли, ни страха, ни этого бесконечного гула двигателя, который раскачивает меня из стороны в сторону.

«Не засыпай», — сказала я себе. — «Ты не можешь заснуть. Ты должна…»

Должна что? Я не помнила. Мысли путались, перетекали одна в другую, теряли смысл, превращались в белый шум, такой же гулкий и тягучий, как звук мотора.

— Давление сто на шестьдесят, — услышала я другой голос. Мужской, низкий, спокойный. — Пульс учащённый, сто двадцать.

— Зрачки реагируют слабо, — ответила женщина. — Потеря сознания была, по словам подруги, минуты три-четыре.

— Кристина, — голос мужчины приблизился. Я почувствовала, как кто-то взял меня за руку. Пальцы были прохладными, уверенными, и это прикосновение почему-то удержало меня на грани, не давая провалиться в темноту окончательно. — Кристина, вы меня слышите?

Я попыталась ответить, но губы не слушались. Вместо слов получился только хрип, слабый, жалкий, почти беззвучный.

— Не засыпайте, — сказал он. Голос был низким, спокойным, без тени паники. Он звучал так, словно ничего страшного не происходит. Словно это обычный рабочий вечер, рутина, дело, к которому он привык за долгие годы. И это спокойствие передавалось мне, заставляло цепляться за сознание, не отпускать его. — Кристина, оставайтесь со мной. Мы уже подъезжаем.

Я слышала его голос, но не видела лица. Глаза не открывались, или я просто не могла сфокусировать взгляд? Я не знала. Я чувствовала только его пальцы на своём запястье, чувствовала, как машина замедляет ход, как поворачивает, как останавливается.

— Приехали, — сказал он. — Сейчас мы вас выгрузим. Всё будет хорошо.

Я хотела улыбнуться. Хотела показать, что я молодец, что я держусь, что я не сплю, как он просил. Но мышцы лица не слушались. Вместо улыбки, наверное, получилась гримаса — жалкая, искривлённая, полная боли и страха.

— Не пытайтесь, — сказал он, и мне показалось, что в его голосе мелькнула тень улыбки. — Расслабьтесь. Мы всё сделаем сами.

Задние двери скорой открылись, и в лицо ударил холод. Резкий, колючий, он смешался с запахом хлорки, лекарств и ещё чего-то больничного, стерильного, пугающего. Я почувствовала, как мои носилки выдвигаются, как чьи-то руки — много рук — подхватывают их, несут куда-то.

Свет. Даже сквозь закрытые веки он казался невыносимо ярким. Он проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь ту раскалённую сферу, что пульсировала в моей голове, и она пульсировала в такт, в такт, в такт.

— Приёмный покой, — услышала я чей-то голос. — Освободите проход!

Меня несли быстро, но ровно, без рывков. Я чувствовала, как носилки поворачивают, как въезжают в лифт или в дверь — я не понимала. Звуки смешались в один сплошной гул: шаги, голоса, писк какого-то оборудования, лязг металла.

— Перекладываем на кровать, — скомандовал тот же низкий голос. — Раз-два-три!

Меня переложили. Поверхность подо мной была жёсткой, холодной, пахло дезинфекцией и чем-то металлическим. Я попыталась открыть глаза, и на этот раз получилось. Но я ничего не увидела — только размытые пятна света, которые плыли перед глазами, расплывались, сливались в одно белое марево.

— Кристина, вы меня слышите? — голос был рядом, совсем близко. Я попыталась сфокусироваться на нём, но не могла. Вместо лица я видела только белое пятно, размытое, нечёткое, без черт. — Смотрите на меня. Не закрывайте глаза.

Я смотрела. Я смотрела на это белое пятно, которое, наверное, было лицом врача, и пыталась не моргать, не закрывать глаза, не проваливаться в ту тёплую, манящую темноту, что ждала за гранью сознания.

— Зрачки расширены, — сказал кто-то рядом. — Реакция на свет замедленная.

— Сотрясение средней степени, — ответил тот же низкий голос. — Возможна лёгкая внутричерепная гематома. Сделаем КТ.

КТ. Компьютерная томография. Я знала, что это такое. Я смотрела сериалы. Там всегда так: пациента везут в большую белую трубу, и он лежит там, а вокруг что-то крутится, жужжит, и потом врачи смотрят на чёрно-белые снимки и говорят умные слова.

Я никогда не думала, что окажусь на месте этого пациента.

— Кристина, — голос врача снова пробился сквозь шум в ушах. — Не засыпайте. Сейчас мы сделаем укол, станет легче.

Я почувствовала укол в руку — острый, быстрый, почти безболезненный на фоне того, что творилось в голове. Потом в вену вошла капельница — холодная, непривычная, я чувствовала, как жидкость растекается по вене, поднимается вверх по руке.

— Давление поднимается, — сказал кто-то. — Сто двадцать на семьдесят.

— Хорошо, — ответил врач. — Кристина, вы меня слышите?

Я попыталась кивнуть, но голова снова отозвалась болью. Вместо этого я просто сжала его пальцы — те, что всё ещё держали мою руку. Сжала слабо, едва ощутимо, надеясь, что он поймёт.

— Слышу, — прошептала я. Или только подумала, что прошептала. Я не была уверена.

— Отлично, — сказал он. И мне показалось, что он улыбнулся. Я не видела его лица, но голос стал мягче, теплее. — Вы молодец. Держитесь.

Я хотела сказать что-то ещё. Спросить про Ольгу. Спросить про аэропорт. Спросить, успели ли подруги на рейс. Но слова не складывались, мысли путались, и всё, что я могла, — это держаться за его руку, за этот якорь в белом шуме, который постепенно затягивал меня.

— Не засыпайте, — снова сказал он. — Кристина, не засыпайте. Мы сейчас отвезём вас на КТ, потом в палату. Вам нужно оставаться в сознании.

Я боролась. Я правда боролась. Но темнота была сильнее. Она подкрадывалась с краёв сознания, сужая поле зрения, превращая белое марево в маленькое пятнышко света, которое становилось всё меньше, меньше, меньше…

— Кристина! — голос врача донёсся откуда-то издалека. — Не засыпайте!

Я попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался только вздох — долгий, прерывистый, похожий на тот, что издают люди, когда проваливаются в сон после бессонной ночи.

«Простите», — подумала я. — «Я не могу больше».

И провалилась в темноту.

***

Темнота не была пустой.

В ней были обрывки воспоминаний, которые всплывали, как пузырьки воздуха в воде, лопались и исчезали, оставляя после себя только смутное ощущение тревоги.

Кафе. Аромат кофе и корицы. Смех Леры, звонкий, заливистый, заставляющий улыбаться даже тогда, когда не хочется.

— Я бы с удовольствием дома осталась.

— Кто бы сомневался. Тебя вечно никуда не вытащишь.

Я видела своё лицо в зеркале напротив. Губы надуты, брови сдвинуты. Я изображаю обиду, но внутри уже соглашаюсь. Я всегда соглашаюсь, когда они так смотрят — с надеждой, с предвкушением, с верой в то, что этот Новый год будет особенным.

— За новогоднее приключение!

Звон чашек. Шесть пар глаз, горящих предвкушением. Шесть улыбок. Шесть историй, которые мы собирались написать вместе.

А теперь?

Теперь я здесь. В темноте. В тишине, которую разрывает только монотонный писк — кажется, это капельница, или кардиомонитор, или что-то ещё, что следит за моим сердцем, за моим дыханием, за тем, жива я или уже…

Я не хотела думать об этом.

Вместо этого я думала об Ольге.

Ольга.

Мы ехали вместе. Она за рулём, я на пассажирском сиденье. В салоне играло радио, диктор весело поздравлял с наступающим Новым годом, и мы смеялись над тем, как смешно он произносит слово «оливье».

— Ты как? — спросила она, когда мы выехали на трассу.

— Нормально, — ответила я. — Волнуюсь немного.

— Всё будет хорошо, — сказала она, и я поверила.

А потом был свет. И крик. И удар.

Я не знала, что с ней. Врач в скорой сказал, что она в порядке, что её выписали, что она приедет ко мне. Но я боялась. Я боялась, что это неправда. Что они сказали это, чтобы я не волновалась, не дёргалась, не мешала им работать.

Я боялась, что Ольга пострадала сильнее, чем они говорят.

Я боялась, что это я во всём виновата.

Если бы я не согласилась лететь. Если бы я настояла на том, чтобы остаться дома. Если бы мы не поехали в аэропорт в этот вечер, в этот час, по этой дороге.

Если бы, если бы, если бы…

Вина была липкой, тяжёлой, она обволакивала сознание, мешала дышать, мешала думать. Я чувствовала её каждой клеткой, и это чувство было почти таким же сильным, как боль в голове.

Я испортила отпуск. Не только себе — всем. Подруги ждали нас в аэропорту, волновались, звонили, не понимали, где мы. А теперь? Теперь они, наверное, решили лететь без нас. И правильно. Зачем ждать? Билеты куплены, чемоданы собраны, отпуск утверждён. Они не должны портить себе праздник из-за того, что я такая неуклюжая, такая невезучая, такая…

Я вспомнила, как мы сидели в кафе. Как спорили, куда поехать. Как Инга нашла горящий тур и загорелась идеей.

— Вылет двадцать пятого ночью! Представляете? Встречаем Новый год в небе!

Мы все смеялись. Мы все радовались. Мы все верили, что это будет лучший Новый год в нашей жизни.

А теперь? Теперь я лежу неизвестно где, с раскалывающейся головой, с капельницей в руке, и даже не знаю, успели ли они на рейс.

Я надеялась, что успели. Надеялась, что они не стали ждать, не стали менять билеты. Пусть летят. Пусть отдыхают. Пусть встречают Новый год на солнце, в тепле, с коктейлями в руках и счастливыми улыбками на лицах.

Я буду думать об этом. Буду представлять, как они загорают на пляже, как купаются в море, как фотографируются на фоне заката. Буду радоваться за них, даже если мне самой будет больно и грустно.

— Ты только поправляйся, — прошептала я в темноту. Не знаю, кому. Себе? Ольге? Подругам? Может быть, всем сразу.

Я попыталась представить их лица, но вместо этого увидела белую вспышку фар, несущуюся прямо на меня. Дёрнулась, и боль в голове отозвалась с новой силой, заставляя застонать.

— Тише, — услышала я чей-то голос. — Всё тише.

Это была медсестра. Или врач. Я не знала. Я только чувствовала, как чья-то рука поправляет одеяло, как пальцы касаются моего лба, проверяя температуру.

— Температура нормальная, — сказал голос. — Давление стабильное. Капельница капает.

Потом шаги. Скрип двери. Тишина.

Я снова осталась одна в темноте, с болью, с виной, с обрывками воспоминаний, которые не складывались в целую картину.

«Я должна была остаться дома», — подумала я, и эта мысль была такой чёткой, такой ясной, что я почти поверила в неё. «Если бы я осталась дома, ничего бы не случилось».

Но я не осталась. Я согласилась. Я поехала. Я села в машину к Ольге. И теперь мы обе здесь — она неизвестно где, я в больнице, а наши подруги, наверное, уже летят над океаном, думая о нас, волнуясь, гадая, как мы там.

Я хотела позвонить им. Сказать, что я в порядке. Сказать, чтобы не волновались. Сказать, чтобы веселились, отдыхали, не думали о плохом.

Но у меня не было телефона. Не было сил. Не было даже уверенности, что я вообще смогу говорить — горло саднило, язык казался чужим, непослушным.

— Потом, — прошептала я. — Всё потом.

Сознание снова начало ускользать, утягивая меня в темноту. Но на этот раз я не сопротивлялась. На этот раз темнота казалась не врагом, а другом. Она обещала отдых. Обещала забытьё. Обещала, что на несколько часов боль утихнет, страх отступит, и я смогу просто… быть. Не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.

«Все будет хорошо», — подумала я, и эта мысль стала последней, прежде чем сознание окончательно погасло.

***

Очнулась я от света.

Он был везде — яркий, белый, невыносимый. Он проникал сквозь закрытые веки, заставлял голову пульсировать, вызывал тошноту.

Я попыталась открыть глаза, и на этот раз получилось. Но я ничего не увидела — только размытые пятна, которые медленно обретали очертания. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Белая капельница, которая возвышалась надо мной, как молчаливый страж.

— Очнулась? — женский голос прозвучал рядом.

Я повернула голову — медленно, осторожно, боясь новой волны боли. Голова отозвалась тупой пульсацией, но это было уже не так невыносимо, как раньше.

Рядом с койкой стояла медсестра. Женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом, в белом халате и накрахмаленной шапочке. Она смотрела на меня с профессиональным спокойствием, но в уголках её глаз пряталась тёплая, почти материнская забота.

— Где я? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, слабо, словно я не говорила несколько дней.

— Городская больница, — ответила медсестра. — Вас ночью привезли. Скорая. Сотрясение мозга, ушибы. Ничего серьёзного, но полежать придётся.

— А моя подруга? Ольга? — я снова спросила, хотя уже знала ответ. Но мне нужно было услышать его ещё раз. Убедиться.

— Та, что с вами была? — медсестра поправила капельницу, что-то записывая в журнал. — Её уже выписали. Легкие ушибы, ничего страшного. Сказала, что заедет к вам позже.

Я выдохнула. Выдохнула так глубоко, как только могла, и почувствовала, как напряжение, которое сжимало грудь всё это время, немного ослабло.

Ольга жива. С ней всё в порядке.

— А что с самолётом? — спросила я, и медсестра странно на меня посмотрела. — Мои подруги… Они должны были лететь. Я должна была лететь с ними.

— Деточка, — она покачала головой, — какое сейчас время? Вам нужно отдыхать, а не в аэропорты собираться. Самолёты подождут.

Она поправила одеяло, подоткнула его с боков, проверила капельницу и вышла из палаты, оставив меня одну.

Я лежала, глядя в белый потолок, и пыталась понять, который час. Окна в палате не было — только белая стена и дверь. Я не знала, утро сейчас или вечер, день или ночь. Я не знала, улетели мои подруги или остались. Я не знала, где Ольга, что с ней, придёт ли она на самом деле или просто сказала, чтобы меня успокоить.

Я ничего не знала.

И это незнание было почти таким же мучительным, как боль в голове.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас происходит в аэропорту. Маша, Лера, Женя, Даша — они там, ждут нас, звонят, не дозваниваются. Инга звонит им, говорит, что случилось. Может быть, они решили лететь без нас. Может быть, они уже прошли регистрацию, сдали багаж, сидят в зале вылета и пьют кофе, обсуждая, как несправедливо всё обернулось.

Я надеялась, что они полетели. Надеялась, что они не стали ждать, не стали менять билеты. Пусть хотя бы они отдохнут, погреются на солнце, искупаются в море. Пусть Новый год у них будет таким, каким мы задумывали.

А я? Я буду здесь. В этой палате, с этой капельницей, с этой болью. Я буду поправляться. Я буду ждать. И, может быть, когда они вернутся, я смогу улыбнуться и сказать, что всё было не так уж плохо.

— Всё будет хорошо, — прошептала я, и этот шёпот прозвучал в пустой палате так громко, что мне стало страшно.

Я закрыла глаза и позволила темноте снова утянуть меня в свои объятия.

Я ещё не знала, что когда проснусь, мир перевернётся. Что подруг не будет на связи. Что самолёт, на котором они улетели, пропадёт над океаном, и его не найдут ни через день, ни через неделю, ни через месяц.

Я ещё не знала, что это был последний раз, когда я слышала их голоса.

Но это всё будет потом.

А пока — только белый потолок, монотонный писк капельницы и тишина, в которой я была совсем одна.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, с неохотой, как человек, который никак не может проснуться после тяжёлого дня. Оно подкрадывалось маленькими шажками: сначала звуки, потом запахи, потом ощущения, и только в самую последнюю очередь — свет.

Звуки были первыми. Где-то далеко капала вода — мерно, однообразно, гипнотически. Кап-кап-кап. Этот звук смешивался с приглушёнными голосами за стеной, шагами в коридоре, звоном каких-то стеклянных предметов. Иногда слышался смех — женский, усталый, но живой. Иногда — чей-то кашель, приглушённый, будто человек старался не беспокоить окружающих.

Потом пришли запахи. Резкий, стерильный запах хлорки смешивался с чем-то лекарственным, чуть сладковатым, и ещё — едва уловимым ароматом свежего хлеба, который, казалось, проникал сквозь все больничные преграды и напоминал о том, что за окнами есть жизнь, есть мир, есть утро.

Потом — ощущения. Жёсткая простыня под спиной. Тяжёлое одеяло, которое почему-то казалось одновременно и слишком тёплым, и недостаточно. Что-то холодное в руке — капельница, поняла я, чувствуя, как тонкая трубочка входит в вену. И голова. Голова всё ещё болела, но уже не той раскалённой, невыносимой болью, которая разрывала череп прошлой ночью. Теперь это была тупая, ноющая пульсация, которая затихала, если я не двигалась, и усиливалась при любом, даже самом осторожном движении.

И только потом я открыла глаза.

Свет ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Я полежала так несколько секунд, привыкая, потом приоткрыла веки снова, на этот раз медленно, осторожно, как ныряльщик, который проверяет воду перед погружением.

Палата была небольшой, но светлой. Белые стены, белый потолок, белые тюлевые занавески на единственном окне, сквозь которые пробивался утренний свет — мягкий, золотистый, совсем не похожий на тот безжалостный белый свет, который мучил меня ночью. За окном виднелось серое декабрьское небо, но солнце всё же пробивалось сквозь облака, и его лучи ложились на пол длинными прямоугольниками, в которых танцевали пылинки.

Я медленно повернула голову — насколько позволяла боль — и осмотрелась.

Палата была рассчитана на двоих. Моя койка стояла у окна, вторая — у двери. На второй койке лежала женщина, женщина, женщина... Я не сразу смогла сфокусировать взгляд, но постепенно её лицо обрело чёткость. Женщина была пожилой, лет семидесяти, с добрым морщинистым лицом и седыми волосами, аккуратно собранными в пучок. Она не спала — смотрела в потолок и тихо что-то напевала себе под нос. Рядом с её койкой стояла тумбочка, на которой в прозрачной вазе стояли ярко-жёлтые хризантемы — единственное цветное пятно в этой белой стерильной комнате.

Рядом со мной тоже была тумбочка. Пустая. Ни телефона, ни книг, ни даже стакана воды. Только капельница, которая возвышалась надо мной, как белый металлический страж.

Я попыталась приподняться, чтобы лучше рассмотреть палату, но голова тут же закружилась, и перед глазами поплыли разноцветные круги. Пришлось снова лечь, глубоко дыша и считая про себя до десяти, как учили когда-то на занятиях по йоге.

— Не дёргайся, милая, — раздался голос соседки. Тихий, чуть скрипучий, но удивительно тёплый. — Тебе сейчас лучше лежать. Вон вчерашнюю, с третьей палаты, тоже дёргалась, дёргалась — так её потом на каталке увезли куда-то. Говорят, хуже стало.

Я повернулась к женщине — осторожно, боясь нового приступа головокружения.

— Доброе утро, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, с противной осиплостью.

— Доброе, доброе, — соседка улыбнулась, и её морщинки собрались в лучики вокруг глаз. — Как зовут-то?

— Кристина.

— А меня Марья Ивановна, — представилась она. — Третий день тут лежу. Давление, знаешь ли, шалит. А тебя когда привезли?

— Ночью, — ответила я, пытаясь вспомнить. — Кажется, ночью.

— Авария, говорят? — Марья Ивановна покачала головой. — Молодёжь, вечно вы куда-то спешите. Новый год на носу, а вы по больницам. Непорядок.

Новый год. Я вдруг с остротой осознала, что сегодня — двадцать пятое декабря. Сегодня мы должны были лететь. Сегодня в полночь, под бой курантов, наш самолёт должен был быть в воздухе, а мы должны были пить шампанское, загадывать желания и смеяться, представляя, как через несколько часов окажемся в лете, в тепле, в море.

А теперь? Теперь я здесь. В этой белой палате. С капельницей в руке и с такой болью в голове, что даже мысль о полёте казалась невыносимой.

— Мои подруги должны были лететь сегодня, — сказала я вслух, и голос дрогнул. — На море. Встречать Новый год.

— А ты, значит, не полетишь? — Марья Ивановна посмотрела на меня с сочувствием. — Эх, милая, ничего. Не век тебе тут лежать. Поправишься — и полетишь. Море никуда не денется.

Я хотела ответить, что дело не в море, не в отпуске, а в том, что я должна была быть там, с ними, вместе, но слова застряли в горле. Вместо них пришло странное ощущение — смесь горечи, вины и какой-то смутной тревоги, которую я не могла объяснить.

— Кристина? — голос Марьи Ивановны вывел меня из задумчивости. — Ты как, милая? Бледная вся. Позвать кого?

— Нет, спасибо, — я попыталась улыбнуться. — Всё хорошо. Просто голова болит.

— После сотрясения — оно и понятно, — соседка кивнула с видом знатока. — У меня муж в молодости с лестницы упал, так три недели потом мучился. Головные боли, тошнота, светобоязнь. Врач сказал — покой нужен и никаких нагрузок. Так что ты лежи, не дёргайся.

Я кивнула и снова уставилась в потолок. Мысли ворочались медленно, тягуче, как патока. Я пыталась вспомнить всё, что случилось после аварии, но память подсовывала только обрывки: яркий свет, чьи-то руки, капельница, низкий спокойный голос, который просил меня не засыпать.

— Кристина, вы меня слышите? Не засыпайте.

Этот голос. Я помнила его. Он был негромким, но каким-то особенным — глубоким, с лёгкой хрипотцой, которая делала его удивительно... тёплым. Даже сквозь боль и страх я чувствовала это тепло, как чувствуют сквозь одеяло тепло чьих-то рук.

— Кристина Фролова?