Уроки некромантии для чайников

Правила были ясны. Но Лира Торнли, дочь ботаника, выросшая среди тайн природы, уже знала: строжайший запрет существует лишь для того, чтобы однажды быть нарушенным. Вопрос был не в «если», а в «когда».

***

Запись из дневника Элиаса Торнли (на полях, рядом с зарисовкой «мха-стража»):

«Интересная параллель из алхимических трактатов: величайшие ограничения (т.н. «Табу») накладываются не на слабое или опасное, а на то, что обладает собственной, автономной силой. Стеклянный колпак накрывают не ядовитый сорняк, а редкий цветок, чья пыльца может изменить сознание. Замком закрывают не пустой сундук, а тот, в котором спит сила, не различающая друга и врага. Таким образом, строгость правил в определенном месте может служить не указанием на опасность «оттуда», а предостережением о хрупкости равновесия. Нарушишь правило — и сила вырвется на свободу. Но вопрос: сила чего? Защиты? Разрушения? Или чего-то третьего, для чего у нас просто нет названия?»

Лира, сама того не ведая, только что пересекла порог не просто дома, но именно такого места равновесия. А ее новоиспеченный хозяин, Каэл, был тем живым замком, что удерживал это равновесие ценой собственного покоя и, возможно, души.

Глава 5

Тишина в комнате была не абсолютной. Она была живой, дышащей, и в этом заключалась вся ее жуть. Лира лежала на жесткой койке, укрытая тонким, грубым одеялом, и прислушивалась. Сердце, отстукивающее быстрый ритм под ребрами, казалось, единственным человеческим звуком во всей этой каменной гробнице. Но постепенно, сквозь гул собственной крови в ушах, она начала различать другие.

Дом скрипел. Не так, как скрипят обычные, настоянные на истории здания. Эти звуки были точечными, целенаправленными. То тихий шорох, будто кто-то провел ладонью по штукатурке в коридоре. То легкий, как падение пера, стук где-то над головой, на чердаке. То едва уловимый шелест, похожий на перелистывание страниц — но библиотека была этажом ниже, и ее дверь, как она помнила, была массивной и, несомненно, запертой.

Она пыталась убедить себя, что это ветер. Но воздуха в комнате не двигалось ни на йоту. Холодный, неподвижный, он висел тяжелым пологом. Окно-бойница не пропускало даже намека на сквозняк.

Лира вцепилась в одеяло, глядя в темноту, постепенно проступающую по мере того, как ее глаза привыкали. Ледяной свет, исходивший от стен, с закатом погас, оставив после себя лишь слабое, фосфоресцирующее свечение, похожее на гнилушки в глубине леса. Оно было достаточно тусклым, чтобы окутывать предметы таинственными ореолами, но недостаточным, чтобы развеять тени в углах. А тени эти, ей казалось, были гуще и плотнее, чем следовало.

Прошел час. Два. Сон бежал от нее, как от преследователя. Вместо него приходили мысли — вереницей, неотвязные и тяжелые. Отец в гробу, который она так и не увидела. Холодные глаза Каэла, смотрящие сквозь нее. Правила, висящие в воздухе невидимыми, но ощутимыми цепями. Не входить. Не трогать. Не спрашивать.

Она повернулась на бок, лицом к стене, и закрыла глаза, пытаясь силой воли вызвать образы, далекие от этого места. Зеленую листву отцовской теплицы, запах влажной земли, уютный треск поленьев в камине их старого дома… Но даже воспоминания казались выцветшими, призрачными, неспособными пробиться сквозь плотную ауру Чернолесья.

И тогда она услышала смех.

Он донесся не из коридора и не из-за стены. Он шел сверху, словно спускаясь по каменному колодцу. Легкий, серебристый, отчетливо женский смех, приглушенный слоями камня и времени, но абсолютно ясный. Он прозвучал один раз, отрывисто, как будто кто-то услышал изысканную шутку, которую нельзя было разделить с другими. Потом тишина. Густая, настороженная.

Лира замерла, перестав дышать. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяное онемение. Это не было игрой воображения. Она слышала. Где-то в этом доме, в его запретных глубинах, кто-то смеялся. Женщина. И этот смех не звучал ни безумно, ни злобно. Он звучал… жизненно. Весело. И от этого становилось в тысячу раз страшнее.

Пока она лежала, окаменев, пытаясь осмыслить услышанное, другие звуки начали выстраиваться в подобие картины. Из камина — маленького, темного отверстия в стене, явно не использовавшегося десятилетиями — донесся негромкий, мелодичный голосок, напевавший старинную колыбельную. Мелодия была знакомой, но слова искажены, будто пропущены сквозь сито забвения: «Спи, дитя, в ночи глубокой, за стеною ходят тени…». Напев оборвался на полуслове, сменившись довольным хихиканьем.

Прямо под полом, в пространстве между этажами, что-то тяжелое и мягкое проскребло по камню, будто перемещался мешок с песком. Потом раздался слабый, но отчетливый стук — тук-тук-тук — словно кто-то робко постучал костяшками пальцев снизу, прямо под ее кроватью.

«Игнорирование посторонних шумов», — вспомнила Лира, и истерический смешок застрял у нее в горле. Как можно игнорировать это? Она чувствовала, как по спине бегут мурашки, а волосы на затылке шевелятся. Каждая клетка ее тела кричала, чтобы она вскочила, зажгла свет (если бы он был), закричала или бежала прочь.

Но бежать было некуда. А крик… крик нарушил бы тишину. Нарушил бы правила. И что тогда? Что сделает с ней тот ледяной хозяин с глазами зимы? Выгонит обратно в лес, где ее уже ждали вороны и шепчущие тени?

Нет. Она оставалась здесь. Добровольно. Заплатив за это свой страх.

С титаническим усилием воли она заставила себя расслабить сжатые кулаки, сделать медленный, глубокий вдох. «Наблюдай, — вспомнился голос отца, когда они сидели в засаде у норы редкого зверька. — Страх слепит. Но любопытство… любопытство дает зрение. Сначала ты регистрируешь факт. Потом ищешь закономерность.»

Факт. В доме, помимо Каэла, есть… другие. Они издают звуки. Они активны ночью. Они не нападают. Пока.

Она медленно, почти не дыша, приподнялась на локте и осмотрела комнату в тусклом фосфоресцирующем свете. Тени в углах замерли, будто и сами прислушивались. Напев из камина стих. Но чувство присутствия не исчезло. Оно стало более плотным, более внимательным. Теперь не она наблюдала за домом. Дом наблюдал за ней.

И тогда она поняла, что хочет пить. Горло пересохло от страха и напряжения. На комоде стоял глиняный кувшин с водой, который она принесла с кухни перед сном. И лежала ее единственная ценность, помимо дневника и семян — простая, деревянная расческа с несколькими уцелевшими зубьями, память о матери.

Лира осторожно спустила ноги с кровати. Каменный пол был ледяным даже сквозь тонкую ткань ее единственной ночной рубашки (ее собственная одежда висела на стуле, плащ и платье, спасшиеся от мачехи). Она сделала несколько шагов к комоду, ее босые ноги шлепали по камню, звук казался неприлично громким.

Она налила воды в глиняную чашку, дрожащими руками поднесла к губам. Вода была холодной, чистой, с легким привкусом кремня. Пока она пила, ее взгляд упал на расческу. Инстинктивно, желая сделать что-то нормальное, привычное, она потянулась за ней правой рукой.

В этот момент что-то мелькнуло в ее периферийном зрении у самой кровати. Движение. Плавное, костяное.

Она замерла, чашка застыла у губ. Медленно, с трудом повернула голову.

Из-под кровати, из глубокой тени, где сходились пол и стена, выдвигалась рука.

Но не живая.

Кости, желтовато-белые в призрачном свете, идеально чистые и гладкие. Пальцы — фаланги, лишенные плоти и сухожилий — двигались с изящной, почти церемонной точностью. Рука, выдвинувшись по локоть, нащупала на полу предмет. Им оказалась ее расческа. Видимо, она упала с комода, когда Лира брала кувшин, и откатилась под кровать.

Лира не могла пошевелиться. Ужас сковал ее, как панцирь льда. Она видела, как костяные пальцы осторожно, почти нежно, обхватывают гребень расчески, поднимают его. Рука повернулась в лучезапястном суставе (легкий, сухой щелчок) и протянула расческу ей, Лире, держа ее так, как дворецкий подает письмо на серебряном подносе.

Время остановилось. Лира смотрела на предложенный ей предмет, на эту невозможную, вежливую конечность, торчащую из-под ее собственной кровати. Разум металически, пытаясь найти объяснение. Галлюцинация от усталости. Ловко сделанный механизм. Что угодно, только не то, что это было.

Но это было. Кость. Двигающаяся. Предлагающая.

Инстинкт кричал: отшвырни, закричи, разбей чашку об эту кость! Но сквозь панику пробивалась другая мысль, холодная и ясная, как взгляд Каэла: «Отсутствие брезгливости».

Она сделала невероятное усилие. Опустила чашку на комод. Ее рука дрожала, но она ее протянула. Пальцы, живые, теплые, дрожащие, коснулись холодной, гладкой кости, приняв из костяной руки деревянную расческу.

Контакт длился долю секунды. Ощущение было странным — не отвратительным, а просто… чужим. Как прикоснуться к отполированному мрамору, который не должен был двигаться.

Как только расческа покинула костяные пальцы, рука тут же отдернулась под кровать. Быстро, но без суеты. Исчезла в тени. Ни звука. Ни шелеста.

Лира стояла, сжимая в потной ладони деревянный гребень. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она ждала, что сейчас появится что-то еще. Вся скелетная фигура. Или что рука схватит ее за лодыжку.

Но ничего не произошло. Тишина вернулась. Но это была уже иная тишина. Напряженная тишина после представления, когда актер ждет реакции зала.

Лира медленно, очень медленно, опустилась на пол, скрестив ноги. Она не смотрела под кровать. Она смотрела на расческу в своих руках. Потом подняла глаза к темному отверстию камина. К потолку, откуда доносился смех. К полу, где только что стучали.

«Регистрируй факты, — нашептывал в голове голос отца. — Ищи закономерность.»

Она глубоко вздохнула. Потом, едва слышно, настолько, что это был почти лишь выдох, она произнесла в темноту:

— Спасибо.

Никакого ответа. Ни смеха, ни стука. Но воздух в комнате, ей показалось, дрогнул. Напряжение чуть ослабло. Словно невидимая аудитория, удовлетворившись ее реакцией, тихонько разошлась.

Лира не знала, сколько она просидела так на холодном камне. Но когда она наконец поднялась и вернулась в кровать, ужас не исчез, но к нему добавилось нечто новое — ошеломленное, лихорадочное любопытство. Дом был не просто мрачным местом с суровым хозяином. Он был… населен. И обитатели его, какими бы они ни были, возможно, не желали ей зла. Возможно, они просто проверяли новенькую. Испытывали на прочность ее нервы и ее способность следовать правилу «отсутствия брезгливости».

Она повернулась на спину, глядя в темноту, где теперь знала, что таится не только пустота. У нее под кроватью жил скелет. Вежливый скелет, подающий расчески. Это было так абсурдно, что на мгновение уголки ее губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

Она заснула не сразу. Но когда сон наконец пришел, он был без сновидений. А в комнате больше не было слышно ни смеха, ни напева. Лишь одинокий, легкий скрип, похожий на звук костяных пальцев, осторожно перебирающих что-то в темноте под ложем.

***

Выписка из дневника Элиаса Торнли, раздел «Неканоническая симбиотика»:

«Наблюдал сегодня удивительный феномен в гнилом пне: колония муравьев-древоточцев и грибница определенного вида плесени не только сосуществуют, но и демонстрируют признаки взаимовыгодного сотрудничества. Муравьи расчищают для гриба территорию, а тот, в свою очередь, выделяет вещества, отпугивающие естественных врагов муравьев. Они даже общаются — через вибрации и, возможно, химические сигналы. Это заставляет задуматься.

Мы так легко делим мир на «живое» и «неживое», на «дружественное» и «враждебное». Но природа не знает таких категорий. Она знает только целесообразность и взаимную пользу. Что, если то, что мы называем «нежитью» или «привидениями», является лишь иной формой существования? Не враждебной по своей сути, а просто… другой. И если найти верный «химический сигнал», правильный тон общения, возможно, сосуществование станет не только возможным, но и плодотворным. Ключ — наблюдение без предубеждения. И первый шаг — преодоление инстинктивного отвращения. Ведь муравей, наверное, тоже сначала боялся гриба.»

Лира, сама того не ведая, только что сделала свой первый, робкий шаг к установлению «симбиоза» с обитателями Чернолесья. Она подала правильный сигнал. Осталось узнать, какую пользу это странное соседство могло принести ей — и что от нее потребуют взамен.

Глава 6

Утро в Чернолесье не наступало с рассветом. Оно прокрадывалось тихо, как туман, медленно превращая абсолютную темноту за окном-бойницей в глубокий, свинцовый серый цвет. Ни пения птиц, ни первых лучей солнца, пробивающихся сквозь листву — только смена оттенков тьмы. Лира проснулась от ощущения, что за ней наблюдают, и обнаружила, что бледный, безжизненный свет уже снова сочится из стен, выхватывая из мрака контуры комнаты.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь. Дом молчал. Но это была иная тишина, чем ночью — не настороженная и населенная, а скорее… выжидательная. Как будто само здание затаило дыхание, ожидая, что сделает новый обитатель при дневном (если это можно было так назвать) свете.

Память о ночных событиях нахлынула на нее: серебристый смех, костяная рука, холодное прикосновение к ее пальцам. Это не было сном. Расческа лежала на комоде там, где она ее положила. Но страх, парализовавший ее ночью, уступил место странному, нервному возбуждению. Она была жива. Ей подали расческу. Значит, пока что правила игры она соблюдала.

Первое правило на сегодня: явиться на кухню к шести часам для приготовления завтрака. Лира быстро умылась ледяной водой из кувшина, надела свое поношенное, но чистое платье, заплела волосы в тугую косу, стараясь придать себе вид компетентности, которой не чувствовала. Ей нужно было работать. Заработать кров, пищу и, в конце концов, монеты. А для этого — игнорировать «посторонние шумы» и любую… нестандартную помощь по хозяйству.

Она осторожно открыла дверь и вышла в коридор. Дневной (вернее, постоянный) свет делал его менее зловещим, но не более приветливым. Длинная галерея с темными портретами, лица на которых были стерты временем и тенями, казалось, тянулась бесконечно. Она двинулась по памяти, пытаясь воспроизвести путь, которым вел ее Каэл.

Шаги эхом отдавались от каменных полов. И она снова почувствовала это — чувство наблюдения. Не из-за дверей, а от самих портретов. Из темных глазниц на холстах, казалось, за ней следили. Она ускорила шаг.

Наконец, знакомый поворот — и она должна была оказаться у кухни. Но дверь, которая вчера вела в стерильное, безжизненное помещение, сейчас была приоткрыта. И из щели лился… не свет. Нечто большее. Лился звук. Не тишина, а целая симфония бытового шума. Гул голосов, звон посуды, шипение чего-то на плите, ритмичное постукивание, смех — настоящий, полногрудый, а не тот, призрачный, ночной.

Лира замерла у порога, сердце снова заколотилось. Это была ловушка? Галлюцинация? Она осторожно приоткрыла дверь еще немного и заглянула внутрь.

Кухня преобразилась. Тот же каменный пол, та же массивная плита, те же полки. Но теперь на плите в трех огромных, сверкающих медных кастрюлях что-то булькало и парило, наполняя воздух густым, аппетитным ароматом тушеных овощей и трав. На огромном дубовом столе горкой лежали идеально очищенные корнеплоды, рядом — доска, на которой невидимый нож с хрустом шинковал лук. Но самое главное — это люди. Вернее, их подобия.

Их было человек десять-двенадцать. Они были полупрозрачными, мерцающими, как отражение в запотевшем стекле. Очертания их тел дрожали, расплывались по краям, но внутри они были плотными, детализированными — можно было разглядеть узор на фартуке, седые волоски в пучке, даже веснушки на щеках у молодой служанки. Они суетились, двигались сквозь друг друга и предметы, не обращая на это внимания, вовлеченные в бешеную, веселую деятельность.

В центре этой суматохи, стоя у плиты и помешивая одну из кастрюль большой деревянной ложкой (которая проходила сквозь ее полупрозрачную руку, не оказывая никакого влияния на содержимое), парила дама впечатляющих пропорций. На ней было пышное платье викторианской эпохи с высоким воротником и кружевным передником, а на голове — чепец, с которого свисали две призрачные ленты. Ее лицо было круглым, румяным (несмотря на полупрозрачность) и сияло безудержным энтузиазмом.

— Джонатан, милый, не гоняй шваброй через мою миску с яйцами! Икринки и так достаточно взволнованы! — крикнула она тощему призраку в ливрее, который с серьезным видом мыл пол, проходя шваброй сквозь ножки стола и котлету, лежащую на тарелке.

— Но, миссис Баттерсби, тут пятно от века до нашей эры! — возмутился Джонатан, продолжая свое дело.

— Тогда дай ему дожить до обеда в мире! А ты, Эмили, перестань пугать соль! Она вся разбежится!

Молодая призрачная служанка, которая дула на горку соли, пытаясь сдуть ее со стола (что, естественно, не работало), смущенно хихикнула.

Лира стояла на пороге, полностью ошеломленная. Веселая толпа призраков. На ее кухне. Готовя завтрак, который они физически не могли приготовить. Это было… сюрреалистично. Неуместно. И до смешного, до истерики странно.

Шум постепенно стих. Все призраки замерли и повернулись к двери. Десяток пар глаз, светящихся мягким внутренним светом, уставились на нее. Лире захотелось отступить, захлопнуть дверь и сделать вид, что ничего не было.

И тогда миссис Баттерсби оторвалась от плиты (ложка так и осталась висеть в воздухе, продолжая помешивать сама себя) и поплыла в ее сторону. Её полупрозрачное платье колыхалось в несуществующих потоках воздуха.

— А, вот и наша новая жертва! — провозгласила она радушным, звонким голосом, который, казалось, звучал прямо в голове Лиры. — Прелесть моя, мы уже начали было волноваться! Обычно новенькие либо сбегают с визгом после первого же скрипа половицы, либо впадают в кататонию при виде Альфонса под лестницей (у него, знаете ли, нет головы, бедняга, вечно ее теряет). Но вы… вы даже переночевали! И, говорят, вежливо поблагодарили нашего стеснительного Джереми за услугу. Очень мило. Очень цивилизованно!

Лира попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь бессвязный звук. Миссис Баттерсби, казалось, этого и ожидала.

— О, не напрягайтесь, дорогуша. Первый шок — он всегда такой. Я сама, когда впервые оказалась здесь (после того, как отошла в мир иной от скуки на светском рауте, представляете? Умирала от скуки, пока не умерла по-настоящему!), была в совершеннейшем смятении. Но потом поняла — здесь, знаете ли, гораздо веселее. Особенно когда есть за кем присматривать и кем покомандовать. — Она обернулась к замершим призракам. — Не стойте столбами! Работать! Суп не помешает себя сам! А вы, милочка, проходите, проходите. Вы же должны готовить завтрак для Его Ледяного Величия.

Последние слова были сказаны с едва уловимой, почти ласковой иронией. Лира, будто во сне, сделала шаг вперед. Она прошла сквозь призрак молодой служанки Эмили, ощутив легчайший холодок, как от сквозняка. На нее это произвело большее впечатление, чем на Эмили, которая лишь хихикнула и продолжила «вытирать» стол тряпкой, проходя ею сквозь дерево.

— Я… я должна приготовить завтрак, — наконец выдавила из себя Лира.

— И прекрасно! — миссис Баттерсби парила рядом с ней, жестом указывая на плиту. — Каша уже почти готова. Овес, вода, щепотка соли. Мы начали, как только услышали, что вы повернулись на кровати в пятый раз. Знак, что скоро встанете.

— Но… вы же не можете…

— Прикоснуться к физическому миру? О, нет, милая, конечно нет. Но мы можем… наблюдать очень внимательно. И подсказывать. И создавать правильную атмосферу! Атмосфера на кухне — это половина успеха, поверьте мне. Вот, смотрите.

Миссис Баттерсби махнула рукой в сторону кастрюли. И Лира увидела, что пар, поднимавшийся из нее, странным образом клубился, образуя над кашей сложные, изящные узоры — спирали, завитки, даже подобие цветка. Это было красиво и совершенно бессмысленно.

— Это Эмили тренируется, — с гордостью прошептала миссис Баттерсби. — Мечтает однажды сконденсировать пар в настоящую розу. Пока получаются только абстракции, но мы верим в нее.

Лира, всё ещё онемевшая, подошла к плите. Каша действительно была почти готова — идеальной консистенции. Она механически помешала ее, взяла две простые глиняные миски с полки.

— А… а для кого всё это? — она кивнула на другие кастрюли, на горы овощей.

— О, это для нас! — миссис Баттерсби сияла. — Мы любим процесс. Видеть, как ингредиенты превращаются во что-то вкусное. Чувствовать запахи (о, мы ещё кое-что можем чувствовать!). Это напоминает о… ну, вы понимаете. О жизни. Пусть даже мы и наблюдаем со стороны. А потом, — она понизила голос до конспиративного шепота, — Его Ледяное Величие иногда оставляет тарелку у камина в холле. Для «атмосферы», как он говорит. А мы… мы делаем вид, что не замечаем, как содержимое потихоньку исчезает. Он знает. Мы знаем, что он знает. Но правила приличия есть правила приличия, даже между измерениями.

Лира разлила кашу по мискам. Действия, простые и привычные, начали успокаивать ее расшатанные нервы. Она украсила кашу ягодами из банки на полке (ягоды тоже были, судя по всему, «принесены» таинственным образом).

— А где… где я должна подать?

— В столовую, милая. По коридору налево, дверь с витражом. Он уже ждет. Не опаздывайте, он этого не любит. Хотя, что он любит — большой вопрос для всех нас.

Лира взяла поднос с двумя мисками, хлебом и кувшином воды. Она чувствовала на себе взгляды призраков — любопытные, доброжелательные, полные какого-то трогательного ожидания.

— Спасибо, — снова сказала она, на этот раз более твердо. — За… за помощь.

Миссис Баттерсби положила полупрозрачную руку на сердце (рука прошла сквозь ткань платья).

— О, это такое удовольствие — наконец-то иметь кого-то, кто нас слышит! Прежние… ну, они долго не задерживались. А вы, я чувствую, другое дело. Вы видите. И, возможно, даже будете смотреть. Удачи, дорогуша. И помните: если ночью что-то стучит, это, скорее всего, Альфонс ищет свою голову. Не пугайтесь, просто скажите: «Альфонс, она на третьей полке в кладовой». Он вечно ее там забывает.

С этим советом Лира вышла нагруженная подносом обратно в коридор. За ее спиной снова поднялся веселый гам призрачной кухни — спор о том, сколько призраков может танцевать на острие ножа, звон «моемой» посуды и довольное напевание миссис Баттерсби.

Она шла по коридору, и смех, доносившийся из-за двери, казалось, нарушал самую суть этого мрачного места. В Чернолесье было страшно. Было холодно. Было одиноко для того, кто сидел в столовой с глазами цвета льда. Но здесь, на кухне, среди тех, кто давно перестал дышать, кипела жизнь. Странная, призрачная, но настоящая.

Лира поняла, что улыбается. Слабо, по-детски, но улыбается. Это место не пыталось ее убить или свести с ума. Оно… проверяло ее. На прочность. На способность видеть не только ужас, но и абсурд. На способность принять правила игры, в которой костяные руки подают расчески, а призраки-кухарки руководят кухней, которую не могут потрогать.

Она подошла к двери столовой, отягощенная подносом и новым знанием. Её хозяин был некромантом. Но похоже, его «некрос» — это не полчища ужаса, а вежливые скелеты и болтливые призраки, умирающие от скуки. И ей, Лире Торнли, изгнанной из мира живых, предстояло теперь наладить быт в мире, где смерть, казалось, забыла о своей мрачной сути и просто… продолжала жить в своем, особенном, ключе.

***

Выписка из дневника Элиаса Торнли, страница с заголовком «Энергетические отпечатки»:

«Гипотеза: сильные эмоции, особенно связанные с определенным местом или деятельностью, могут оставлять в материи своего рода «отпечаток» — устойчивый паттерн энергии. Это не душа в религиозном смысле, а скорее… эхо. Эхо радости, отчаяния, любви, привычки.

Наблюдал это в старой усадьбе Локвудов, давно заброшенной. В библиотеке, где, по слухам, любила проводить время прежняя хозяйка, до сих пор чувствуется спокойная, сосредоточенная атмосфера, и книги на полках, кажется, меньше пылятся. А в кухне, где когда-то работала шумная, дружная прислуга, воздух до сих пор вибрирует отзвуками смеха и звоном посуды, хотя очаг холоден уже тридцать лет. Местные называют это «привидениями», но это не осознанные сущности. Это — привычка места. Его память, воспроизводящая себя снова и снова.