Новый год вверх тормашками, или Там где Маша не пропадала

И в центре всего этого хаоса, метрах в ста от нее, пылало и рвалось огнем адское зарево. Горел один из двигателей или, что более вероятно, центральная часть крыла с топливными баками. Багрово-оранжевое пламя, яростное и неуправляемое, вырывалось из груды обломков, озаряя всю поляну зловещим, пульсирующим светом и отбрасывая на снег гигантские, пляшущие тени. Воздух был густым и едким, пахло горелым керосином, расплавленным пластиком и чем-то еще, сладковатым и тошнотворным.

Тишина, которую она сначала приняла за абсолютную, была обманчива. Сквозь высокочастотный писк в ушах начали пробиваться другие звуки. Треск и шипение огня. Завывание ветра в обломках, похожее на стон гигантского зверя. И человеческие звуки. Не крики, не вопли — их время, видимо, прошло. Это были тихие, прерывистые, полные боли и недоумения стоны. Они доносились отовсюду: справа, слева, из-за груды покореженных сидений, из темноты за горящим крылом. Эти звуки были, пожалуй, страшнее любых криков. Они означали, что люди еще живы, но разбиты, искалечены и находятся в аду.

И тут паника, до этого момента дремавшая где-то на задворках сознания, подчиненная боли и шоку, накрыла ее с новой, всесокрушающей силой. Она сжала ее горло ледяным обручем, выжала из легких воздух.

«Варя. Лера. Женька.»

Где они? Лежат ли они тоже здесь, в снегу, истекая кровью и замерзая? Может, та темная, неподвижная фигура в двадцати метрах — это одна из них? Или они все еще пристегнуты в своих креслах в той самой горящей груде обломков?

Ей нужно было встать. Нужно было найти их. Помочь. Сейчас.

Мария, с силой превозмогая пронзительную боль в ребрах и спине, оттолкнулась руками от земли, пытаясь встать на колени. Ее ноги, тяжелые, ватные, почти чужие, на мгновение подчинились. Она даже успела сделать полшага, ее взгляд метнулся по сторонам, выискивая знакомые лица среди этого кошмара. И в этот момент ноги окончательно предали ее. Они вдруг стали абсолютно бесхребетными, лишенными костей и силы. Девушка не упала, а скорее осела, как подкошенная, обратно в снег, больно ударившись коленом о какой-то скрытый под снегом твердый предмет. Отчаяние, горькое и беспомощное, захлестнуло ее с такой силой, что на глаза навернулись горячие слезы. Она была беспомощна. Совершенно, абсолютно беспомощна. Все ее планирование, все ее контрольные списки, вся ее иллюзия управления собственной жизнью — все это рассыпалось в прах здесь, в этом ледяном аду, оставив ее одну, разбитую и испуганную, как ребенка.

Именно в этот момент ее слух, постепенно адаптируясь, уловил нечто новое. Не стоны, не треск огня, не вой ветра. Голоса.

Мужские голоса. Грубые, хриплые, лишенные всякой интонации, говорящие на незнакомом, гортанном языке. Ритм речи был отрывистым, жестким, полным каких-то щелкающих и хрипящих звуков. Это был не английский, не испанский, не французский — это был язык, который она никогда в жизни не слышала. И он звучал древним. Первобытным.

Сердце Маши заколотилось с такой бешеной силой, что ей показалось, его стук эхом разносится по всей поляне. Она замерла, вжавшись в снег, затаив дыхание, и медленно, с величайшей, животной осторожностью, приподняла голову, чтобы выглянуть из-за своего укрытия — огромного, почерневшего и обледеневшего куска алюминиевой обшивки, за которым ей, по несчастной случайности, посчастливилось упасть.

То, что она увидела, заставило ее кровь похолодеть в жилах.

Вдали, на фоне зловещего зарева горящих обломков, медленно двигались фигуры. Люди. Но такие, каких она видела разве что в учебниках по истории или в самых дорогих и детализированных исторических фильмах. Их было человек десять-пятнадцать. Они были одеты в длинные, до колен, кольчуги из темного, тускло поблескивающего в отблесках пламени металла. Поверх кольчуг у некоторых были надеты стеганые гамбезоны — плотные куртки, простеганные параллельными строчками, местами порванные и запачканные. На головах у большинства были простые, конические железные шлемы, некоторые с наносниками, скрывающими верхнюю часть лица. В их руках были не автоматы и не пистолеты, а длинные, тяжелые копья с массивными наконечниками и широкие, прямые мечи в грубых кожаных ножнах. Они двигались не как спасатели, не бежали на помощь. Они шли медленно, осмотрительно, словно стая волков, обследующих новую, незнакомую территорию. Их силуэты, вырисовывающиеся на фоне адского пламени, казались призраками, явившимися из какой-то другой, жестокой и далекой эпохи.

Один из них, более рослый и широкоплечий, чем остальные, с плащом, наброшенным поверх кольчуги, резким, повелительным жестом что-то бросил своим спутникам. Его голос, низкий и властный, прокатился по полю, перекрывая отдаленные стоны. И солдаты — а это, без сомнения, были солдаты — тут же, с отлаженной дисциплиной, разбрелись в разные стороны. Они начали методично, без всякой суеты, осматривать место катастрофы: подходили к лежащим телам, переворачивали их грубыми, небрежными движениями, проверяли, приложив руку к шее, есть ли пульс.

Кто они? Почему они здесь? Откуда они взялись в этой глуши, одетые как средневековые воины? В голове у Маши, несмотря на боль и шок, пронеслись обрывки знаний из университетского курса по выживанию: отдаленные общины, секты, военизированные формирования… Но эти… Они выглядели слишком аутентично. Слишком реально.

Ее размышления прервало движение. Один из солдат, невысокий, но коренастый, с угрюмым, обветренным лицом, которое она разглядела, когда он на мгновение повернулся к огню, начал приближаться к ее укрытию. Он шел не спеша, с привычной усталостью, тыча острием своего длинного копья в груды тряпья, в сугробы, в темные промежутки между обломками. Его путь, судя по всему, лежал прямо к тому месту, где лежала Маша, прижавшись к холодному металлу.

Паника, острая, холодная и абсолютно животная, пронзила ее насквозь. Что делать? Лежать и притворяться мертвой? Но он уже переворачивал тела. Он подойдет, перевернет ее, и все… Бежать? Она едва могла пошевелиться. Ее тело было одним сплошным синяком. Оставался только один вариант. Примитивный, отчаянный, но единственный.

Ее взгляд, лихорадочно скользя по земле, упал на объект, лежащий почти у самой ее руки, частично присыпанный снегом. Это была толстая, полуобгоревшая ветка, отломанная, вероятно, от какого-то дерева при падении самолета. Она была длиной почти в метра полтора-два, тяжелой, с обугленным, заостренным концом. Настоящая дубина.

Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, сжал все ее существо, вытеснив и боль, и страх, и отчаяние. Оставалась только ясная, холодная цель — выжить. Медленно, с величайшей осторожностью, стараясь не производить ни малейшего шума и не шевелить снег, она протянула руку. Пальцы, почти онемевшие от холода, сомкнулись на шершавой, обледеневшей древесине. Рукоять была неровной, с сучками, но она лежала в руке удивительно уверенно. Маша притянула свою импровизированную дубину к себе, прижалась спиной к холодному, спасительному обломку фюзеляжа, сжала деревяшку в обеих все еще дрожащих руках и затаилась, превратившись в слух и зрение.

Она заставила себя дышать медленно и бесшумно, короткими, мелкими глотками ледяного воздуха. Шаги приближались. Ритмичные, тяжелые, утопающие в снегу. Хруст… хруст… хруст… Тень от солдата, длинная и уродливая в свете пожара, уже легла на снег прямо перед ней, покачиваясь в такт его шагам. Он был уже совсем близко. Еще пара шагов — и он обогнет обломок и увидит ее.

Мария не шевелилась. Весь ее мир, некогда такой просторный и предсказуемый, сжался до размеров небольшого пространства за почерневшим обломком фюзеляжа, до ритмичного, неумолимого хруста снега под тяжелыми, подбитыми железом сапогами. Она вжалась в холодный, обледеневший металл так сильно, что, казалось, могла бы просочиться сквозь него, стать его частью, невидимой и неуязвимой. Пальцы, сведенные судорогой и холодом, так и не отпускали шершавую, обугленную дубину, впиваясь в нее так, что сучья воткнулись в ладони. В ушах стоял оглушительный, высокочастотный звон, смешанный с бешеным, гулким стуком собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, угрожая выпрыгнуть. Мысли, логика, анализ — все это испарилось, остался лишь чистый, неразбавленный, животный ужас и единственная, выжженная в сознании примитивная команда: «Не двигаться. Не шуметь. Стать невидимкой».

Вот тень остановилась. Солдат был уже так близко, что она не только слышала его хриплое, размеренное дыхание, но и чувствовала легкий запах — смесь пота, кожи и дыма, исходящий от него. Слышала тихий скрип и лязг колец кольчуги при его движении. Вот он сделал еще один, решающий шаг. Еще полшага, одно неверное движение — и его взгляд, наверняка привыкший к смерти и страданиям, упадет на нее, замерзшую, испуганную, беспомощную. Маша инстинктивно зажмурилась, готовясь к худшему, ее пальцы с новой силой сжали дубину, и она мысленно уже заносила ее для отчаянного, бесполезного, но последнего удара.