Полная версия
Пролог
Я никогда не верила в судьбу. Как социолог-третьекурсник, я твёрдо усвоила: жизнь — это цепочка закономерностей, причинно-следственных связей и статистических вероятностей. Люди не попадают в другие миры, потому что это противоречит всем известным мне законам физики, логики и, если уж на то пошло, здравого смысла.
Но в ту ночь здравый смысл остался дома, благополучно завернувшись в одеяло и досматривая десятый сон, пока я стояла у ларька с шаурмой и проклинала всё на свете.
Сессия — это не просто время экзаменов. Это период, когда человеческий организм превращается в биологическую машину по переработке кофеина, никотина (я не курю, но мои соседки по общаге — да, так что пассивно я была с ними заодно) и отчаяния. Три дня до экзамена по истории социальных учений, четыре недоспанные ночи, семнадцать выученных билетов из шестидесяти и полное осознание того, что если я сейчас не съем что-то калорийное и желательно горячее, то мой мозг окончательно расплавится и вытечет через уши.
Ларёк «Алладин» располагался на углу улицы Университетской и проспекта Мира, ровно на полпути между общагой и главным корпусом. В три часа ночи это был единственный островок света и запаха жареного мяса в радиусе километра. Жёлтый неоновый свет выхватывал из темноты облупившуюся краску на стенах, заляпанное окошко выдачи и фигуру продавца — мужчину неопределённого возраста с усами, которые, казалось, жили своей собственной, отдельной от хозяина жизнью.
— Девушка, вы будете заказывать или так и будете стоять, пока шаурма не остынет? — спросил он с таким видом, будто я лично отнимала у него драгоценное время, которое он мог бы потратить на более важные дела. Например, на созерцание пустоты.
— Да-да, извините, — я судорожно зарылась в карман куртки, извлекая последнюю пятисотрублёвую купюру. Стипендия была три дня назад, а я уже на мели. Типичный студент, типичные проблемы. — Классическую, с курицей, побольше соуса. И лаваш пожёстче, чтобы не размокал.
Продавец крякнул, принимая деньги, и принялся колдовать над своим валиком. Я наблюдала за его движениями с тем особым гипнотическим вниманием, на которое способен только голодный человек, ожидающий еду. Он ловко размазал соус по лавашу, выложил курицу, огурцы, капусту, снова соус. Руки двигались автоматически, без единого лишнего движения — тысяча, может быть, десять тысяч шаурм, свёрнутых за годы работы, превратили процесс в отточенный ритуал.
— Много капусты не кладите, — попросила я, хотя было уже поздно. Капусты было много. Всегда было много. Но именно сейчас я почему-то почувствовала, что капусты действительно слишком много. Её белые ленты свисали с краёв лаваша, как волосы утопленницы.
— Нормально, — отрезал продавец, заворачивая мою шаурму в салфетку, а потом в бумажный пакет. — Держите. Только не подавитесь.
— Спасибо, — буркнула я, принимая драгоценный свёрток.
Запах ударил в нос мгновенно — горячий лаваш, пряное мясо, чесночный соус. Желудок издал звук, похожий на рычание дикого зверя. Я отошла от ларька на пару шагов, пристроилась на корточках у стены (скамейки в этом районе не предусматривались, а сидеть на холодном асфальте в марте было сомнительным удовольствием) и с наслаждением вонзила зубы в шаурму.
Это было небесное наслаждение. Хрустящий лаваш, сочное мясо, острый соус, хруст капусты — капусты действительно было много, но сейчас даже это казалось правильным. Я зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как жизнь потихоньку возвращается в закоченевшее тело. Кофеин и адреналин, на которых я держалась последние сутки, наконец-то получили подкрепление в виде нормальной еды.
Я сделала второй укус, и в этот момент всё пошло не так.
Сначала мне показалось, что у меня закружилась голова. Резко, как после слишком быстрого вставания с кровати. Я открыла глаза, чтобы проморгаться, и увидела, что мир… складывается.
Буквально.
Асфальт под ногами пошёл складками, как ткань, которую сминают в гармошку. Здание общаги на противоположной стороне улицы растянулось в длинную полосу, а потом свернулось в трубу, как бумага в проекторе. Неоновая вывеска «Алладин» моргнула, распалась на миллион оранжевых искр и вытянулась в линию, уходящую куда-то вверх.
— Что за… — прошептала я, но звук застрял в горле.
Моё тело перестало меня слушаться. Ноги онемели, руки прилипли к шаурме (я всё ещё держала её, даже сейчас, в момент полного безумия), а живот скрутило ощущением, будто я падаю в лифте, который разогнался до скорости космического корабля.
Я попыталась закричать, но вместо крика из горла вырвался только сдавленный писк, больше похожий на звук, который издаёт воздушный шарик, когда из него выпускают воздух.
Пространство вокруг меня сложилось окончательно. Я видела, как улица, дома, фонари и звёзды над головой спрессовались в тонкую линию, а потом эта линия… развернулась. Нет, это было не так. Скорее, меня вывернули наизнанку. Или мир вывернули наизнанку. Или нас обоих.
Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это, должно быть, похоже на то, что чувствует человек, которого засасывает в чёрную дыру. Только у чёрных дыр нет запаха шаурмы и капусты в волосах.
Потом была темнота. Не та темнота, когда закрываешь глаза, а какая-то плотная, вязкая, как патока. Она давила на уши, на глаза, на кожу. Я чувствовала себя рыбой, которую заморозили, а потом разморозили, но не до конца, оставив в состоянии между живой и мёртвой.
А потом темнота исчезла.
Я летела. Нет, не так — я падала. Стремительно, с нарастающим ужасом, лицом вниз. Ветер свистел в ушах, волосы хлестали по щекам, а в руке… в руке всё ещё была шаурма.
Некоторых вещей человеческая психика не выдерживает. Момент падения в неизвестность из непонятно откуда — один из них. Моя психика, вместо того чтобы впасть в спасительный обморок, сделала нечто другое: она сконцентрировалась на шаурме. На её весе, на текстуре, на том факте, что я, чёрт возьми, заплатила за неё последние пятьсот рублей и не собираюсь терять еду даже в ситуации, которая очень похожа на предсмертную.
— Держись, — прошептала я шаурме. — Мы вместе до конца.
Конец наступил быстрее, чем я ожидала.
Я приземлилась — и это слово здесь совершенно не подходит, потому что приземление предполагает какой-то контроль над процессом, а у меня его не было — на что-то твёрдое, но при этом хрупкое. Звук был такой, будто кто-то с размаху сел на стопку бумаги. Или на стопку папок. Или на архив.
В моём случае это была стопка папок. Много папок. Папки хрустели, мялись, лопались по швам, и отовсюду сыпались бумаги — белые, жёлтые, пергаментные, с печатями, без печатей, с какими-то завитушками и иероглифами, которые точно не были русским, английским или даже китайским, который я бы точно опознала по характерным чёрточкам.
Я лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. Потолок был высокий, тёмный, с балками, на которых висели светильники — не лампочки, нет, какие-то светящиеся шары, парящие в воздухе без видимой опоры. Они пульсировали мягким голубоватым светом, как медузы в глубине океана.
Где-то надо мной что-то щёлкнуло, и один из шаров моргнул, переливаясь из голубого в розовый.
— Вы… — раздался голос.
Голос был мужской, низкий, с хрипотцой, как у человека, который не спал несколько суток и выпил слишком много кофе. Или который привык разговаривать с подчинёнными тоном, не терпящим возражений.
— Вы в курсе, что у нас приём документов только до четырёх? — продолжил голос. — И что для личного визита необходимо предварительно записаться через секретариат?
Я попыталась повернуть голову. Получилось с трудом — шея затекла, а в волосах что-то хрустело. Капуста, поняла я. В моих волосах застряла капуста из шаурмы.
Шаурма!
Я судорожно сжала руку — свёрток был на месте. Чуть приплюснутый, но целый. Кажется, я даже не выронила ни кусочка. Организм в критической ситуации экономил ресурсы — мышцы свело судорогой, но шаурму я удержала.
Человек, который ко мне обращался, стоял примерно в двух метрах от меня. Вернее, он стоял, а я лежала, и это сразу ставило нас в неравное положение, что мне категорически не понравилось. Я попыталась сесть, но папки подо мной зашевелились, и я снова ухнула вниз, поднимая облако бумажной пыли.
— Не дёргайтесь, — устало сказал мужчина. — Вы и так уже уничтожили отчёты по портальной активности за третью декаду. Если начнёте активно двигаться, пострадают документы за прошлый месяц, а их у меня всего два экземпляра, и второй — в архиве, до которого нужно идти сорок минут.
Я наконец-то смогла сфокусировать зрение.
Передо мной стоял мужчина. Высокий, худой, с тёмными, слегка отросшими волосами, которые падали на лоб неровной чёлкой. На нём был тёмно-синий мундир с высоким воротником и серебряными нашивками на плечах. Нашивки были похожи на звёзды, перечёркнутые молниями, но я могла ошибаться — в конце концов, я только что рухнула с неба в груду бумаг, и мои когнитивные способности были не на высоте.
Лицо у него было… некрасивым. То есть красивым, но не в том смысле, к которому я привыкла. Не гладкий мальчик-бог из рекламы парфюма, а скорее выветренное, угловатое лицо человека, который много работает и мало спит. Тени под глазами, резкие скулы, тонкие губы, сжатые в линию терпеливого раздражения. И глаза — тёмные, почти чёрные, смотрели на меня без всякого выражения. Как на экспонат, который свалился на стол и теперь требует оформления кучи бумаг.
В руке он держал чашку. Из чашки шёл пар, и пахло кофе — настоящим, свежесваренным, тёмной обжарки. Мой нос, забитый запахом шаурмы и капусты, всё равно уловил этот аромат, и где-то в глубине души шевельнулась острая зависть.
— Вы меня слышите? — спросил он, делая глоток.
— Слышу, — выдавила я. Голос сел, в горле пересохло. — Вы не могли бы… объяснить, где я? И что происходит?
Мужчина поднял бровь. Одна бровь, чуть выше другой. В этом движении было столько скептицизма, что я почувствовала себя особенно глупо.
— Вы находитесь в кабинете начальника Управления по контролю за межмировыми аномалиями города Альдегарда, — произнёс он так, будто это было очевидно. — Я — начальник этого управления, Фредрик Хальден. А вы, судя по всему, незарегистрированная мигрантка из мира низкого магического фона. Что, впрочем, не освобождает вас от необходимости заполнить въездные документы и пройти сорокавосьмичасовой карантин.
Я моргнула.
— Что?
— Сорокавосьмичасовой карантин, — повторил он. — На случай, если вы принесли с собой вирусы или паразитов, к которым у нас нет иммунитета. Стандартная процедура. Пункт четырнадцать, параграф три, статья семь Кодекса межмировых перемещений.
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как капуста сыплется на папки. — До этого. Альдегард? Межмировые аномалии? Вы что, с ума сошли? Где я? Это розыгрыш? Меня кто-то снял? Скоро выйдет ведущий с камерой и скажет, что это «Скрытая камера»?
Фредрик — если его действительно так звали — посмотрел на меня с выражением человека, который уже сто раз слышал этот вопрос и сто раз на него отвечал.
— Я не знаю, что такое «Скрытая камера», — сказал он. — И у меня нет времени на розыгрыши. Час назад из моего отдела уволилась секретарша. Сбежала с караванщиками в Нижние миры, если вам интересно. У меня на столе скопилось двести тридцать семь необработанных запросов, пятнадцать срочных отчётов и три аномалии, требующие выезда. А теперь ещё и вы падаете с потолка на мои папки.
Он замолчал, сделал ещё глоток кофе и добавил:
— И проливаете соус на мой единственный чистый мундир.
Я посмотрела на его мундир. На тёмно-синей ткани действительно расплывалось светлое пятно. Соус. Чесночный соус из моей шаурмы.
— Извините, — машинально сказала я, а потом до меня дошло. — Подождите. С потолка? Я упала с потолка?
— Технически — из пространственного разрыва, который открылся над моим столом, — поправил он. — Но с точки зрения обывателя — да, с потолка. Третий случай за эту неделю, кстати. Система стабилизации порталов барахлит, а Ремонтный отдел говорит, что у них нет запчастей до следующего месяца. — Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что мне на миг стало его жаль. — Впрочем, ваше происхождение меня сейчас волнует меньше, чем вопрос: что мне с вами делать?
Я наконец-то собрала остатки воли в кулак и села. На этот раз получилось — папки подо мной жалобно хрустнули, но не разъехались. Я огляделась.
Кабинет был огромным. Не в смысле площади, а в смысле высоты потолков и количества… всего. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами с папками, свитками, коробками и какими-то странными предметами, которые я не могла идентифицировать. В углу стоял глобус, но не обычный, а какой-то светящийся, с движущимися облачками и крошечными молниями, которые били из одной точки в другую.
Стол, на который я приземлилась, был завален бумагами. Не просто завален — он был похож на археологический раскоп, где слои документов уходили вглубь, и чтобы добраться до нижних, нужна была, наверное, целая экспедиция.
И везде, куда падал взгляд, были печати. Красные, синие, золотые, какие-то мерцающие. На бумагах, на папках, даже на стенах — круглые оттиски с замысловатыми символами, которые, казалось, светились в полумраке.
— Вы меня слушаете? — голос Фредрика вырвал меня из созерцания.
— Да, — соврала я. — Слушаю. Вы говорили о каких-то документах.
— Я говорил о том, что система автоматической регистрации перемещений, — он ткнул пальцем в висящий в воздухе светящийся экран (я даже не заметила его раньше, настолько он был прозрачным), — зафиксировала ваше прибытие и присвоила вам статус «временный сотрудник с испытательным сроком».
Я уставилась на экран. На нём действительно было что-то написано — столбцы цифр, символов и слов на языке, который я не понимала. Но одна строчка выделялась ярко-красным, и даже без знания языка было понятно, что это мои данные.
— Подождите, — сказала я медленно. — Каким сотрудником? Какой срок? Я вообще-то студентка, у меня сессия, мне через два дня экзамен сдавать!
— Не знаю, что такое «сессия» и «экзамен», — отрезал Фредрик. — Но знаю, что система не ошибается. Если она присвоила вам статус сотрудника, значит, вы были зарегистрированы как мигрант, прибывший по трудовой визе. Альтернатива — депортация в Хаос, но для этого нужно решение суда, а судья у нас в отпуске до конца декады.
— В Хаос? — мой голос сорвался на фальцет. — Вы не можете меня депортировать! Я вообще не хотела сюда попадать! Я просто хотела есть!
Фредрик посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на шаурму в моей руке. Потом снова на меня.
— Вы хотите сказать, — произнёс он очень медленно, — что не планировали межмировое перемещение?
— Конечно, не планировала! — воскликнула я, размахивая шаурмой для убедительности. — Я купила её у ларька «Алладин»! За пятьсот рублей! Это была обычная шаурма! Ну, капусты многовато, но это же не повод, чтобы…
Я замолчала, потому что Фредрик вдруг сделал шаг ко мне и очень внимательно посмотрел на свёрток в моей руке. Его лицо, до этого выражавшее только усталое раздражение, вдруг стало серьёзным.
— Покажите, — сказал он.
— Что?
— Эту… шаурму, как вы её называете. Покажите.
Я протянула шаурму. Он не взял её, а просто наклонился и принюхался. Потом медленно выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то, очень отдалённо похожее на интерес.
— Стабилизирующий артефакт, — пробормотал он. — Вплетён в структуру продукта. Грубо, примитивно, но эффективно. Носитель-проводник — капуста. — Он посмотрел на меня. — Вы сказали, капусты было много?
— Ну да, — растерянно ответила я. — Я просила поменьше, а он…
— Он сделал ровно столько, сколько нужно, чтобы активировать портал, — перебил Фредрик. — Кто этот продавец? Как он выглядел?
— Обычный мужчина. С усами. Я не знаю, он всегда там работает, я его сто раз видела…
Фредрик выругался. Тихо, на каком-то другом языке, но интонация была абсолютно понятна без перевода.
— Значит, так, — сказал он, возвращаясь к своему обычному тону. — Ситуация следующая. Вы — незаконно перемещённое лицо из мира низкого магического фона. Продавец, который продал вам эту… — он кивнул на шаурму, — вероятно, является агентом, занимающимся нелегальной переброской мигрантов. Система зарегистрировала вас как трудового мигранта, потому что у него, видимо, есть доступ к нашим базам данных. Исправить это технически сложно — потребуется неделя, а то и две. Всё это время вы будете находиться в правовом вакууме, что означает автоматическую депортацию в Хаос по истечении семидесяти двух часов.
Я слушала его и чувствовала, как мир уходит из-под ног. Буквально. Ещё полчаса назад я стояла у ларька с шаурмой и думала об экзамене по истории социальных учений. А теперь какой-то мужчина в странном мундире говорит мне о депортации в Хаос, и это звучит так, будто Хаос — это не метафора, а реальное место, куда отправляют нелегалов.
— Что мне делать? — спросила я. Голос прозвучал жалко, и я ненавидела себя за это, но страх был сильнее гордости.
Фредрик помолчал. Посмотрел на экран, на папки, на пятно от соуса на своём мундире, на шаурму в моей руке. Вздохнул. Сделал глоток кофе.
— Есть один вариант, — сказал он наконец. — Система присвоила вам статус временного сотрудника. Если вы фактически займёте должность, система зафиксирует выполнение условий контракта. Это даст мне время разобраться с вашим делом и найти способ отправить вас обратно, не привлекая внимание Департамента миграции.
Я моргнула.
— Вы предлагаете мне у вас работать?
— Я предлагаю вам временно, — он подчеркнул это слово, — исполнять обязанности секретаря моего отдела, пока я не выясню, как вас вернуть. Это чисто бюрократическая формальность. Вы будете заполнять бланки, отвечать на звонки, разбирать корреспонденцию. Ничего сложного.
— Но я не умею… — начала я.
— Никто не умеет, — перебил он. — Моя предыдущая секретарша не умела даже читать, но система её зарегистрировала, и три года она прекрасно справлялась. В основном потому, что всё делала Грета. Но Грета — курьер, и у неё своих дел хватает. Вам придётся учиться.
Я смотрела на него и пыталась переварить информацию. Работа. В другом мире. Секретарём у человека, который смотрит на меня, как на досадную помеху, свалившуюся с неба вместе с шаурмой.
— А если я откажусь? — спросила я.
Фредрик пожал плечами.
— Тогда через семьдесят два часа вас переместит в Хаос. Что там находится, я не знаю — никто не знает. Из Хаоса не возвращаются. Система просто стирает вас из реальности.
В кабинете повисла тишина. Я слышала только своё дыхание и мерное гудение светящихся шаров под потолком.
— Сколько платят? — спросила я.
Фредрик посмотрел на меня с выражением, в котором, кажется, впервые за весь разговор промелькнуло что-то вроде уважения.
— Ставка младшего сотрудника третьего ранга, — сказал он. — Пятнадцать альдов в декаду плюс питание и проживание в общежитии для персонала.
— Я не знаю, что такое альды.
— Примерно соответствует покупательной способности трёхсот ваших… рублей, кажется? — он вопросительно поднял бровь.
Триста рублей. В пятнадцать раз меньше, чем минималка в моём мире. Я подавила желание возмутиться — не время было торговаться, когда на кону стояла возможность быть стёртой из реальности.
— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.
Фредрик кивнул, словно не сомневался в ответе. Он подошёл к столу, сгрёб с него часть бумаг, освобождая место, и выдвинул ящик. Оттуда он извлёк стопку бланков — плотных, желтоватых, с какими-то водяными знаками, которые мерцали при свете.
— Заполните, — он положил бланки передо мной. — Здесь всё стандартно: имя, возраст, мир происхождения, магический статус. Если не знаете, что писать — оставляйте пустым, я потом проверю.
Я взяла бланк. В верхнем углу была печать — тот же символ, что и на нашивках Фредрика, звезда, перечёркнутая молнией. Текст был написан на двух языках: один — тот, что на экране, с завитушками, второй — на удивление знакомый.
— Это латынь? — удивилась я.
— Стандартный межмировой диалект, — ответил Фредрик. — Основан на древних языках вашей группы миров. Читать умеете?
— Ну… кое-что, — я напрягла память. Школьная латынь, медицинский курс для социологов (не спрашивайте, зачем социологам латынь, я сама не знала) — в голове всплыли какие-то обрывки. — «Имя», «возраст»… тут какое-то слово про «источник»?
— Мир происхождения, — поправил Фредрик. — Пишите «Земля, третья от солнца, сектор 734-Бета». Я продиктую, а вы записывайте.
Он продиктовал мне длинную строку символов, которую я механически переписала в бланк. Потом возраст, пол, образование (тут я написала «неоконченное высшее», хотя сомневалась, что это слово существует в их словаре), семейное положение, наличие магических способностей.
— Нулевой носитель, — сказал Фредрик, когда я дописала последний пункт. — Как я и думал.
— Это плохо?
— Это… специфично. Вам будет сложнее адаптироваться, но в моём отделе это даже плюс. Магия здесь работает по своим законам, а нулевые носители видят структуру заклинаний иначе. Может пригодиться.
Я закончила заполнять бланки. Фредрик забрал их, быстро просмотрел, поставил где-то печать (я даже не заметила, откуда у него взялся штамп — просто щёлкнул пальцами, и на бумаге появился оттиск) и сложил в отдельную папку.
— Всё, — сказал он. — Теперь вы — временный сотрудник Управления по контролю за межмировыми аномалиями. Ваше рабочее место у входа, — он указал на маленький столик в углу кабинета, заваленный ещё большим количеством бумаг, чем его собственный стол. — В ящике найдёте канцелярские принадлежности. Кофе — чёрный, без сахара. Я пью в семь утра, в час дня и в семь вечера. Если опоздаете с кофе хотя бы на минуту, я буду вынужден сделать вам выговор.
Я открыла рот, чтобы сказать, что я вообще-то студентка-социолог, а не его личная прислуга, но он поднял руку.
— Приступаете… сейчас, — закончил он фразу, которая, как я поняла, была его коронной. — У меня на столе двести тридцать семь необработанных запросов, и я не собираюсь ждать, пока вы освоитесь. Грета придёт через час, она покажет вам, где что лежит. А пока — разберите входящие.
— Какие входящие? — растерянно спросила я.
Фредрик указал на стопку бумаг на моём столе.
— Те, что лежат слева — запросы от граждан. Те, что справа — от организаций. Те, что в центре — срочные. Если не знаете, что делать с запросом, откладывайте в нижний ящик, я посмотрю вечером. И, — он помедлил, — уберите это.
Он кивнул на мою руку. Я опустила взгляд и только сейчас заметила, что всё ещё держу шаурму. Свёрток успел остыть, лаваш размяк, а соус начал просачиваться сквозь салфетку и капать на пол.
— А что с ней делать? — спросила я.
— Выбросите, — сказал Фредрик. — Это артефакт незаконного перемещения. Подлежит уничтожению.
Я посмотрела на шаурму. Потом на Фредрика. Потом снова на шаурму.
— Я заплатила за неё пятьсот рублей, — сказала я. — Последние деньги.
Фредрик закатил глаза. Этот жест был настолько универсальным, что даже в другом мире я его прекрасно поняла.
— Ешьте, — сказал он. — Но только не на рабочем месте. В коридоре есть небольшая комната отдыха. Пять минут.
Я не заставила себя просить. Вышла в коридор — длинный, с высокими окнами, за которыми было темно (или это было не окно, а экран? Я не стала вникать), нашла дверь с табличкой «Комната отдыха персонала» и ворвалась туда, как в спасительную гавань.
Там был стол, стул, раковина и какой-то агрегат, похожий на кофеварку, но с гораздо большим количеством лампочек. Я села на стул, развернула шаурму и вонзила в неё зубы.
Она была холодной, лаваш размок, капуста обвисла. Но я ела и чувствовала, как к жизни возвращается не только моё тело, но и мой разум.
