Уроки некромантии для чайников

Разум, истощённый голодом и страхом, кричал ей: «Беги! Это ловушка! Это смерть!» Она вспоминала все страшные сказки, все предостерегающие взгляды взрослых, когда в разговоре звучало «Чернолесье».

Но её пальцы снова нащупали семена в кармане. И твёрдый переплёт дневника у груди. Вспомнились слова отца: «Ищи свет внутри почвы». Самая плодородная почва часто была самой тёмной, самой богатой перегноем из разложившихся листьев и… и иного.

Что ждёт её здесь, в городе? Голодная смерть в переулке? Или медленная гибель в качестве прислуги у какого-нибудь грубого ремесленника, который будет видеть в ней лишь удобный объект для издевательств? Её уже выгнали из дома. Её уже лишили прошлого. Что ещё можно у неё отнять?

А там… там есть место. Крыша над головой. Работа. И требование «отсутствия брезгливости». Что, если под этим подразумевается что-то просто… неприятное? Грязь, хаос, может, странные коллекции? Её отец тоже мог показаться странным со своими банками, гербариями и образцами почвы. Люди шептались и о нём, пока он не спас их урожай.

Отчаяние — странный советчик. Оно не притупляет страх, но ставит его на одну чашу весов с чем-то более тяжелым: с полной, окончательной потерей надежды. И надежда, даже призрачная, даже ведущая в тёмный лес, перевешивала.

Лира глубоко вдохнула, вбирая в себя запах площади — запах жизни, грубой, грязной, но жизни. Потом она выдохнула и сделала шаг вперёд. Не к безопасности. К Столбу.

Она медленно, почти благоговейно, протянула руку. Не к кинжалу — трогать его ей не хотелось. Она взялась за нижний угол пергамента, не проколотый лезвием. Бумага была на удивление прочной, холодной на ощупь. Она потянула на себя.

Ржавый кинжал с противным скрежетом вышёл из дуба. Лист оказался в её руках. Клинок, освободившись, с глухим стуком упал на булыжники к её ногам, подняв маленькое облачко пыли. Никто не обратил на это внимания.

Лира стояла, держа в руках свою судьбу, вшитую в строки бурого цвета. Она посмотрела на слова «Поместье Чернолесье». Потом подняла глаза и посмотрела сквозь толпу, на восточную окраину площади, откуда начиналась дорога, ведущая из города, через поля, к тёмной, зубчатой линии Хмурого Леса на горизонте.

«Игнорирование посторонних шумов», — прочла она ещё раз про себя.

Она наклонилась, подняла ржавый кинжал. Он был тяжёлым, неудобным. Она сунула его за пояс, под плащ. Не как оружие. Как… пропуск. Или как ключ.

Затем, крепче сжав в руке пергамент, она двинулась. Не назад, в лабиринт знакомых улочек. Вперёд — на восточную дорогу. Навстречу лесу. Навстречу темноте, которая, возможно, скрывала не только опасности, но и ту самую странную, иную почву, где могло прорасти что-то новое.

Она уходила из города, не оборачиваясь, и ветер, дувший со стороны леса, трепал её волосы, принося с собой запах хвои, влажной земли и чего-то ещё — чего-то древнего, неподвижного и безмолвно ждущего.

***

Выписка из дневника Элиаса Торнли, найденная Лирой позже, на странице, помеченной знаком вопроса:

«…опрос местных старожилов о флоре Чернолесья дал крайне скудные результаты. Не из-за незнания, а из-за страха. Упоминалось лишь одно растение с уверенностью — «Страж-трава» (местн.), растущая будто бы только у самого порога тамошнего поместья. Описывают как тёмно-серый, почти чёрный мох, образующий идеальные круги вокруг определенных мест. Старая Марта из деревни У Леса, перекрестилась, сказала: «Она растёт там, где почва помнит клятву. Или проклятие. Одно держит, другое не пускает». Суеверие, конечно. Но любопытная параллель с теорией микоризных сетей, передающих информацию между деревьями. Что, если некоторые места действительно «помнят»? И что, если определённые растения являются физическим проявлением этой памяти — её стражами или маркерами? Чернолесье… место-ключ. К чему? Записать в список для гипотетического исследования, если представится возможность. Шансов, конечно, нет».

Лира шла, не подозревая, что в её руке зажата не просто работа, а тот самый «шанс», которого так и не дождался её отец.

Глава 3

Восточная дорога из Арвендейла начиналась вполне невинно: широкая, укатанная сотнями колёс, обрамлённая аккуратными изгородями и покосившимися верстовыми столбами. Она вела к процветающим фермам, лугам и деревеньке У Леса — последнему оплоту привычного мира. Лира шла быстро, почти бежала, подгоняемая страхом перед собственным решением и холодным ветром, который теперь дул ей прямо в лицо, неся с собой обещание далёкой, сырой темноты.

Последние домишки деревни У Леса выглядели покинутыми, хотя дымок из труб свидетельствовал об обратном. Занавески на окнах шевелились, когда она проходила мимо, чувствуя на себе незримые, настороженные взгляды. Никто не вышел её окликнуть, не предложил воды или направления. Словно сама дорога, по которой она шла, была знаком, от которого отводили глаза.

И вот, после последнего пустынного поля, усеянного валунами, поросшими лишайником цвета ржавчины, дорога уперлась в Лес.

Хмурый Лес. Название звучало в устах горожан как предостережение, но, стоя перед ним, Лира поняла, что оно было не просто метафорой. Деревья здесь — преимущественно древние, корявые ели и пихты — стояли плотной, почти непроницаемой стеной. Их кроны, густые и тёмные, сплетались в сплошной полог, который поглощал дневной свет, превращая его в зелёноватый, подводный сумрак у земли. Воздух изменился мгновенно: стал гуще, холоднее, наполнился запахом влажной гниющей хвои, грибов и чего-то ещё — острого, почти металлического, как перед грозой, которой не бывает.

Дорога, прежде такая уверенная, здесь скукожилась до узкой тропы, вьющейся между исполинскими, замшелыми корнями. Камни под ногами были скользкими от мха. Тишина была первой и самой обманчивой вещью, которую заметила Лира. Это была не мирная тишина поля или спящего города. Это была подавленная тишина. Глухая, как будто лес намеренно затаил дыхание, приглушил все свои внутренние звуки. Не было птичьего щебета, не было стрекотания насекомых. Только шорох её собственных шагов по хвое и отдалённый, едва уловимый стон ветра где-то очень высоко, в недоступных вершинах.

Страх, холодный и липкий, снова пополз по её спине. Она остановилась, сжав в руке пожелтевший пергамент, словно он мог служить амулетом. Выбора не было. Повернуть назад означало вернуться к голоду, унижению и, в конечном счёте, к той же гибели, только более медленной. Она сделала шаг в зелёный полумрак.

Тропа вела её всё глубже. Сумрак сгущался, и вскоре ей пришлось идти почти на ощупь, ладонью скользя по скользкой коре деревьев, чтобы не сбиться с пути. Именно тогда лес начал шевелиться.

Сначала это были тени. Не просто отсутствие света, а нечто более плотное, движущееся с краю зрения. Когда она резко оборачивалась, там ничего не было, только неподвижные стволы и свисающие космы лишайника. Но стоило ей снова двинуться вперёд, как периферийное зрение улавливало плавное скольжение в чаще, мелькание чего-то бледного между деревьями. Она пыталась убедить себя, что это игра света, усталость, голод.

Затем пришли звуки.

Тихое поскрипывание, будто тяжёлая ветка раскачивается на невидимом сквозняке. Глухой стук, похожий на удар корня о камень под землёй, прямо у неё под ногами. Шёпот. Да, определённо шёпот — неразборчивый, множественный, доносящийся то слева, то справа, словно её обсуждали. Она замирала, кровь стучала в висках, но шёпот тут же стихал, сменяясь той же гнетущей, настороженной тишиной.

Лира шла, стиснув зубы. Она вспоминала отцовские уроки: «Страх — это реакция на незнание. Изучи, и он отступит». Но как изучить это? Как классифицировать шевелящиеся тени и голоса без источника?

Она попыталась сосредоточиться на том, что могла понять. На почве. Она разглядывала землю под ногами, и её взгляд, тренированный отцом, начал отмечать странности. Обычный лесной покров из хвои и шишек кое-где прерывался идеально круглыми проплешинами голой, чёрной земли. На стволах деревьев, особенно на развилках, росли необычные грибы — крупные, с шляпками цвета засохшей крови и сизым, фосфоресцирующим налётом на ножке. Она видела их в отцовских зарисовках с пометкой «Мицелий сангвинарии (?) — возможный симбионт мест с остаточной эмоциональной энергией». Тогда эти слова казались абстрактными. Теперь они леденили душу.

Она уже готова была сдаться, повернуть и бежать, невзирая на всё, когда над её головой, в сплетении ветвей, раздался резкий, сухой звук — треск ломающейся ветки. Лира вскрикнула и пригнулась, ожидая падения чего-то ужасного.

Но упала лишь небольшая ветка. А за ней, с шумом крыльев, тяжёлых и чёрных, как куски ночи, на ближайшую сухую вершину пихты опустилась ворона. Она была огромной. Её глаза, бусины из тёмного янтаря, уставились на Лиру бездумно, но с невероятной интенсивностью.

Прежде чем девушка успела опомниться, в воздухе снова зашуршали крылья. Вторая, третья, пятая… Они слетались молча, без карканья, занимая окружающие деревья, сухие сучья, выступающие корни. Вскоре её окружал неподвижный, безмолвный круг из десятков чёрных птиц. Они не приближались, не проявляли агрессии. Они просто смотрели.

Сердце Лиры бешено колотилось. Вороны. Вестники смерти, спутники колдунов и предвестники несчастий в каждой сказке. Это был знак. Самый ясный и недвусмысленный из всех. Лес отвергал её. Предупреждал.

«Дурной знак, — прошептала она, и её голос прозвучал жалко и глухо в поглощающей всё тишине. — Отец, что мне делать?»

Ответа не было. Только десятки пар блестящих глаз, наблюдающих за её страхом. Отчаяние, которое гнало её из города, начало превращаться в нечто иное — в ожесточённую, почти яростную решимость. Страх никуда не делся, он был тут, комом в горле, холодом в животе. Но над ним, тонкой, но прочной плёнкой, натянулось другое чувство.

«Хорошо, — мысленно сказала она воронам, поднимая голову. — Вы хотите меня напугать? Вы хотите, чтобы я убежала? Но мне некуда бежать. Так что вы можете смотреть сколько угодно. Я иду вперёд.»

Она сделала шаг. Твёрдый, громкий, нарочито уверенный. Вороны не шелохнулись.

Второй шаг. Третий.

И тогда произошло нечто удивительное. Одна из ворон, та, что сидела ближе всех, на коряге у самой тропы, вдруг наклонила голову. Не следила взглядом, а именно наклонила, как бы изучая её шаг. Потом она отряхнулась, и с её крыла упало небольшое, тёмное перо. Оно плавно спустилось и упало прямо на тропу перед Лирой.

Лира замерла. Это могло быть случайностью. Но в этом лесу, в этой тишине, под этим взглядом, ничто не казалось случайным. Она медленно наклонилась и подняла перо. Оно было иссиня-чёрным, отливающим зелёным и фиолетовым, как масляная плёнка, на удивление тёплым в пальцах. Она сунула его в карман, рядом с семенами.

Когда она подняла глаза, круг ворон был уже не полным. Несколько птиц взлетели и уселись на ветки чуть дальше, по ходу тропы. Другие последовали их примеру. Они не улетели. Они… перестроились.

Следующие несколько часов пути прошли в сюрреалистичном, почти ритуальном молчании. Лира шла по тропе, а стая ворон двигалась параллельно ей, перелетая с дерева на дерево, всегда оставаясь в поле зрения. Они больше не казались ей просто дурным знаком. Теперь они походили на… эскорт. Странный, пугающий, но эскорт. Лесные шорохи и шёпоты не исчезли полностью, но отступили, словно не решаясь приблизиться к этому чёрному, безмолвному каравану.

Лира, осмелев, начала наблюдать. Она заметила, что вороны садятся только на определённые, сухие или мёртвые деревья, избегая тех, что были покрыты кроваво-красными грибами. Она стала следовать их маршруту, выбирая путь, который они как бы указывали своим перемещением. И тропа, хотя и оставалась едва заметной, словно стала чуть яснее.

Однажды, когда она пробиралась через особенно густые заросли папоротников, гигантские вайи которых шевелились без ветра, впереди раздалось внезапное громкое карканье. Это был первый звук, издаваемый птицами. Лира остановилась как вкопанная. Ворона, сидевшая на камне впереди, каркнула ещё раз, резко и предостерегающе, и взмахнула крылом в сторону, показывая в обход зарослей.

Лира последовала указанию, обойдя папоротник. И увидела, что прямо за стеной зелени тропа обрывалась в небольшой, скрытый овраг, замаскированный слоем хвои и веток. Ловушка.

Она обернулась, чтобы посмотреть на ворону. Та уже улетела.

К концу дня, когда зелёный сумрак начал сгущаться в настоящую, непроглядную тьму, а силы были на исходе, Лира увидела свет. Вернее, не свет, а прекращение леса.

Тропа вывела её на опушку. Но это была не та опушка, с которой она начинала. Перед ней расстилалась обширная поляна, погружённая в глубокие сумерки. Трава здесь была серебристо-серой и высокой, и она колыхалась в такт дыханию, которого не чувствовалось. А в центре поляны, на низком холме, стоял Дом.

Поместье Чернолесье.

Оно было огромным, построенным из тёмного, почти чёрного камня, который, казалось, впитывал остатки дневного света. Башни и шпили вздымались к небу асимметрично, как осколки ночи, пронзившие землю. Окна были узкими, похожими на бойницы, и ни в одном из них не горел огонь. Весь дом излучал холод, тяжесть и абсолютное, безраздельное одиночество. Ни забора, ни сада, ни признаков жизни. Только он, да начинающийся прямо за ним с другой стороны ещё более тёмный, старый лес, от которого, собственно, поместье и получило название.

Лира застыла на краю поляны, в последней тени деревьев. Её провожатые-вороны рассаживались на ветвях вокруг, завершая своё молчаливое дежурство. Ни одна не перелетела на поляну. Граница была очевидна.

Страх вернулся, новый, чистый и леденящий. Всё внутри кричало, что идти туда — безумие. Этот дом не просто выглядел недружелюбным; он выглядел неживым. Как огромная надгробная плита.

Она посмотрела на пергамент в своей дрожащей руке. «Требуется экономка… отсутствие брезгливости…»

Она вспомнила голод, холодные камни площади, брезгливые взгляды, потерю отца и дома. Она вспомнила, как вороны провели её через ловушки леса. Была ли это помощь? Или их просто вело любопытство — подвести добычу к самому логову?

У неё не было ответов. Была только темнота, надвигающаяся с неба, и твёрдая уверенность, что ночь в Хмуром Лесу она не переживёт.

Лира выпрямила спину. Она достала из кармана перо вороны, посмотрела на его таинственный перелив, и сунула обратно. Потом, не дав себе времени передумать, она ступила из-под сени деревьев на серебристую траву поляны.

Трава шуршала под её ногами, и звук этот был громким в абсолютной тишине. Она шла к чёрному дому, чувствуя, как тяжесть его молчаливого присутствия давит на неё с каждым шагом. Она не оборачивалась, но знала, что сзади, на опушке, десятки тёмных силуэтов наблюдали за ней, пока она не скроется в тени портала.

Дорога сквозь Хмурый Лес закончилась. Теперь начиналось что-то иное.

***

Выписка из дневника Элиаса Торнли, страница с пометкой «Поведенческие наблюдения»:

«Вороны (Корвус коракс) — существа, чей интеллект и социальная структура сильно недооценены обывателем. Сегодня наблюдал за стаей на окраине Теневого бора (прим.: старое название Хмурого Леса). Они не просто кормились. Они осуществляли нечто вроде патрулирования территории. Одна птица, видимо, дозорный, сидела на высохшей сосне. Когда в пределы их участка забрёла лиса, дозорный издал специфический, трескучий крик. Не крик тревоги, а скорее… констатацию. Остальные члены стаи, кормящиеся на земле, не взлетели в панике, а организованно и без суеты переместились на ближайшие деревья, наблюдая. Лиса, почувствовав себя замеченной и, что важнее, осознанной, ушла. Вороны вернулись к кормлению.

Вывод: они не просто реагируют на угрозу. Они управляют пространством. Они коммуницируют сложными, нам непонятными способами. А что, если их связь с местами, считающимися «проклятыми» или «обитаемыми нежитью», объясняется не мистикой, а экологией? Что, если они, как высокочувствительные существа, просто приспособились к сосуществованию с определёнными аномальными энергетическими или биологическими паттернами? Они не «служители тьмы». Они — сложные нейтральные наблюдатели, нашедшие свою нишу. Возможно, в их поведении можно найти ключ к пониманию таких мест, как… (далее текст зачёркнут, но можно разобрать) …Чернолесье. Если когда-нибудь доведётся, нужно вести дневник наблюдений за тамошними врановыми. Они могут быть лучшими гидами, чем любой местный житель со своими суевериями.»

Лира, сама того не зная, только что подтвердила гипотезу отца самым непосредственным образом. Лес и его стражи проводили её до порога. Что ждало за ним — было тайной, которую предстояло разгадать уже в одиночку.

Глава 4

Дверь была из черного дуба, массивная, покрытая сложной резьбой, изображавшей переплетающиеся корни и ветви без листьев. На ней не было ни молотка, ни колокольчика. Лира, постояв в нерешительности перед этим немым порталом, сжала кулак и постучала костяшками пальцев прямо в древесину. Звук получился глухим, поглощенным, словно стучала она не в дверь, а в ствол тысячелетнего дерева.

Она ждала долго. Так долго, что холод от камней под ногами начал просачиваться сквозь тонкие подошвы, а сумерки окончательно перешли в ночь. Сзади, на опушке леса, не слышалось ни карканья, ни шороха крыльев. Вороны исчезли. Она была совершенно одна перед этим безмолвным домом, и отчаяние снова начало подниматься в горле комом.

И тогда дверь открылась. Бесшумно, без скрипа, внутрь, словно сам дом сделал вдох.

В проеме стоял он.

Лира ожидала увидеть кого-то старого, сгорбленного, с горящими безумием глазами — таким, каким рисуют некромантов в страшных сказках. Реальность оказалась иной и оттого еще более пугающей.

Каэл был высоким, очень высоким, и худым не от слабости, а как закаленный клинок. Он носил простой, но безупречно скроенный камзол из темно-серой шерсти, почти черной в этом свете. Его лицо было бледным, скульптурным, с резкими скулами и тонким, жестким ртом. Но все это меркло перед его глазами. Они были цвета зимнего неба незадолго до снега — светлые, ледяные, почти прозрачные, и в них не отражался ни свет угасающего дня, ни ее собственная испуганная фигура. Он смотрел сквозь нее, будто она была дымкой, случайным пятном на стекле его мира.

— Вы пришли по объявлению, — сказал он. Это не был вопрос. Голос у него был низким, ровным, без интонаций. В нем не было ни тепла, ни неприязни — лишь абсолютная, завершенная нейтральность, холоднее открытого презрения.

Лира попыталась проглотить комок в горле и кивнула, протягивая смятый пергамент. — Я… я Лира Торнли. Я готова работать.

Его взгляд скользнул по бумаге, даже не фокусируясь на тексте, и вернулся к чему-то за ее спиной, в сгущающейся тьме леса.

— Торнли, — повторил он, и в его голосе что-то едва дрогнуло — не интерес, а, возможно, легкое узнавание. — Ботаник.

— Мой отец, — быстро подтвердила Лира, ухватившись за эту ниточку. — Я знаю о растениях, о травах, могу вести хозяйство…

— Здесь нет сада, — он перебил ее, и его слова падали, как капли ледяной воды. — Есть дом. В нем есть порядок. Вы будете его поддерживать.

Он отступил на шаг, жестом приглашая войти. Решение нужно было принять сейчас. Лира переступила порог.

Воздух внутри был прохладным, сухим и пахнул не плесенью и тленом, как она ожидала, а камнем, воском и чем-то еще — слабым, едва уловимым ароматом сушеных трав и старого пергамента. Это было чисто. Пугающе чисто. Полы из темного полированного камня, стены, обитые темным деревом, никаких лишних предметов, никакого беспорядка. Ни свечей, ни факелов, но какой-то холодный, рассеянный свет, исходивший, казалось, от самих стен, освещал длинный, мрачный коридор.

— Вы будете жить здесь, — Каэл двинулся вперед бесшумной, плавной походкой. Его тень, отбрасываемая невидимым источником света, была длинной и неестественно четкой. — Ваши обязанности: поддерживать чистоту в жилых покоях на втором этаже, в библиотеке и кухне. Готовить простую пищу два раза в день. Не трогать инструменты и материалы в лаборатории и кабинете.

Он говорил, не оборачиваясь, и Лира едва поспевала за ним, запоминая каждое слово, каждый поворот в лабиринте коридоров.

— В подвал не спускаться. Ни при каких обстоятельствах. — Он остановился и на секунду повернул к ней голову. Его ледяные глаза встретились с ее взглядом, и в них впервые промелькнуло нечто весомое — не угроза, а предостережение, тяжелое, как свинец. — Это не обсуждается.

Они поднялись по широкой лестнице с перилами из черного дерева. Везде царил идеальный, безжизненный порядок.

— В кабинете, — он указал на дверь, укрепленную стальными полосами, с сложным замком, — не трогать книги. Ни одну. Даже если они кажутся вам… привлекательными. Они не для вас.

Он открыл дверь в небольшое помещение. Это была кухня. Не уютное место с очагом и запахом пирогов, а функциональное пространство с каменной плитой, массивным столом и полками, уставленными банками с сушеными бобами, зерном и кореньями. Все было вычищено до стерильности.

— Пищу готовить для двоих. Вы можете есть то же, что и я. Продукты будут появляться. Не спрашивайте как.

Наконец, он привел ее в небольшую комнату на третьем этаже, под самой крышей. В ней была узкая кровать с жестким тюфяком, простой деревянный стул, комод и крошечное окно-бойница, выходящее на темный лес. На кровати были аккуратно сложены простыни и одеяло.

— Это ваша комната. Работа начинается на рассвете. Ужин в седьмой час. Завтрак — в шестом. Вопросы?

Лира стояла посреди этой каменной клетки, чувствуя, как холод от стен проникает в самое нутро. Его бесстрастный тон, эти ледяные правила, эта гнетущая чистота… Это было хуже, чем открытая враждебность.

— Я… — она собралась с духом. — А что насчет оплаты?

Он смотрел на нее так, будто она спросила о погоде на Луне.

— Кров, пища, безопасность, — перечислил он. — Это больше, чем у многих есть. Если через месяц вы останетесь и будете выполнять правила, мы обсудим монеты.

— А что… что здесь происходит? — вырвалось у нее, прежде чем она успела остановиться. — Почему такие правила?

Каэл смотрел на нее еще несколько секунд. В его глазах что-то мерцало — усталость? Раздражение? Нечто бесконечно далекое.

— Здесь ничего не «происходит», — наконец сказал он. — Здесь есть порядок. И тишина. Вы были наняты, чтобы их соблюдать, а не нарушать. Задавать лишние вопросы — значит нарушать тишину. Последнее предупреждение.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Ожидаю вас на кухне через час для ужина, — прозвучало из коридора. И затем, уже почти беззвучно, но донесшееся до нее четко: — И уберите это перо. Оно не принадлежит этому дому.

Дверь в ее комнату не закрылась. Но Лира поняла, что он знает. Знает о пере, о ее страхе, обо всем. Она медленно достала из кармана черное воронье перо. Оно все еще казалось теплым.

Она осталась одна. Тишина дома была не такой, как в лесу. Она была внутриполой, густой, как смола. Но, прислушавшись, Лира начала улавливать… не звуки. Что-то иное. Едва уловимое движение воздуха в коридоре, когда, казалось бы, неоткуда было дуть. Легкий, похожий на вздох, скрип дерева где-то за стеной. И тени. На стене ее комнаты, отбрасываемые холодным светом, одна из теней на мгновение дернулась не в такт ее собственному движению.

Она подошла к окну. Лес был черной бездной. Ни звезд, ни луны. Только мрак. И тогда, в самом низу, у фундамента дома, она уловила слабое, зеленоватое мерцание, будто светлячок, но движение у него было не насекомого, а плавное, как у плывущей медузы. Оно проползло вдоль камня и исчезло.

Лира отшатнулась от окна. Сердце бешено колотилось. «Отсутствие брезгливости. Игнорирование посторонних шумов». Теперь эти слова обрели новый, жутковатый смысл.

Она посмотрела на перо в руке, потом сунула его в комод, под сложенное белье. «Не принадлежит этому дому». Но ведь и она не принадлежала. Пока что.

Она села на кровать, обхватив руками колени. Страх был жив и реален. Но сквозь него пробивалось острое, почти болезненное любопытство. Что за книги в кабинете? Что скрывает подвал? Что это за огоньки и шорохи? И кто он, этот ледяной хозяин, чей взгляд видел сквозь людей и, возможно, сквозь саму ткань реальности?