Десять тысяч над землей

Отец отвёз меня к тиру за полчаса до открытия.

— Я буду ждать в машине в двух кварталах отсюда, — сказал он, не глядя на меня. Его пальцы нервно барабанили по рулю. — На всякий случай. Если что… позвони. Любое «что».

— Всё будет хорошо, — ответила я с наигнутой бодростью, которой сама не чувствовала.

— Просто помни, — он наконец повернулся, и в его глазах была та самая тревога, которую он тщательно скрывал. — Это не игра. Не симулятор. И уж точно не курортный флирт. Это человек, который различает фальшь за километр, как ложный сигнал маяка. Будь… будь собой. Только очень осторожной собой.

Я кивнула, не в силах ничего сказать, и вышла из машины. Воздух был холодным, предосенним, и он обжёг лёгкие, протрезвляя. Тир «Снайпер» располагался в невзрачном кирпичном здании, больше похожем на склад или гараж. Никаких вывесок с красноречивыми силуэтами, только скромная табличка у двери. Место для своих.

Я вошла первой, как только дверь открылась. Внутри пахло порохом, маслом для чистки оружия, металлом и… тишиной. Не абсолютной, а особой, сосредоточенной тишиной, прерываемой лишь редкими, приглушёнными щелчками где-то в глубине. Администратор, мужчина лет пятидесяти с лицом, будто вырезанным из гранита, бросил на меня беглый, оценивающий взгляд.

— Первый раз? — спросил он, не выражая ни интереса, ни неприязни.

— Не совсем, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — На пневматике стреляла. Хочу попробовать боевой.

— Паспорт. Инструктаж.

Процедура заняла минут десять. Подпись под бумагами об ответственности, краткий, монотонный инструктаж о правилах безопасности, которые я и так знала назубок со вчерашнего дня. Мне выдали беруши, защитные очки и ключ от бокса на линии огня — номер семь. Я выбрала его не случайно. Согласно разведданным отца, Сергей обычно занимал бокс номер четыре или пять. С седьмого его было хорошо видно, но при этом я не оказывалась у него «на носу».

Я заняла свой бокс, ощущая холод металлического столика под пальцами. Передо мной, в полутьме, уходила вдаль стрелковая галерея с контурами бумажных мишеней. Я зарядила магазин (пальцы дрожали, и первый патрон я уронила), вставила его, передернула затвор с непривычно тяжёлым, металлическим скрежетом. Звук был настолько реальным, настолько чуждым всему в моей прежней жизни, что на мгновение меня охватила паника. Что я здесь делаю?

И в этот момент боковая дверь, ведущая, видимо, из служебных помещений, открылась. Вошёл он.

Сергей Волков в гражданской одежде был одновременно тем же самым и совершенно другим. На нём были простые тёмные тренировочные штаны, чёрная футболка и лёгкая безрукавка. Никакой формы, никаких полосок. Но осанка, манера двигаться — целеустремлённая, экономная — выдали его с первых же секунд. Он нёс свой пистолет в небольшом пластиковом кейсе. Его лицо было сосредоточено, взгляд направлен внутрь себя, на ту тихую, подготовительную процедуру, которая предшествовала стрельбе.

Он даже не огляделся. Прошёл к своему привычному боксу (номер пять), поставил кейс, начал готовиться. Я наблюдала краем глаза, боясь повернуть голову. Его движения были отточенными, автоматическими: проверка оружия, снаряжение магазина, надевание наушников и очков. Всё без суеты, с той же холодной эффективностью, с какой он, должно быть, выполнял чек-лист в кабине.

Я выдохнула и подняла пистолет. Вес оказался неожиданным, непривычным. Я приняла стойку, как меня учили: боком, ноги на ширине плеч, руки вытянуты, левая обхватывает правую. Сконцентрировалась на мишени. Вдох. Выдох. Пауза. Плавный спуск.

Выстрел оглушил меня, даже сквозь беруши. Отдача всколыхнула руки, отдалась в плечах. Я не видела, куда попала, да это было и неважно. Я сделала ещё один выстрел. И ещё. Постепенно мир сузился до прицельной мушки, ритма дыхания и тяжёлой работы мышц. Я забыла на время, зачем пришла. Здесь и сейчас была только я, оружие и цель.

Отстреляв первый магазин, я опустила пистолет, чтобы перезарядиться. И в этот момент почувствовала на себе взгляд.

Медленно, будто против воли, я повернула голову. Он стоял в своём боксе, его пистолет был опущен, защитные очки сдвинуты на лоб. Он смотрел на меня. Не насквозь, не сквозь, как в самолёте. Он рассматривал.

Его взгляд был не холодным, а аналитическим. Он заметил. Заметил мою стойку. Заметил, как я держу оружие. В его серых глазах промелькнуло что-то… удивление? Лёгкое, едва уловимое недоумение? Казалось, он не ожидал увидеть в этой девушке, которая неделю назад лезла к нему в пилотскую, кого-то, кто способен более-менее правильно держать в руках пистолет.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Во мне всё похолодело и одновременно вспыхнуло. Я застыла, не зная, как реагировать. Улыбнуться? Кивнуть? Сделать вид, что не заметила?

Он решил за меня. Он очень коротко, почти формально кивнул. Один раз. Без одобрения, без интереса. Просто констатация факта: «Я тебя видел. Я отметил несоответствие первоначальному впечатлению». И всё.

Затем он так же спокойно вернул очки на глаза, поднял пистолет и продолжил стрельбу. Его выстрелы ложились ровной, частой чередой — без суеты, без пауз. Профессионально.

Я простояла ещё секунду, сжимая в потных ладонях пистолет и магазин. Кивок. Просто кивок. Ни слова. Ни намёка на продолжение контакта. Он заметил, удивился и… отложил информацию в какой-то внутренний архив. Как интересный, но незначительный факт. Как погрешность в показаниях прибора, которая не влияет на общую картину.

Обида, острая и жгучая, подкатила к горлу. Но почти сразу её сменила волна иного замешательства. Он заметил. Это уже что-то. Он не проигнорировал полностью. Он отметил несоответствие. В его мире, построенном на точных данных, я перестала быть просто «назойливой пассажиркой». Я стала «назойливой пассажиркой, которая неожиданно умеет стрелять». Это был крошечный, но всё же сдвиг. Прогресс, измеряемый в микронах.

Я собралась с духом, зарядила второй магазин и продолжила стрельбу. Теперь я стреляла уже не просто для вида. Я стреляла, чтобы доказать. Себе и ему, краем его периферийного зрения, что этот навык — не случайность. Что я не просто играю в шпионку.

Мы закончили почти одновременно. Он аккуратно упаковал своё оружие в кейс, снял и сложил очки и наушники, протёр стол ветошью. Его движения были чистыми, быстрыми. Он вышел из бокса и направился к выходу, не оглядываясь.

Я, с дрожащими от напряжения руками, кое-как упаковала выданное оружие и почти выбежала вслед за ним. Я увидела его спину — он уже был у двери.

— Э-э… — сорвался с моих губ звук, но он был таким тихим, что его заглушил скрип двери.

Он вышел, не обернувшись. Я застыла в проходе, глядя, как дверь медленно закрывается за ним. Администратор что-то сказал мне, но я не расслышала. В ушах всё ещё стоял звон от выстрелов, а в голове — тот короткий, ничего не значащий кивок.

Я вышла на улицу. Его нигде не было видно. Он растворился в субботнем утре, как и всегда, по своему расписанию.

Я побрела к машине отца. Он, увидев моё лицо, ничего не спросил, просто завёл двигатель.

— Ну? — произнёс он наконец, когда мы отъехали.

— Он заметил, — прошептала я, глядя в окно. — Он видел, как я стреляю. И кивнул.

— И?

— И всё. Ушёл.

Отец молча кивнул, будто такой результат был ему отлично понятен.

— Ну, командир, — сказал он после паузы. — Ты совершила первый заход. Не села, но и не разбилась. Взорвала полосу? Нет. Но, возможно, оставила на ней небольшую вмятину, которую диспетчерская служба (то есть он) зафиксирует. Это начало.

Я закрыла глаза. В памяти всплывало его лицо в момент того аналитического взгляда. Удивление. В нём не было тепла, но в нём было внимание. Пусть на долю секунды, пусть сугубо профессиональное.

Это было мало. Ничтожно мало. Но для старта моего безумного «полёта» — достаточно. Значит, курс верен. Значит, нужно готовиться ко второму «заходу». В магазин «Крылья истории».

И на этот раз мне нужно было не просто «уметь стрелять». Мне нужно было разбираться в Як-9 и Ла-5. И это казалось задачей почти столь же сложной.

Глава 7

Турбины замолчали, и в кабине воцарилась та особая тишина, что наступает после посадки — гулкая, насыщенная выполненной работой. Я потянулся, почувствовав знакомую усталость в мышцах плеч, и скользнул взглядом по последним строкам на экране бортового компьютера. Посадка — «мягкая», по пятибалльной шкале диспетчера — твердая четверка. Второй пилот, молодой, ещё пахнущий учебкой Коля, облегчённо выдохнул и убрал козырек шлема.

— Капитан, можно я пойду? Жена ждёт, сегодня у дочки утренник в саду.

— Иди, — кивнул я, не поднимая головы от журнала полёта. — Отчёт я сдам.

Он выскочил из кабины, полный предвкушения обычной, земной радости. Я остался один. Обычно эти минуты после полёта, когда самолёт уже зарулил на стоянку, а пассажиры толпятся в проходе, я ценил больше всего. Тишина. Порядок. Все системы отработали, чек-лист завершён. Можно просто сидеть и быть никем. Не капитаном Волковым, а просто человеком в слишком тесной кабине, который сделал своё дело.

Но сегодня тишина не несла покоя. Сегодня в ней, как назойвый фоновый шум, сидела она. Та девчонка. Из тира.

Неделю назад — навязчивая пассажирка, лезущая в пилотскую с дурацким предлогом. Сегодня — человек в боксе номер семь, который держит пистолет так, как держат его люди, прошедшие хоть какую-то подготовку. Стойка. Хват. Плавный спуск. Никакого страха в глазах, только жуткая, неестественная сосредоточенность. Как будто она сдавала экзамен. Не по стрельбе. А по чему-то другому.

И её взгляд, когда наши глаза встретились. Не испуг, не смущение. Вызов? Нет, скорее отчаянная надежда. На что? Чтобы я заметил? Я заметил. И кивнул. Чисто автоматически, как киваешь коллеге-дальнобойщику на трассе. И сразу же пожалел. Не нужно было устанавливать контакт. Любой контакт — это потенциальное отклонение от курса. А я ненавижу отклонения.

Я резко встал, откинув штурвал, и приступил к завершающим процедурам. Проверил, всё ли выключено, собрал свои планшет, шлем, лётную сумку. Механики уже стучали снаружи, готовясь к техобслуживанию. Пора было уходить.

Пройдя через салон, уже пустой и освежённый бригадой уборщиков, я машинально отметил её бывшее место — 22А. У иллюминатора. Потом с силой отогнал эту мысль. Чушь. Она — случайный пассажир. Точка на радаре, которая мигнула и исчезла. Таких десятки каждый день.

В раздевалке сменил форму на гражданку: чёрные джинсы, серый свитер, простая кожаная куртка без каких-либо опознавательных знаков. В зеркале на меня смотрел усталый мужчина с твёрдым, замкнутым лицом и слишком внимательными глазами. Глазами, которые привыкли видеть не лица, а приборы, не пейзажи, — маршруты. Я натянул капюшон, взял сумку и вышел через служебный выход, минуя главный зал прилёта с его шумной, липкой от эмоций атмосферой.

Инга ждала меня там, где и договаривались, — у колонны возле выхода к такси. Она умела выбирать места — не на виду, но так, чтобы я её сразу увидел. Увидел и, как всегда, отметил про себя её безупречность. Светлые волосы собраны в тугую, сложную косу, пальто цвета кофе с молоком идеально сидит на её подтянутой фигуре, сапоги на невысоком, но изящном каблуке. Она была воплощением порядка. Предсказуемости. Как график полётов, расписанный на полгода вперёд.

Улыбка, которую она мне подарила, была столь же безупречной — широкая, тёплая, с правильным количеством участия в глазах. Улыбка стюардессы высшего класса. Она сделала два шага навстречу и, не целуя в губы, поцеловала в щёку, чуть коснувшись меня ароматом своих духов — холодные цветы и что-то древесное, дорогое.

— Серёж! Наконец-то. Я уже начала волноваться.

— Задержка на рулении была, — буркнул я, позволяя ей взять меня под руку. Её пальцы тонкие, но хватка уверенная. — Говорил, не надо встречать.

— Хотела увидеть тебя поскорее, — сказала она, и в её голосе промелькнула та самая, едва уловимая нота, которая всегда предвещала «разговор». Не сейчас. Позже. Когда мы останемся наедине.

Мы пошли к её машине, новенькому компактному кроссоверу, который она выбрала за безопасность и экономичность. Я сел на пассажирское сиденье, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Усталость накатывала волной — не физическая, а та, что копится от постоянного контроля. Контроля над машиной, над экипажем, над собой.

— Ты очень устал, — констатировала Инга, плавно выезжая с парковки. Её вождение было таким же аккуратным, как и всё остальное. — Три рейса за четыре дня. Это безумие.

— График, — односложно ответил я.

— Может, возьмёшь отпуск? Осенью цены падают, могли бы съездить в Турцию… или на Мальдивы.

— Посмотрим, — сказал я, хотя уже знал, что не возьму. Отпуск — это неопределённость. Пустое время, которое нужно чем-то заполнять. А я разучился заполнять его чем-либо, кроме работы, тира и сборки моделей.

Она какое-то время молчала, включая и выключая подогрев сидений, будто подбирая нужную температуру для нашего разговора.

— Как прошёл рейс? — спросила она наконец, просто чтобы говорить.

— Нормально.

— Никаких происшествий?

— Ничего особенного.

«Кроме одной странной девчонки, которая теперь ещё и стреляет», — пронеслось у меня в голове, и я с внутренним раздражением отогнал эту мысль. Это не «происшествие». Это помеха. И я устранил её, просто закрыв дверь. На том всё и кончилось.

Мы доехали до её дома — нового, престижного ЖК с охраняемой территорией и подземным паркингом. Её квартира на четырнадцатом этаже была такой же, как и она — образцом чистоты и стиля. Всё в ней было подобрано по цвету, всё лежало на своих местах. Ни пылинки. Иногда мне казалось, что я здесь не жилец, а экспонат в идеальном интерьере. Но меня это устраивало. Беспорядок внутри должен был компенсироваться порядком снаружи. Такой была моя сделка с жизнью.

Пахло, как всегда, лимонным освежителем и чем-то, что она готовила в мультиварке — рагу, наверное. Инга скинула пальто, аккуратно повесила его в шкаф-купе и обернулась ко мне. И тут, наконец, с её лица исчезла та идеальная, ничего не значащая улыбка. Оно стало серьёзным. Сосредоточенным. Таким, каким оно бывает у неё перед сложным рейсом с капризными пассажирами первого класса.

— Серёж, — сказала она мягко, но твёрдо. — Давай присядем. Мне нужно с теми поговорить.

Лёд. Холодная, тяжёлая глыба где-то глубоко под рёбрами. Этот тон. Эти слова. Я слышал их раньше, в других контекстах, и они никогда не предвещали ничего хорошего. Я медленно снял куртку, повесил её на тот же стул, что и всегда, и сел на диван. Не облокачиваясь, держа спину прямо. Как на совещании.

Она села напротив, в своё любимое кресло из светлой кожи. И сложила руки у себя на животе. Небрежно, будто случайно. Но жест был слишком красноречивым. Моё сердце, обычно бьющееся с ровной частотой пилота на автопилоте, сделало один тяжёлый, глухой удар где-то в основании горла.

Инга смотрела на меня. В её голубых, обычно ясных глазах я увидел странную смесь: тревогу, надежду, ожидание и что-то ещё… что-то твёрдое, словно стальной стержень, проходящий сквозь всю её ухоженную хрупкость.

— Что случилось, Инга? — спросил я. Мой голос прозвучал негромко, но чётко, как команда по радиосвязи.

Она сделала паузу. Не для драматизма, а чтобы собраться. Чтобы сказать всё правильно. Она всегда всё делала правильно.

— Я беременна, Сергей.

Три слова. Короткая, ясная, не подлежащая обжалованию директива. Они не упали на меня, не ударили. Они просто вошли в меня, как три пули, и разорвались внутри, уничтожая всё на своём пути. Все мои планы. Все мои чётко выверенные маршруты. Всё, что я строил годами — тихую, предсказуемую жизнь, защищённую от любых неожиданностей.

Я не пошевелился. Не изменился в лице. Годы тренировок — сначала в училище, потом в кабине — научили меня не показывать шок. Шок — это роскошь, которую не может позволить себе человек, отвечающий за жизни. Внутри же всё перевернулось и рухнуло. Мысли, обычно быстрые и ясные, теперь метались, как перепуганные птицы в закрытом помещении.

Проверить данные. Нужны доказательства. Тесты. Врач. Срок. Возможные варианты. Последствия. Ипотека. График рейсов. Её карьера. Мой возраст. Её возраст. Обязанности. Ответственность. Долг.

— Ты уверена? — спросил я. Голос всё тот же — ровный, глуховатый. Так спрашиваешь второго пилота, когда он сообщает о сбое в системе.

— Да. Три теста. И я была у гинеколога вчера. Всё подтвердилось. Срок — пять недель.

Она говорила чётко, по делу. Как доклад о нехватке кислородных масок в секторе 12B. Факт. С этим надо работать.

Я закрыл глаза. Перед веками не стояла темнота. Там бешено вращались цифры, схемы, календари. Я пытался просчитать. Как бортовой компьютер в аварийной ситуации, перебирающий заложенные алгоритмы.

Вариант А: оставить ребёнка. Необходимо: вступить в брак (логично, правильно). Пересмотреть финансовый план. Ипотека на однушку была рассчитана на одного. Надо досрочно гасить, брать большую. Искать рейсы с повышенной оплатой. Инга, вероятно, уйдёт в декрет. Её доход упадёт до минимума. Няня? Родители? Её мать живёт в другом городе, моих родителей нет в живых. График полётов станет несовместим с жизнью отца. Нужно переходить на инструкторскую работу? Но это крах карьеры. Это…

Вариант Б: не оставлять. Я даже не позволил этой мысли оформиться. Это не вариант. Не для меня. Отец, ушедший из жизни, когда мне было пятнадцать, успел вбить в меня простую истину: мужчина отвечает за свои поступки. Всегда. А ребёнок — это самый главный, самый пожизненный поступок.

Я открыл глаза. Инга всё так же сидела напротив, наблюдая за мной. В её взгляде читалась уязвимость — настоящая или искусно сыгранная, я в тот момент не мог различить. Но она ждала. Ждала моей реакции. Моей команды.

— Что будем делать? — прошептала она. «Будем». Не «я». Не «ты». «Будем». Она сразу обозначила наш новый статус. Экипаж. Попавший в нештатную ситуацию. Я — командир. Решение за мной. Но нести ответственность — нам обоим.

Глубокая, медленная пауза. Воздух в комнате стал густым, им было трудно дышать. Я чувствовал, как на мои плечи, и без того несущие груз в семь тысяч часов налёта и тысячи жизней, ложится новый груз. Неизмеримо более тяжёлый. На всю оставшуюся жизнь.

И в этот самый момент, предательски, из самого тёмного, заблокированного отсека памяти всплыло другое лицо. Слишком живые, почти горящие глаза. Нервные пальцы, сжимающие пистолет. Глупая, абсурдная, яркая вспышка на фоне серых будней. И… и тот странный, щемящий укол чего-то, когда я увидел её в тире. Что-то вроде… интереса. Как к необъяснимой аномалии на радаре.

Это было безумием. Преступной халатностью. В моей жизни, которая только что обрела жёсткие, железобетонные очертания отцовства и долга, не было места для аномалий. Их нужно гасить. Немедленно. Беспощадно.

Я поднялся с дивана. Не резко, а медленно, как будто против огромного давления. Подошёл к панорамному окну, за которым расстилался ночной город, усеянный миллионами чужих, безразличных огней. Где-то там, среди этих огней, жила та девушка. Со своей странной настойчивостью и неожиданными умениями. Она была воплощением всего, чего я избегал: хаоса, непредсказуемости, неконтролируемых эмоций. Она была красивой, но смертельно опасной турбулентностью, в которую нельзя залетать. Никогда.

А здесь, за моей спиной, в этой тихой, стерильной квартире, лежал мой новый, окончательный маршрут. С поправкой на непредвиденные обстоятельства. С поправкой на ребёнка.

— Разберёмся, — сказал я в стекло, глядя на своё бледное отражение. Голос звучал плоским, лишённым каких-либо тонов. Это был не голос любовника или будущего отца. Это был голос человека, принимающего единственно возможное в данных условиях решение. — Всё будет хорошо.

Я не обернулся, но услышал, как она встала. Услышал её шаги — лёгкие, осторожные. Она подошла сзади и обняла меня, прижавшись щекой к моей спине. Её руки сомкнулись на моём животе.

— Я знала, что ты не подведешь, — прошептала она, и в её голосе дрогнуло. — Ты же… надёжный.

Да. Надёжный. Предсказуемый. Как штурмовик Ил-2 — не самый быстрый, не самый манёвренный, но крепкий, живучий и всегда добивающийся цели. Несмотря ни на что. Это был мой выбор. Моя суть. Мой крест.

Я положил свою руку поверх её тонких, холодных пальцев. Это не был жест нежности или любви. Это было скрепление договора. Подписание приказа. Принятие обязанности, которая отныне будет определять каждый мой шаг, каждый взлёт и каждую посадку.

Камень, лежавший на сердце с тех пор, как я увидел её в тире, не рассосался. Он превратился в глыбу. В фундамент нового, гораздо более тесного и безрадостного мира. Мира, в котором не было места ни для каких случайных, ярких, безумных девушек с пистолетом. Их нужно было вычёркивать. Стирать. Забывать.

Я стоял у окна, чувствуя её дыхание у себя на спине, и смотрел на город. На его бесконечные, уходящие вдаль огни. Моя жизнь, только что такая прямая и ясная, как взлётная полоса, внезапно свернула в узкий, освещённый лишь долгом туннель. И назад пути не было.

Всё. Точка. Курс взят.

Глава 8

Слово «беременна» ударило в тимпаны, прошло сквозь мозг и застряло гдето в основании черепа — тяжёлым, раскалённым осколком. Я не дёрнулся. Не изобразил на лице ни единой мускульной судороги. Просто сидел, сложив ладони на коленях, и смотрел сквозь Ингу, будто она была не реальной женщиной, а голограммой, проецирующей катастрофические новости.

Внутри же всё перевернулось и рухнуло. Так, наверное, чувствует себя самолёт, попавший в зону внезапной и жёсткой турбулентности, когда стрелка высотомера бешено крутится, а за бортом — только белая, ничего не значащая пелена.

Инга. Пять недель. Отец.

Мозг, выдрессированный годами работы в условиях, где промедление или паника равны гибели, отключил все чувства и запустил процедуру анализа. Чистую логику.

Факт первый: зачатие произошло. Техническая ошибка, сбой в процедурах предосторожности. Моя вина? Да. Всегда в конечном счёте ответственность лежит на командире.

Факт второй: Инга сообщает об этом. Её голос звучал ровно, в нём не было истерики. Но и радости не было. Был… расчёт? Нет, это паранойя. Это шок говорит. Она просто напугана не меньше моего.

Факт третий: аборт. Мысль пронеслась, как запрещённый манёвр. И была тут же отброшена. Не из-за морали или религии. Из-за долга. Мой отец, замкнутый, молчаливый кадровый офицер, однажды сказал, глядя куда-то мимо меня, словно зачитывая устав: «Бывают в жизни ситуации, сын, когда у тебя только один путь. Не самый лёгкий. Не самый желанный. Но единственно правильный. И честь — в том, чтобы пройти его, не свернув». Я тогда не понял. Сейчас понял с мучительной, леденящей ясностью.

Это и был тот самый путь. Единственный. Заблудших, ночных мыслей о свободе, о каком-то другом, не прописанном сценарии — не будет. Потому что я — не тот человек, который может свернуть. Эту способность во мне убили годами. Убили семь тысяч часов налёта, где любое отклонение от курса — это риск для сотен жизней. Я стал функцией. Механизмом принятия решений. И сейчас этот механизм дал сбой на входе, но должен работать безупречно на выходе.

И тут, словно назло, из самого тёмного, запретного отсека памяти всплыло другое лицо. Не Инги. Её. Девчонки с рейса. Евы. Её наглый, восторженный взгляд у пилотской. И её же — совершенно иное лицо вчера в тире: сосредоточенное, с капелькой пота на виске, с неправильной, но упрямой стойкой. Парадокс. Абсурд. Жизнь, которая намекала на какую-то другую, не прописанную в моих чек-листах реальность. Мираж в пустыне.

Этот мираж был опасен. Он был соблазном. Искушением свернуть с единственно правильного пути. Прямо сейчас, когда отклонение на полградуса грозит крушением всему, что я знаю о себе.

Инга сказала что-то ещё. Я увидел движение её губ, прочитал по ним: «Что будем делать?»

Голос прозвучал где-то очень далеко, будто из наземного контроля, когда связь вот-вот прервётся.