Полная версия
Прошел месяц. За высокими стрельчатыми окнами покоев Ричарда сменились фазы луны, прошел и растаял первый снег, сменившись холодными, тоскливыми дождями. А король все лежал. Его русые волосы, отросшие за это время и рассыпавшиеся по шелковым подушкам, и восковая бледность кожи придавали ему вид спящего юноши, а не могущественного монарха в расцвете сил. Он был бледной тенью самого себя, живым памятником собственному поражению, молчаливым укором для всех, кто не сумел его защитить.
И вот, в одну из таких бесконечно долгих ночей, когда в камине догорали последние поленья, а единственным светом в комнате был бледный, призрачный луч луны, пробивавшийся сквозь замерзшее витражное стекло и рисовавший на полу разноцветные блики, случилось нечто. Палец Ричарда, лежащий поверх парчового одеяла, дрогнул. Почти незаметно. Легкое, судорожное подрагивание, больше похожее на игру света и тени. Оно длилось мгновение и прекратилось. Тело вновь замерло в своей ледяной неподвижности.
Но Ардон, дремавший в своем кресле, увидел это. Его собственное сердце, привыкшее за этот месяц к постоянной боли, замерло, пропустив один-единственный, оглушительно громкий удар. Он не осмелился пошевелиться, не посмел даже дыхание перевести, боясь спугнуть этот хрупкий, этот невозможный, этот первый, едва различимый признак того, что где-то там, в кромешной тьме за Семью Стенами Отчаяния, его король еще не сдался. Он еще жив. И, возможно, начинает долгий, мучительный путь назад.
Сознание вернулось к Ричарду не вспышкой, а медленным, тягучим приливом. Сначала он ощутил тяжесть — век, костей, самого воздуха в легких. Потом — боль. Тупая, разлитая по всему телу, будто его молотком отбили от каменного пола святилища. И лишь потом пришли звуки: потрескивание дров в камине, шелест занавесей, собственное хриплое дыхание.
Он открыл глаза. Потолок с гербом Вельторвидсов. Его покои. Знакомый запах воска, кожи и лечебных трав. Он был жив.
Первым, что Ричард увидел, склонившееся над ним лицо, было не лицо лекаря, а исхудалое, испещренное новыми морщинами лицо Ардона. В глазах мага вспыхнула бешеная надежда.
— Ваше Величество... — его голос сорвался на шепот.
Ричард попытался сказать что-то, но из горла вырвался лишь хриплый звук. Он сглотнул, ощутив вкус крови и горечи на языке.
— Вода, — просипел он.
Ардон дрожащими руками поднес к его губам кубок. Прохладная влага обожгла, но принесла облегчение. Король отпил, откинулся на подушки, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет в унисон.
— Сколько? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.
— Три месяца, Ваше Величество, — тихо ответил Ардон. — Вы были далеко.
Три месяца. Пустота. Небытие. Ричард закрыл глаза, пытаясь собрать в кучу обрывки памяти. Пламя. Падение. Холод стали у горла. И ритуал. Семь Стен. Боль, отчаяние, и в самом конце тот самый, едва уловимый проблеск.
Он снова открыл глаза, и в них, помимо физической слабости, загорелся знакомый Ардону огонь — огонь воли.
— Ритуал, — выдохнул он, впиваясь взглядом в мага. — Сработал ли он? Есть ли знамение?
Ардон опустил взгляд. Эта пауза была красноречивее любых слов. Он медленно, с болью в каждом движении, покачал головой.
— Ничего, Ваше Величество. Ни до нападения, ни после. Мы наблюдали за всем. За рождаемостью, за заключением браков, за чувствами людей. Никаких изменений. Ни одной искры. Боги молчат.
Тишина, повисшая в покоях, была тяжелее свинцовых плит. Ричард откинулся на подушки, уставившись в балдахин. Он предложил все. Свою боль. Свою душу. Свою жизнь. И получил взамен ничего. Пустоту. Горькое, унизительное ничто. Он прошел через ад и вышел из него с пустыми руками.
— Лорвин? — спросил он наконец, голос его был плоским, лишенным эмоций.
— Бесследно исчез, — ответил Ардон. — Каэллан обыскал все королевство. Изабелла в темнице. Но она молчит, как камень.
Ричард кивнул. Казалось, даже эта новость не могла пробить броню апатии, сковавшую его.
Так начались недели мучительного восстановления. Физически Ричард креп с каждым днем. Он снова начал есть, ходить, заниматься с оруженосцем. Но внутри он был пуст. Он выполнял обязанности короля механически, его взгляд оставался отсутствующим, а решения — лишенными прежней огненной уверенности. Он был тенью, надевшей корону.
Прошел еще один месяц. Потом второй. Наступила поздняя осень, за ней зима. Ветра завывали в башнях замка, словно оплакивая его павшего властелина. Надежда, некогда горевшая так ярко, окончательно угасла, оставив после себя лишь пепел смирения перед неминуемым концом.
И вот, в одну из таких бурных, беспросветных ночей, когда Ричард ворочался в постели, пытаясь заглушить вином тягостные мысли, дверь в его покои с грохотом распахнулась. На пороге, без стука и предупреждения, стоял Ардон. Его лицо было бледным, но не от страха, а от изумления. В руке он сжимал свой посох, и тот вибрировал, издавая низкое, тревожное гудение.
— Ваше Величество! — его голос перекрыл вой ветра. — Магия... Магия сходит с ума!
Ричард, мгновенно отрезвев, вскочил с кровати.
— Что? Где?
— В небе! К северу от столицы! Смотрите!
Они бросились к большому витражному окну, выходившему на север. И Ричард увидел. Ночное небо, обычно усыпанное звездами, было искажено. Над дальним лесом клубилось, переливаясь ядовито-зелеными и лиловыми сполохами, светящееся марево. Оно пульсировало, как гигантское сердце, и от него исходила осязаемая волна энергии, от которой звенело в ушах и слезились глаза.
— Что это? — прошептал король.
— Не знаю! — отозвался Ардон. — Ничего подобного ни в одном манускрипте нет! Это как рана на теле самого мира!
В этот момент над замком, с легким шелестом, вспыхнул гигантский полупрозрачный купол золотистого света — защитный барьер, возведенный придворными магами. По всему городу забили тревожные колокола. Послышался грохот — это королевская армия, ведомая Каэлланом, уже выдвигалась к месту аномалии.
Не раздумывая, Ричард набросил поверх ночной рубашки плащ и схватил свой меч, висевший на стене.
— Коня! — бросил он оруженосцу, уже выбегая из покоев. Апатия, терзавшая его неделями, испарилась, сожженная адреналином и долгом. Что бы это ни было — угроза или знамение, — он должен был быть там.
Он скакал во главе своего отряда по темным улицам столицы, на ходу надевая доспехи. Воздух трещал от магии, барьер над головой мерцал, отражая безумные всполохи с севера. Они выехали за городские стены и помчались по замерзшей дороге. Впереди, над лесом, марево пылало уже ослепительно белым светом, будто вот-вот должно было родиться второе солнце.
И оно родилось.
С грохотом, от которого задрожала земля, небо разорвалось. Ярчайшая, слепящая вспышка, белее самого чистого снега, разрезала ночь. На мгновение показалось, что открылась сама бездна, и из нее на землю, с оглушительным ревом, падала какая-то громада. Непонятная, темная, огромная.
Маги, стоявшие на окраине поля, взметнули руки. Золотистый барьер под куполом сгустился, превратившись в упругую, сияющую подушку прямо на траектории падения.
Удар был чудовищным. Даже смягченный чарами, он выбил из магов дух, а некоторых отшвырнул назад, как тряпичных кукол. Громада, задержанная на мгновение, с громом, от которого заложило уши, все же рухнула на землю. Послышался оглушительный треск ломающегося металла и стекла, и она разорвалась на несколько огромных, дымящихся частей, разбросанных по опушке леса.
Тишина, наступившая после падения, была оглушительной. Только шипение раскаленного металла и треск горящих деревьев нарушали ее. Король, маг и солдаты замерли, в ужасе и благоговении глядя на дымящиеся обломки небесного пришельца, лежащие перед ними в мертвом лесу.
Глава 3
Монотонный, убаюкивающий гул двигателей A-320 был единственным звуком, царившим в приглушенном свете салона бизнес-класса. За иллюминаторами, в которые Мария смотрела невидящим взглядом, простиралась безмятежная, бескрайняя пелена ночи и упругих, похожих на гигантские клубы ваты облаков, сквозь которую лишь угадывалось холодное, отстраненное мерцание одиноких звезд. Казалось, сама Вселенная пребывала в состоянии глубочайшего покоя, равнодушная к мелким человеческим тревогам, запертым в металлической трубе на высоте десяти километров. Мария сидела у прохода, ее пальцы с нервной, почти неосознанной регулярностью сжимали и разжимали прохладную кожаную обивку подлокотников. Варя, устроившаяся у окна, давно отложила глянцевый журнал о райских курортах и наблюдала за подругой с нарастающим, щемящим беспокойством.
— Ну что ты как на иголках? — наконец не выдержала она, ее голос, обычно такой звонкий и жизнерадостный, сейчас звучал приглушенно, пытаясь мягко пробиться сквозь броню Машиного напряжения. — Отпуск же начался, в конце концов. Самолет в воздухе, багаж сдан, таможня позади. Впереди только море, солнце, коктейли с этими смешными зонтиками… А ты будто на планерку к самому лютому и беспощадному боссу собралась. Расслабься, наконец, Маш. Выдохни.
Мария медленно перевела на нее взгляд, ее серо-зеленые глаза, обычно такие четкие, собранные и пронзительные, сейчас были подернуты дымкой глубокой, невысказанной усталости. Она вздохнула, откинув голову на жесткий, неудобный подголовник.
— Прости, Варь. Не обращай внимания. Просто… Всё пошло наперекосяк еще до того, как мы сели в этот самолет. Совсем не по плану. Лажовый такой старт.
— Имеешь в виду нашу разрозненную компанию? Ингу, Дашу и остальных? — уточнила Варя, наклоняясь ближе через свободное сиденье между ними. Ее лицо выражало искреннее участие. — Да, я понимаю. Жуткое, просто мистическое стечение обстоятельств. Но мы-то с тобой долетели. Мы здесь, в этой железной птице, на полпути к солнцу. И у нас на руках есть эти самые горящие, почти дармовые путевки, которые нельзя просто так взять и пропустить. Мы просто обязаны отдохнуть и потусить за весь наш несостоявшийся девичник. За всех.
— Не только они, — тихо, почти шепотом, проронила Мария, словно боясь, что ее услышат другие пассажиры. Она закрыла глаза, собираясь с силами для трудного, стыдного признания. — Артем… Мы расстались. Прямо перед самым вылетом. Буквально за несколько часов.
Варя выдохнула, ее выразительное, живое лицо смягчилось, наполнилось теплотой и сочувствием.
— Вот оно что. Корень всех зол и источник этой каменной маски на твоем лице. И ты ничего не сказала… Маш, я же твоя подруга! Мы дружим с самой школы, мы прошли через все эти дурацкие мальчиков, сессии, первые работы! Почему молчала, носила это в себе, как какую-то тайную болезнь?
— Не хотела портить никому настроение, — Мария пожала плечами, стараясь казаться небрежной и равнодушной, но в ее голосе проскальзывала та самая, тщательно скрываемая, зажатая обида, которую она не позволила себе выплеснуть даже в момент того жуткого разговора. — Он устроил настоящую истерику. Кричал, что я робот, запрограммированный на выполнение задач, что живу по расписанию, как поезд по рельсам, и что в моих безупречных, выверенных до минуты планах для него, живого, настоящего человека, нет и никогда не было места. Что он для меня — просто удобный аксессуар, встроенный в расписание.
— Ну и дурак! Законченный, самовлюбленный эгоист! — отрезала Варя, сжимая ее холодную, неподвижную руку в своей теплой, живой ладони. — Он просто не дорос до такой женщины, как ты. Ты не робот, ты… высокоорганизованная, блестяще эффективная личность! И в этом твоя суперсила, твой дар. Он этого не понял, не разглядел и не оценил — что ж, его потеря. Огромная. Мы найдем тебе кого-нибудь на курорте. Какого-нибудь загорелого серфера, который понятия не имеет о том, что такое ежедневник.
— А что, если он прав? — вдруг вырвалось у Марии, и она сама удивилась этой внезапной, болезненной уязвимости, этому сомнению, подкравшемуся из самых потаенных уголков души. Она открыла глаза и уставилась на белый потолок, усеянный точечными светильниками, похожими на далекие, безразличные звезды. — Что если весь мой этот план, все эти списки, графики, таблицы Excel… это просто высоченная, крепкая стена, которую я годами выстраивала вокруг себя, чтобы не видеть, не чувствовать, что за ней на самом деле ничего нет? Одна большая, зияющая пустота? И я просто боюсь в этом признаться?
Их глубокий, исповедальный разговор, этот редкий момент откровенности в загерметизированном пространстве, был резко и грубо прерван самой реальностью. Сначала просто замигал свет над их головами — стандартный, никого особенно не тревожащий значок «Пристегните ремни». Мария и Варя, действуя на автомате, потянулись за ремнями, щелкнули замками с привычным, отработанным движением. Обычное дело в долгом ночном перелете над океаном.
Но почти сразу же, прежде чем они успели обменяться хоть словом, к их ряду быстрыми, решительными шагами подошла стюардесса. Ее улыбка была вышколенной, профессиональной, отточенной до автоматизма, но в уголках ее глаз, в легкой напряженности вокруг рта, читалось нечто большее — легкое, едва уловимое, но безошибочно считываемое подсознанием напряжение.
— Прошу вас, девочки, пристегнитесь, пожалуйста, потуже, –– она остановилась у соседнего кресла, обращаясь к сидящим там пассажирам. –– До щелчка. И, будьте добры, приготовьте кислородные маски, — ее голос был ровным, но в нем проскальзывала стальная нить приказа. — Они находятся прямо над вами, в панели. Просто на всякий случай, по инструкции. Ничего серьезного, просто впереди ожидается небольшая зона турбулентности. — И, уже отходя к следующему ряду и бросая на них быстрый, оценивающий взгляд, она добавила, скорее себе под нос, но все ее расслышали: — Немного более сильная, чем мы изначально предполагали по данным метеоцентра.
«Небольшая зона турбулентности» никогда и ни при каких обстоятельствах не требовала приготовления кислородных масок. Это знали все, кто летал больше двух раз. Мария и Варя переглянулись. В широких, обычно таких беззаботных глазах Вари вспыхнула искорка настоящего, животного, примитивного страха, которую она тут же попыталась погасить натянутой, кривой улыбкой.
— Ничего страшного, — сказала она слишком бодрым, слишком громким тоном, больше убеждая себя, чем подругу. — Щас нас немного потрясет, похватаемся за соседей, пошутим про «американские горки» и «бесплатный аттракцион», и все. Обычное дело. Бывало и хуже.
Мария, наоборот, почувствовала странное, почти неестественное спокойствие, похожее на душевный паралич. Ее внутренний планировщик, тот самый неумолчный фон ее сознания, что всегда что-то рассчитывал, составлял списки, оценивал риски, наконец-то смолк. Полностью. Опустошенно. Не было сценария на этот случай. Не было плана действий «Б», «В» или «Г». Не было контрольных списков, куда можно было бы поставить галочку. Оставалось только одно — ждать. Быть пассивным, беспомощным объектом в руках стихийных сил, которые она не могла ни просчитать, ни предугадать, ни контролировать. Это было одновременно и ужасающе, и освобождающе.
Они послушно, как автоматы, достали из ниш эти желтые, резиновые, уродливые кислородные маски, держа их теперь на коленях, как нелепые, но от этого не менее угрожающие игрушки, обещающие лишь несколько минут отсрочки. Салон вокруг них затих, погрузился в гнетущее, звенящее ожидание. Было слышно, как кто-то нервно, истерично смеется, заглушая собственный страх, а ребенок через несколько рядов спросил маму тонким, пронзительным, испуганным голоском: «Мама, а мы что, упадем? Мы сейчас разобьемся?»
И тогда самолет тряхнуло.
Это был не просто толчок, не привычное, почти убаюкивающее покачивание на струях воздуха. Это было грубое, яростное, физическое насилие. Ощущение, будто гигантская, невидимая и беспощадная рука схватила стотонную махину лайнера и отчаянно, с немой яростью, встряхнула его, как ребенок в припадке бессильного гнева трясет игрушечную машинку, пытаясь сломать ее. Мария и Варя резко, с силой, больно ударились о жесткие спинки своих кресел. Над головой с сухим, тревожащим душу, серийным треском один за другим, как костяшки домино, открылись багажные полки, и на центральный проход, на пустые сиденья, на головы и плечи пассажиров посыпалась ручная кладь — чемоданы, дорогие рюкзаки, пледы авиакомпании, подушки. Где-то в хвосте, ближе к кухне, раздался оглушительный, металлический грохот, звон разбитой посуды и треск пластика — это упала и, не закрепленная должным образом, покатилась, сметая все на своем пути, тяжелая стюардессная тележка.
Кто-то вскрикнул от неожиданности и внезапной боли, ударившись локтем о стенку. Потом еще один, чей-то женский голос взвизгнул. И вот уже весь салон, мгновение назад такой тихий, сонный и безопасный, наполнился гулом нарастающей, живой, почти осязаемой паники. Завыли, замигали красные сигналы о непристегнутых ремнях, сливаясь с испуганным плачем детей, сдавленными, отборными ругательствами мужчин и отрывистыми, пытающимися перекричать нарастающий гам, но уже срывающимися на фальцет командами стюардесс, которые сами едва держались на ногах, цепляясь за спинки кресел, их профессиональные улыбки сменились масками ужаса.
— Сядьте! Пристегнитесь! Маски! Надевайте маски! Немедленно! Быстрее! — кричала одна из них, ее голос был тонким и пронзительным. Лицо ее, обычно миловидное, было бледным, как бумага.
Самолет снова, с душераздирающим, провальным ощущением невесомости, рухнул в глубокую, бездонную воздушную яму. Чувство падения, когда внутренности уходят в пятки, а сердце замирает в горле, заставило Марию с такой силой вцепиться в подлокотники, что ее костяшки побелели, а ногти впились в кожу. Рядом Варя, бледная как полотно, с дрожащими, непослушными, ватными пальцами, судорожно пыталась надеть противную, пахнущую резиной и чужим потом маску на свое лицо.
— Дыши, Варь, просто дыши, спокойно, глубоко, — сказала Мария своим самым твердым, «офисным», командным голосом, тем самым, которым она усмиряла разбушевавшихся на совещании менеджеров, сама уже натягивая маску на голову. Резиновый, химический запах показался ей удушающим, но она заставила себя сделать глубокий, ровный, осмысленный вдох, чувствуя, как прохладный кислород обжигает легкие.
За иллюминатором, в который впивалась Варя, не было видно ничего, кроме хаотичного, бешеного мелькания клочьями черного, беззвездного неба и срываемых с крыла вихрей облаков, похожих на клочья грязной ваты. Казалось, они попали в гигантскую, неистовую мясорубку, созданную самой природой, в самый эпицентр стихии, вышедшей из-под контроля.
И тут, как последний, заключительный аккорд этого нарастающего, сюрреалистического кошмара, свет в салоне погас. Полностью. Абсолютно. Без предупреждения. Только слабая, зловещая, тусклая аварийная подсветка у самого пола, похожая на светлячков в пещере, тусклыми огоньками очерчивала центральный проход, похожий теперь на дорогу в самый настоящий ад. Вопли паники стали громче, отчаяннее, начали переходить в чистую, неконтролируемую, истеричную мольбу. Люди кричали, плакали, кто-то читал молитву, кто-то звал на помощь маму, словно маленький ребенок.
— Господи, мы умрем! Мы все умрем! Я не хочу умирать! Выпустите меня отсюда! — закричал перекошенный от ужаса, сорванный мужской голос сзади, и в его крике было что-то окончательное, что-то, что перевернуло страх всех остальных на новую, смертоносную грань.
Мария почувствовала, как холодная, тяжелая, свинцовая волна страха подкатила к самому горлу, сжимая его, не давая дышать даже через маску. Она посмотрела на Варю, которая закрыла глаза, беззвучно шепча что-то, вероятно, молитву или просто последние слова прощания с этим миром. Она посмотрела на свою собственную руку, все еще мертвой, обессиленной хваткой сжимающую подлокотник. Бесполезный, глупый, отчаянный и в высшей степени комичный жест контроля в ситуации, где никакого контроля не осталось и в помине. Ее план, ее расписание, ее идеальный мир — все это было смешно и нелепо перед лицом этого абсолютного, вселенского хаоса.
И в этот момент тотального краха всех ее систем, когда ее идеальный, выстроенный по линейке мир рухнул окончательно и бесповоротно, в ее голове, словно обрывки прокручивающейся на большой скорости, порванной кинопленки, пронеслись последние события, сложившись в зловещий пазл: скандал с Артемом, украденные в аэропорту документы Даши, странная авария Крис и Оли, невылет Инги из-за внезапной работы… Цепь случайностей? Нелепое, статистически маловероятное стечение обстоятельств? Или что-то иное? Что-то необъяснимое, что вело их, как по невидимым рельсам, к этой конкретной точке в небе, в эту конкретную, роковую секунду?
Самолет содрогнулся от нового, еще более мощного, словно заключительного, финального удара судьбы. На этот раз раздался оглушительный, скрежещущий, рвущий душу металлический вопль, будто огромный кусок обшивки, часть стабилизатора или даже крыла оторвалась от корпуса под чудовищной нагрузкой. Лайнер, издав пронзительный, протяжный стон натуженного, рвущегося металла, резко, почти вертикально клюнул носом вниз, и в салон, сквозь рев работающих на износ, воющих двигателей, оглушительные крики людей и вой встречного ветра, ворвался новый, леденящий кровь, никогда ранее не слышанный звук — нарастающий, пронзительный, всезаполняющий свист. Свист разгерметизации салона. Воздух с чудовищной силой начал вырываться наружу через невидимую брешь. Давление упало мгновенно, уши заложило так, что казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Из-под кресел, как по какой-то зловещей, автоматической команде, выпали те самые кислородные маски, сотни желтых резиновых личин, болтаясь на своих пластиковых шлангах, как гирлянды ядовитых, инопланетных плодов, предлагающих последний, короткий, обреченный глоток жизни в разреженном, уходящем воздухе.
Глава 4
Сознание возвращалось к Маше не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного, черного омута. Сначала не было ничто — ни звуков, ни ощущений, только всепоглощающая, плотная тьма. Потом в этой тьме зародилась боль. Она была не локализованной, а разлитой по всему телу, будто ее все тело кто-то методично избил тупым тяжелым предметом. Каждый мускул, каждая кость отзывались глухим, ноющим стоном.
Она попыталась пошевелиться, и боль пронзила ее с новой, ослепляющей силой, заставив сдавленно простонать. Маша лежала ничком, ее лицо уткнулось во что-то холодное, мокрое и невероятно мягкое. Снег. Глубокий, обжигающе холодный снег. Его мельчайшие кристаллы прилипли к ее щекам, ресницам, губам. Она лежала в сугробе, и снизу, сквозь тонкую ткань джинсов и куртки, ее начинал пронизывать до костей леденящий холод земли.
Следующим к ней вернулся слух. Вернее, не слух, а его полная противоположность — оглушительная, давящая тишина, звонкая, как удар по натянутой струне. Ее уши были плотно заложены, словно ватой, и сквозь эту вату пробивался лишь далекий, монотонный, высокочастотный писк, похожий на звук вышедшего из строя усилителя. Она попыталась сглотнуть, чтобы прочистить уши, и снова ощутила резкую, колющую боль в грудной клетке. «Ребра… — пронеслось в голове со странной, отстраненной ясностью. –– Ушиблены, может, треснули. Но, кажется, не сломаны. Дышать могу». Этот автоматический, почти клинический анализ был единственным, что удерживало ее от полномасштабной истерики.
С невероятным усилием, опираясь на локти, которые тоже горели огнем, Мария медленно, сантиметр за сантиметром, приподняла верхнюю часть туловища и оторвала лицо от снега. Ее взгляд, затуманенный болью и дезориентацией, медленно фокусировался.
То, что она увидела, не укладывалось в рамки не только ее опыта, но и самого буйного воображения. Она лежала на краю какой-то огромной, открытой местности, поляны или вырубки, уходящей в непроглядную, черную стену леса. Но эта поляна не была пустой. Она была усеяна обломками. Не просто осколками, а гигантскими, искореженными, разорванными частями того, что еще недавно было современным авиалайнером.
Вот неподалеку, словно гигантская консервная банка, вскрытая взрывом, лежал кусок фюзеляжа с рядами пустых, искореженных кресел, из которых, как внутренности, свисали пучки разноцветных проводов. Дальше — смятая, почти в гармошку, хвостовая часть с уныло торчащим обломком киля. Повсюду валялись личные вещи пассажиров: яркие чемоданы, зияющие пустотой, разорванные рюкзаки, из которых ветер, ледяной и пронизывающий, вырывал и разбрасывал по снегу куски одежды — майки, платья, детские плюшевые игрушки. Все это было припорошено тонким слоем свежего, почти белого снега, который странно контрастировал с чернотой гари и почерневшего металла.
