Десять тысяч над землей

Последнее слово сорвалось у меня на полтона выше, прозвучав жалко и глупо. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз — быстро, без интереса. Он увидел испуганную девчонку в мятых дорожных джинсах и простой футболке, с распущенными от влажного морского воздуха волосами и диким блеском в глазах.

— Спасибо, — сказал он ровно, без интонации. Это прозвучало как штамп. Как автоматический ответ на сотни таких же «спасибо». — Рады, что вам понравилось.

И он начал закрывать дверь. Медленно, не резко, но с той самой железной, не допускающей возражений определённостью.

У меня внутри что-то оборвалось. Паника сменилась отчаянной, слепой дерзостью. Я инстинктивно выставила вперёд руку, не чтобы помешать, а как жест мольбы.

— Подождите…

Дверь остановилась. Он снова посмотрел на меня. И в этот раз в его глазах появилось что-то. Лёгкая, едва заметная тень нетерпения. Тончайшая плёнка вежливого, но недвусмысленного раздражения. Будто я отвлекаю его от действительно важных дел — от показаний альтиметра, от разговора с диспетчером, от выверенного расхода топлива.

— Извините, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. Не грубость, а холодная, отполированная до блеска профессиональная дистанция. — У нас правила. Пассажирам не положено находиться у пилотской во время выполнения полёта, особенно на снижении. Пожалуйста, вернитесь на своё место и пристегнитесь.

Каждое слово било, как лёгкая, но точная пощёчина. «У нас правила». «Не положено». «Пожалуйста, вернитесь».

Он не ждал ответа. Дверь мягко, но неумолимо закрылась перед моим носом с тихим, но окончательным щелчком замка. Я стояла, глядя на своё бледное отражение в матовой белой поверхности, чувствуя, как жгучий стыд и обида поднимаются от самого сердца к лицу, окрашивая щёки густым багрянцем.

Позади раздался мягкий, но настойчивый голос стюардессы:

— Вам нужно сесть, пожалуйста. Сейчас посадка.

Я повернулась и поплелась обратно, не видя ничего перед собой. Звуки салона — гул двигателей, голоса — доносились как из-за толстого стекла. Алина и Катя смотрели на меня с немым вопросом. Я молча опустилась в кресло, щёлкнула ремнём и уставилась в иллюминатор, где уже чётко вырисовывались огни взлётно-посадочной полосы, несущиеся навстречу.

«Извините, у нас правила».

Его фраза крутилась у меня в голове, безжалостная и чистая, как лезвие. В ней не было ничего личного. В этом-то и была вся боль. Для него я была не Ева, не девушка, пережившая озарение на высоте десяти тысяч метров. Я была нарушением. Сбоем в отработанной процедуре. Незначительным, легко устранимым инцидентом, который нужно было прекратить, сославшись на параграф такой-то.

Самолёт коснулся шасси полосы с лёгким встряхиванием, затем послышался рев реверса, вжимающий в кресло. Мы катились по бетонке, замедляя ход. Путешествие заканчивалось.

А для меня оно только что обрело чёткую, мучительную цель. Правила. Он живёт по правилам. В его мире всё выверено, расписано, предсказуемо. А я ворвалась в этот мир, как непредвиденная турбулентность. И меня оттуда вежливо, но твёрдо выпроводили.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Стыд потихоньку отступал, уступая место другому чувству — упрямому, горячему, знакомому по отцу. Чувству, когда тебе говорят «невозможно», а ты сжимаешь челюсти и думаешь: «Посмотрим».

Он отверг меня, потому что у него есть правила. Хорошо. Но у меня, дочери бывшего пилота, тоже есть свои правила. Первое из них: если ты взял курс, ты его выдерживаешь, несмотря ни на что. Даже если диспетчер говорит, что полоса занята. Даже если на пути — грозовой фронт.

В иллюминаторе промелькнули огни терминала. Самолёт замер на стоянке. Раздался привычный звонок и объявление об окончании полёта.

Я отстегнула ремень. Мои подруги уже хватали вещи с полок.

— Ну что, лётчик поблагодарил? — с лёгкой иронией спросила Катя.

— Нет, — тихо ответила я, поднимаясь. В голосе не было ни обиды, ни растерянности. Только тихая, стальная решимость. — Он сослался на правила.

— А я что говорила? — вздохнула Алина. — Забудь его, Ева. Он просто выполнял работу.

Они пошли к выходу, сливаясь с потоком пассажиров. Я задержалась на секунду, бросив последний взгляд на белую дверь. Она молчала, непроницаемая.

«Забудь», — сказала подруга. Но как можно забыть точку, которая уже стала твоим новым магнитным курсом? Как можно забыть голос, ставший для тебя единственно важной частотой в эфире?

Я повернулась и пошла по проходу, нащупывая в кармане телефон. Первое правило моего нового полётного задания было простым: разведка. А для разведки нужна информация. И у меня был единственный источник, который мог её дать.

Пришло время поговорить с отцом.

Глава 4

Так папа в шутку называл нашу трёхкомнатную квартиру на шестнадцатом этаже, окна которой выходили прямо на подлётную зону. С детства я засыпала и просыпалась под убаюкивающий гул двигателей, научившись различать по звуку «Аэробус» от «Боинга». Здесь, среди моделей самолётов на полках, старых авиационных карт в рамках и фотографии отца в лётной форме у фюзеляжа Ту-154, я чувствовала себя в безопасности. Это была моя зона уверенности, где все «полёты», даже самые неудачные, можно было спокойно разобрать по косточкам.

Но сегодня этот «аэродром» казался самым одиноким местом на свете. Тоска, которую я привезла с собой вместо загара, была тяжёлой, как свинцовая плита. Она лежала на груди, мешая дышать. Я скинула рюкзак посреди коридора, пнула его ногой и прошла на кухню, где уже горел свет и пахло свежесваренным кофе.

Отец, Андрей Николаевич, стоял у окна, спиной ко мне, наблюдая, как в ночном небе мигающими огнями уходит на восток очередной лайнер. На нем были старые потертые спортивные штаны и футболка с едва читаемой надписью какого-то забытого авиасалона. В его позе, даже расслабленной, угадывалась привычная выправка.

— Приземлилась, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос, низкий и слегка хрипловатый от многолетнего общения через шумоподавляющие гарнитуры, был полон спокойной радости. — Как рейс? Трясло?

Я не ответила. Подошла к холодильнику, достала бутылку воды и долго, с жадностью пила, пытаясь смыть ком в горле.

Отец обернулся. Его внимательный, пронзительный взгляд, который за долгие годы научился за секунды считывать показания десятков приборов, теперь изучал моё лицо. Он мгновенно отметил бледность, слишком яркий румянец на щеках (следы стыда ещё не сошли), и главное — отсутствие обычного огонька в глазах.

— Э-э-э, — протянул он, ставя свою кружку на стол. — Мой бортинженер сообщает о нештатной ситуации. Вижу признаки сильной психологической турбулентности. Садись, командир. Докладывай.

Он всегда так говорил. «Командир». С самого детства. Не «доченька», а «командир». Это было его высшей формой доверия и уважения. Он садился напротив, отодвинув кружку, и складывал руки на столе, всем видом показывая, что сейчас его единственная и самая важная задача — слушать.

И я начала. Сначала сбивчиво, путаясь в словах. Про то, как заметила его на трапе. Про голос из динамика, который «не такой, как все». Про ту секунду у пилотской, когда он посмотрел на меня как на пустое место. А потом, когда слова полились быстрее, про свою дурацкую, унизительную попытку подойти. И про его фразу. «Извините, у нас правила».

— …и он просто закрыл дверь, пап. Просто взял и закрыл. Будто я… будто я мусор какой-то под ногами, — выдохнула я, наконец, упираясь взглядом в узоры на столешнице. Глаза жгло, но я сжала зубы. Плакать перед отцом из-за парня? Ни за что.

Отец молчал. Долго. Я рискнула поднять на него глаза. Я ожидала усмешки, лёгкой иронии, мудрого «сама виновата» или успокаивающего «забей, найдёшь другого». Но на его лице не было ничего из этого. Он смотрел на меня с таким глубоким, сосредоточенным вниманием, будто слушал не исповедь дочери о несчастной любви, а доклад второго пилота о неисправности в топливной системе.

Он взял свою кружку, сделал медленный глоток, поставил её обратно с тихим, точным щелчком.

— Волков, говоришь? Сергей?

Я кивнула, удивлённая.

— Четыре полоски. Высокий, глаза серые, взгляд… как у сокола перед атакой? Холодный такой.

— Т-ты… ты его знаешь? — вырвалось у меня, и сердце ёкнуло с новой, смешанной силой — надежды и ужаса.

— Нет, лично — нет, — покачал головой отец. — Но портрет узнаю. Таких, как он, не так много. Это не просто пилоты, Ева. Это — «железные». Те, у кого в жилах вместо крови — авиационное топливо, а вместо сердца — гироскоп. Ходят по земле, но душой всегда там, на эшелоне. Для них самолёт — продолжение тела, а правила — священное писание. Он тебя не как мусор отшил.

Отец сделал паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Он тебя отшил как непредвиденное атмосферное явление. Как болтанку, которая может помешать чёткому выполнению предписанной процедуры захода на посадку. Для тебя это личная драма. Для него — устранение помехи в работе. Понимаешь разницу?

Его слова, точные и безжалостные, как хирургический скальпель, резали по живому. Но в них не было осуждения. Была констатация факта. Лётчик — лётчику.

— Значит… это безнадёжно? — прошептала я, и в голосе прозвучала та самая щемящая нота, которую я так старалась скрыть.

И тут отец… рассмеялся. Не злорадно, а с какой-то тёплой, понимающей иронией. Он откинулся на спинку стула, и морщинки у его глаз собрались в лучики.

— Ах, командир, командир… — покачал он головой. — Ты же моя дочь. Разве я тебя учил сдаваться при первой же неудачной попытке захода? Помнишь, как ты в десять лет на симуляторе двадцать раз подряд разбивала «Кукурузник», пытаясь посадить его на узкую полосу? И что? Двадцать первый раз — получилось.

Я смотрела на него, не понимая.

— Но это же другое… Это не симулятор. Это… человек. Со своими правилами.

— Правила, — фыркнул отец. — Правила созданы для того, чтобы их знать. А зная — можно понять, как в их рамках работать. Или как их… осторожно обойти, если цель того стоит. — Он подмигнул мне, и в его глазах блеснул тот самый озорной огонёк, который, как я знала из маминых рассказов, когда-то заставлял начальство летного отряда хвататься за голову. — Ты сказала, он для тебя — точка невозврата. Так ведь?

Я кивнула, уже чувствуя, как камень тоски на груди даёт первую трещину, сквозь которую пробивается странное, щекочущее нервы чувство — азарт.

— Так вот. Если точка пройдена — отступать некуда. Остаётся только один путь — вперёд, к цели. Даже если на пути — сплошная облачность и встречный ветер.

Он встал, подошёл к окну, снова посмотрел на огни в небе.

— Хочешь, я помогу тебе провести… ммм… предполётную подготовку? Собрать данные о цели? В наше время это называлось «разведка погоды по маршруту».

Я вскочила со стула.

— Ты серьёзно? Ты… не против? Ты же всегда говорил, что нужно держать дистанцию, не лезть…

— Я говорил — держать дистанцию в небе, чтобы не столкнуться, — поправил он меня, оборачиваясь. В его лице не было и тени насмешки. Была сосредоточенность инструктора, готовящего ученика к сложному, но выполнимому заданию. — На земле другие законы. И если уж моя дочь выбрала себе в цели такого… «железного» пилота, то ей нужна вся возможная информация. Чтобы не врезаться вслепую. Договорились?

В его тоне сквозила забота. Не вседозволенность, а именно забота. Он видел, что я влетела в зону сильнейшей турбулентности, и предлагал не вывести меня из неё, а дать штурвал и приборы, чтобы я прошла её сама.

— Договорились, — выдохнула я, и в груди, наконец, что-то расправилось, уступив место твёрдой решимости.

— Отлично, — кивнул отец. — Тогда план действий номер один: ты идешь спать. Выглядишь, будто тебя через спираль штопора прогнали. А я… я сделаю пару звонков. У меня остались друзья в лётном отряде, диспетчеры кое-какие. Узнаю про твоего капитана Волкова «немного» информации. Не обещаю досье с фотографией из детского сада, но основы — район, может, хобби, характер по слухам — выясним.

Он подошёл, положил тяжёлую, тёплую ладонь мне на голову, как делал, когда я была маленькой и приходила жаловаться на ссадину на коленке.

— И, командир? Одно правило. Твоё. Ты всё рассказываешь мне. Весь полётный лист. Весь чек-лист перед следующим «заходом на посадку». Я буду твоим штурманом. Без секретов. Поняла?

В его глазах читалось не только участие, но и лёгкая тревога. Он выпускал меня в самостоятельный полёт в опасную зону, и хотел хотя бы видеть мой маршрут на радаре.

— Поняла, — кивнула я, и впервые за весь вечер на моём лице появилось подобие улыбки. — Без секретов.

— Тогда — по местам. Завтра утром будет брифинг.

Я побрела в свою комнату. Тоска не ушла совсем, но она переплавилась во что-то другое. В предвкушение. В холодный, целенаправленный расчёт. Я легла в кровать и уставилась в потолок, где колебался отблеск пролетающих за окном огней.

«Непредвиденное атмосферное явление», — повторила я про себя слова отца. Хорошо. Пусть так. Но даже у непредвиденного явления есть физическая природа. Его можно изучить, просчитать, понять. И, если очень постараться… к нему можно приспособиться. Или даже сделать его частью своего маршрута.

За стеной, в гостиной, я услышала приглушённый голос отца. Он уже говорил по телефону, и в его тоне звучали деловые, знакомые нотки: «Привет, старина, тут одно дело… Да нет, по работе… Лётчик один интересует…»

Я закрыла глаза. В голове, как настойчивый сигнал радиомаяка, снова зазвучал его голос: «Извините, у нас правила».

Хорошо, капитан Волков. У вас — правила. А у меня теперь — есть штурман. И мы скоро узнаем, по каким правилам играем.

Глава 5

Утро следующего дня началось не с солнечного света, а с внутреннего напряжения, туго натянутого, как струна. Я проснулась до будильника, и первое, что ощутила — не расслабленность после отпуска, а ту же самую вибрацию нетерпения в груди, что будила меня перед важными экзаменами в лётной школе отца, когда мне было двенадцать.

Весь ритуал — душ, завтрак — прошёл в режиме автопилота. Я машинально намазывала масло на хлеб, уставившись в пустоту, где перед мысленным взором снова и снова возникала белая дверь и стальной взгляд из-за неё. Правила. Он живёт по правилам. Значит, и подход нужен системный. Но какой?

Отец появился на кухне, когда я уже допивала второй стакан воды, пытаясь заглушить подкатывающее к горлу волнение. Он выглядел спокойным, даже слегка задумчивым, и в его руках был не телефон, а старый потёртый блокнот в кожаной обложке — его «бортовой журнал» для всяких важных записей. Он положил его на стол с выразительным стуком и сел напротив.

— Ну что, командир, — начал он, открывая блокнот на чистой странице. — Выспалась? Готова к получению метеосводки и данных по аэродрому назначения?

Его деловой тон немного успокоил меня. Это превращало мою лихорадочную влюблённость в нечто вроде лётного задания, со своими параметрами и тактикой.

— Готова, — кивнула я, выпрямив спину. — Докладывайте.

Отец удостоил мою попытку играть по его правилам лёгкой, одобрительной улыбкой в уголках губ.

— Итак, объект разведки: Волков Сергей Игоревич. Тридцать лет ровно. Выпускник Ульяновского лётного училища, карьеру начинал на региональных линиях, летал на «кукурузниках» Ан-2, потом — Як-40. Сейчас — командир Airbus A320 в «Аэрофлоте». Налёт — около семи тысяч часов. Что, кстати, весьма прилично для его возраста.

Он говорил размеренно, как зачитывал бы данные из авиационного справочника. Я ловила каждое слово, впитывая его, как губка. Семь тысяч часов. Это почти триста суток непрерывного полёта. Целая жизнь в небе.

— Характеристики? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— По отзывам — пилот от Бога, — отец сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Хладнокровный, с быстрой реакцией. В прошлом году сажал машину с отказавшим двигателем в Шереметьево в сложных метеоусловиях. Экипаж и пассажиры — целы, машина — в ремонте. Получил благодарность и, наверное, ещё одну седую прядь на висках. Из недостатков… — отец перелистнул страницу. — Слишком серьёзный. Почти необщительный. Не пьёт в компаниях, не участвует в корпоративах. Коллеги зовут его не «Серёгой», а «Волком» или «Капитаном» даже за глаза. Уважают, но держатся на расстоянии.

Образ вырисовывался чётче, приобретая объём. Он был не просто холодным красавцем в форме. Он был Героем с большой буквы. Аскетом. Монахом в миру, чей монастырь — кабина пилота. От этого он становился ещё более недосягаемым и… безумно притягательным.

— Личная жизнь? — выдохнула я, боясь услышать ответ.

— Здесь данные противоречивы, — нахмурился отец. — Официально — не женат. По некоторым слухам, есть девушка, тоже из авиации, стюардесса. Но информации мало. Живёт один. — Он посмотрел на меня поверх блокнота. — Адрес у меня есть. Но я тебе его не дам.

— Пап! — не выдержала я.

— Спокойно. Слушай дальше. Он не тусовщик, не ходит по клубам. Но у него есть два места силы, куда он ходит стабильно, как по расписанию. Два его «аэродрома подскока» на земле.

Отец снова перелистнул страницу, и я увидела аккуратные, сделанные его твёрдым почерком записи.

— Первое. Каждый второй четверг он посещает магазин «Крылья истории» на Старом Арбате. Специализированный, для коллекционеров. Покупает модели самолётов для сборки, краски, литературу. Увлекается исторической авиацией, Второй мировой войной. Особый интерес — советские истребители. Як-9, Ла-5. Собирает их скрупулёзно, до последнего винтика, говорят.

В моей голове мгновенно вспыхнула картина: его большие, точные руки, которые управляют стотонной машиной, кропливо работают над крошечной моделью. Концентрация. Внимание к деталям. Тишина. Это было так на него похоже, что у меня ёкнуло сердце.

— Второе, — голос отца стал ещё более деловым. — По субботам, если он не в рейсе, он с девяти до одиннадцати утра находится в тире «Снайпер» на Ленинградском шоссе. Стреляет из пистолета Макарова. Не для галочки, а постоянно оттачивает навык. Результаты, говорят, отличные. Ходит туда уже года три, всегда один, ни с кем не общается. Пришёл, отстрелял две коробки патронов, ушёл.

Тир. Место дисциплины, контроля, преодоления себя. Идеальное продолжение его натуры. Моё воображение уже дорисовывало картину: его сосредоточенный профиль, прищуренный глаз, ровное, контролируемое дыхание перед выстрелом.

Отец закрыл блокнот.

— Вот, собственно, и всё, что можно было узнать за одну ночь, не привлекая излишнего внимания. Никаких скандалов, долгов, вредных привычек. Прямолинейный, как взлётная полоса. И, судя по всему, так же непроходим для посторонних.

Он смотрел на меня, ожидая реакции. Я молчала, переваривая информацию. Недосягаемый герой. Аскет. Коллекционер. Стрелок. Каждая деталь не отпугивала, а, наоборот, манила. Она делала его из абстрактной мечты — реальным, сложным, многогранным человеком. Человеком со своими ритуалами, своей внутренней крепостью.

— Значит, подходить напрямую — бесполезно, — медленно проговорила я, больше для себя. — В самолёте — правила. В жизни — чёткий график и свои границы. Нужно… нужно стать частью этого графика. Не нарушением, а… естественным элементом среды.

Отец одобрительно кивнул. Мой ход мыслей явно совпадал с его ожиданиями.

— Именно. Не лезть на КПП с криком «впустите!», а аккуратно приземлиться на его «аэродромы подскока». Стать знакомым лицом. Не вызывающим раздражение, а вызывающим… ну, хотя бы отсутствие отторжения.

И тут до меня наконец дошёл весь смысл сказанного. У меня есть план. Не абстрактное «найти его», а конкретный, выверенный маршрут. Магазин моделей. Тир. Два места, где он существует не как капитан Волков, а просто как Сергей. Где у него, возможно, приоткрывается щелочка из-под брони профессионализма.

Во мне что-то дрогнуло, а затем взорвалось тихой, всепоглощающей эйфорией. Это не была радость в чистом виде. Это был кайф первооткрывателя, получившего в руки карту сокровищ. Азарт тактического планирования. Ликование от того, что непреодолимая стена вдруг обрела две конкретные, пусть и очень узкие, лазейки.

Я вскочила со стула, не в силах усидеть на месте.

— Тир, — выдохнула я. — Суббота. Это… это же завтра?

— Завтра, — подтвердил отец, и в его глазах промелькнула тень беспокойства. — Но, Ева… Ты же никогда не стреляла из боевого оружия. Это не игрушки.

— Ты же учил меня! — парировала я, начиная расхаживать по кухне. — Помнишь, в тире в Подмосковье, на пневматике? Ты говорил: «Главное — дыхание, хват и плавный спуск». Я помню!

— Пневматика и Макаров — это как планер и истребитель пятого поколения, — сухо заметил отец. — Но… ладно. Допустим. А что с моделями? Ты последний раз клеила «кукурузник» в пятом классе, и у него было только одно крыло.

— Научусь! — заявила я с пылом неофита. — Буду ходить в тот магазин, буду спрашивать совета… Я же дочь пилота! Мне должно быть интересно! Это же логично!

Я остановилась перед окном, глядя на утреннее небо, по которому, сверкая на солнце, медленно плыл аэробус. Он где-то там, за штурвалом одной из этих птиц. Но скоро он будет здесь, на земле. В моей досягаемости. Не вся его жизнь, нет. Но два островка. Две возможности.

Я обернулась к отцу. Ликование на моём лице, должно быть, было таким ярким и безрассудным, что он вздохнул.

— Только осторожно, командир, — сказал он серьёзно. — Помни, с кем имеешь дело. Это не мальчик из соседнего подъезда. Это человек, который привык всё контролировать. Любое резкое движение, любая фальшь — и он просто нажмёт на газ и уйдёт на второй круг. Навсегда.

— Я знаю, — кивнула я, и в голосе зазвучала твёрдая уверенность, которой сама от себя не ожидала. — Я не буду делать резких движений. Я буду… изучать. Я стану для него частью ландшафта. Чем-то привычным и не вызывающим тревоги.

Отец смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул.

— Ладно. Тогда сегодня — подготовка. Вечером съездим на Ленинградку, посмотрим на этот тир снаружи, уточним расписание. И… — он тяжело вздохнул, — нужно будет научить тебя хоть как-то держать в руках пистолет. Хотя бы не выронить его и не выстрелить в потолок.

Я подбежала и обняла его, зарывшись лицом в его твёрдое, надёжное плечо.

— Спасибо, пап. Спасибо, что не отговариваешь. Спасибо, что… штурман.

— Да уж, — он похлопал меня по спине, и в его голосе снова зазвучала лёгкая ирония. — Штурман в самой сумасшедшей миссии за всю свою карьеру. Но что поделать, если командир взял курс на айсберг. Остаётся только надеяться, что у этого айсберга окажется мягкое брюхо.

Я отстранилась, сияя. В груди бушевала буря из надежды, страха и безудержного энтузиазма.

У меня был план. Были координаты. Было понимание врага… то есть, цели. Осталось самое сложное — пройти невидимым через его систему ПВО и совершить посадку в его жизни.

И первая попытка — уже завтра.

Глава 6

Суббота началась с рассвета, который я встретила уже полностью одетой, перебирая в руках новые, специально купленные накануне стрелковые перчатки. Они пахли кожей и новизной, и от этого запаха слегка подташнивало.

Весь вечер пятницы прошёл в интенсивной, почти армейской подготовке. Отец, сменив роль снисходительного штурмана на сурового инструктора, возил меня на заброшенный полигон друга, где заставил стрелять из пневматического пистолета до тех пор, пока у меня не заболело плечо, а в ушах не зазвенело. Уроки детства всплывали обрывочно: «Не цепляйся за пистолет мёртвой хваткой, он — продолжение руки», «Спусковой крючок — не кнопка, его нужно обнимать», «Выдох — пауза — плавный спуск». Он был безжалостен, поправляя каждый мелкий промах. «Он заметит, — твердил отец. — Если ты придешь и будешь держаться как новичок, он сразу раскусит спектакль. Тебе нужно выглядеть… уверенно неумелой. Понимаешь? Не профаном, а тем, кто имеет базовые навыки, но не мастак».

«Уверенно неумелой». Этот оксюморон крутился у меня в голове всё утро, пока я наматывала круги по комнате. Я проверила экипировку сто раз: чёрные обтягивающие джинсы (не для красоты, а для свободы движения), плотная футболка, куртка без лишних молний, чтобы не цепляться. Волосы убраны в тугой пучок. Ничего лишнего, ничего кричащего. Я должна была вписаться в атмосферу места, стать его частью.