Развод в 40! Новая жизнь бывшей жены дракона

Но тут Джимми соскочил с козел и раскрыл дверцу.

Я глубоко вдохнула — последний глоток воздуха перед встречей с родителями и… приговором, которого я так боялась.

Я вышла из кареты, прижимая сумку к боку.

— Здравствуй, мама, — проговорила, подняв голову.

Лицо матери тут же засияло. В глазах вспыхнула радость.

— Алисия! Вот это неожиданность! — сказала она, пойдя навстречу.

Мы тепло обнялись.

— Ты как-то похудела, доченька. Ты не заболела?

— Нет, мама, всё в порядке, — проговорила я и, чуть отстранившись, кивнула на тёмные окна особняка: — Мама… А чем сейчас занят папа?

Сердце лихорадочно колотилось о рёбра. Голос дрожал. Губы пересохли.

— Он на охоте, Лисси. Должен приехать вечером. Что случилось, дочка?

— Гарольд меня оставил, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но в самом конце короткой фразы появилась хрипотца и к горлу подкатил ком.

Я думала, что произнести это не сложно, но, оказалось, сказать вслух о разрыве было тяжело.

Мать приоткрыла рот и застыла в оцепенении.

— Новость — за гранью, я знаю, — проговорила я. Голос уже выправился после первоначального срыва. Откуда-то появились силы, и меня понесло: — Я и сама не могу до конца поверить, но это уже свершившийся факт — меня отправили в монастырь, мама. А я, вопреки воле Гарольда, рванула сюда просить у папы покровительства.

— Демонова преисподняя… отец сойдёт с ума, — процедила мама, качая головой. — Пойдём в дом, Алисия, расскажешь, как это случилось.

Взяв меня за руку, как маленькую девочку, мама повела меня в кухню, откуда доносились вкусные запахи жаркого и яблочного пирога. В животе призывно заурчало — за три дня пути я почти не ела от нервов. А мама готовила сама, кухарки в доме родителей никогда не было, и готовила божественно вкусно.

Пока шли, взгляд невольно зацепился за обстановку. Мебель в гостиной стояла старая и потёртая. И паркет хрустел под ногами — давно бы его поменять.

Но вот мы оказались в кухне, и призывно запахло обедом. Мама усадила меня за стол и расставила тарелки с закусками, горячим. И конечно, пирогом!

— Покушай, доченька, и не переживай, всё наладится! — проговорила мама.

Я рассказала матери всё, что произошло. И о стремительности, с которой Гарольд развёлся со мной, и о выборе детей… От последнего сердце кровоточило с особой силой. Я чувствовала себя совершенно ненужной, отслужившей себя вещью. Разбитым вдребезги корытом, выброшенным на свалку. Но заботливый голос мамы и её полные утешения интонации возвращали меня во времена детства, когда я была любимая, нужная, окружённая заботой — и на душе делалось тепло.

И еда была у неё невообразимо вкусная.

— Ты справишься с этим, ты у меня умница, — проговорила мама, обняв за плечи.

— Спасибо, мамочка, — прошептала я, обхватив её старые руки, поцеловала ладони. — Спасибо.

— А папу мы уговорим принять тебя, не переживай, — проговорила мама. — Конечно, он поворчит, но я думаю, что он тебя не бросит — всё же ты всегда была его любимицей из трёх дочерей.

Из открытого окна донёсся шум. Мама стремительно вскочила из-за стола и выглянула в окно.

— А вот и папа, — проговорила она напряжённым голосом.

=======

Дорогие читатели, не забудьте подписываться на автора, чтобы не пропустить новости и новинки ❤️❤️❤️
А ещё я веду телеграм-канал Зена Тирс в поиске (ссылочки ставить нельзя, к сожалению), где делюсь всяким личным, заходите, буду рада ❤️

15

Сердце подпрыгнуло к горлу.

Я отложила десертную ложечку и промокнула губы салфеткой. Разгладила складки на платье, стараясь унять бешеное сердцебиение.

— Пойдём, — проговорила мама.

И мы вышли на крыльцо.

Папа как раз спешивался с пегого рысака с длинной гривой и что-то на ходу говорил своим помощникам по поводу вещей в телеге, заехавшей во двор за ним следом.

Нас он пока не замечал.

Я облизала пересохшие от волнения губы и прикусила язык, чтобы вернуть себе контроль. Ощущала себя, словно двоечница перед самым важным экзаменом.

Папа наклонился посмотреть на копыта своего коня. А я рассматривала его мощную фигуру и удивлялась, что отец как будто совсем не постарел — вероятно дело в том, что он постоянно занят физической активностью — гибкость и осанка у него, будто у молодого мужчины. Широкий разворот плеч, рост под два метра — он всё тот же внушающий страх большущий опасный маг. Разве что волосы стали совсем белыми. Но от этого отец выглядел только грознее.

Закончив с конём и передав поводья одному из своих людей, отец двинулся к крыльцу. И, наконец, увидел нас с мамой.

Суровый взгляд впечатался в меня и чуть было не прожёг дыру.

Сердце замерло и не смело биться, а по позвоночнику пробежала предательская капелька холодного пота.

Я быстро опустила взгляд, принимая самый покорный вид. Вся моя жизнь теперь в руках отца — нельзя показаться ему дерзкой.

А он приближался.

Тяжёлые шаги загремели по ступеням. До меня долетел его запах — от отца пахло лесом, костром и прелыми листьями.

Я подняла взгляд, но отец прошагал мимо меня, словно меня тут не было. Он потянулся к матери, чмокнул её в щёку — обычное их приветствие, ещё в детстве он дарил ей этот лёгкий поцелуй с самого порога.

— Привет, Грета, — поздоровался с мамой.

— Лиам, у нас гости, — проговорила мама и показала на меня взглядом.

— Привет, папа, — произнесла я, затаив дыхание.

— Подай мне обед в кабинет, Грета. И никого ко мне не пускай, мне надо поработать, — хрипло произнёс отец и даже не повернулся в мою сторону. Даже краешком глаза не взглянул!

Сердце рухнуло вниз.

Отец скрылся в доме, а я осталась стоять на крыльце неприкаянная. Нутро просто выворачивало наизнанку.

— Я поговорю с ним, Алисия, — утешающе произнесла мама.

— Я сама, мам, — сказала я, стискивая челюсти.

Я не собиралась сдаваться, не для этого я приехала. Покорность моя осталась у той женщины, которую муж сослал в монастырь. А я не она — я другая. Та — умерла. А я буду жить. И буду жить по-другому.

Я ведь уже не та девочка, которую воспитывал отец, я взрослая женщина, жизнь прожила, роды, предательство мужа… Я должна сделать это — поговорить с отцом на равных. И должна быть твёрдой. А ещё мудрой и гибкой — то, на что не способны мужчины.

— Ты подай ему обед, мама, как он просил, — произнесла я. — А потом я к нему зайду. Пусть наш разговор будет на сытый желудок.

— Хорошо, — кивнула мать, а в глазах её разгорелись огоньки.

16

Мамочка покорно ушла в дом, а ведь под её кротостью скрывалась огненная душа. Иногда, нечасто, она показывала характер, не зря у неё за плечами имелась медаль за окончание института благородных девиц — моя мама была очень одарённой магиней. Но папа, конечно, имел огромный авторитет в семье и спорить с ним было смерти подобно. Женщина должна быть покорной — этому нас учили с детства.

Примерно час я топтала тропинки в саду и ждала, когда отец поест. В голове прокручивала слова, которые скажу ему. То, что он меня проигнорирует при встрече — не было неожиданностью. Двадцать лет игнорировал — что тут могло измениться? Ничего. Но я не собиралась просить отца меня пожалеть или заступиться перед мужем — я приехала сделать ему выгодное предложение. Деловое.

Пока гуляла, меня ни на миг не отпускало ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Я вскинула взгляд на куст, за которым, казалось, точно кто-то есть. Долго глядела пристально, рассматривая листья, ветки, рискнула приблизиться, но… лишь распугала птиц, затаившихся в траве.

Наверное, это всё нервы! Три дня я почти не спала и не ела. Внутри всё дрожало от мысли, что Гарольд вот-вот узнает, что я не появилась в монастыре, и примет меры! Нужно поторопиться.

Глубоко вздохнув, я вырулила с садовой дорожки к особняку и, поднявшись по каменным ступеням крыльца, вошла в дом.

Мама взволнованно выглянула из кухни. Я бодро кивнула ей, мол всё хорошо, и двинулась через холл к кабинету отца.

Затаила дыхание, успокаивая нервы, и решительно постучала в массивную, отполированную до блеска дверь.

— Да, Грета, можешь забрать поднос, я поел, — глухо отозвался отец. — Но мне нужно ещё поработать, не отвлекай.

Я открыла дверь и застыла на пороге.

Отец поднял голову от бумаг. Мы схлестнулись взглядами.

Он скорчил недовольное лицо и откинулся в кресле, покручивая в руке карандаш.

— Ну, и зачем ты пришла? Иди к мужу! — прошипел он, как змея.

— Я развелась, — ответила я твёрдо, закрывая за собой дверь.

— А-а. Я полагал, что так будет, — отец злорадно усмехнулся. — И что, ты плакаться ко мне пришла? Не по адресу! Иди, куда хочешь, только не ко мне! От меня ты ушла! — рявкнул он, сжимая массивные челюсти.

Но я не отреагировала на выпад отца. Затаила дыхание, скрепляя решительность, и прошла прямо к письменному столу, опустившись на стул.

Мы оказались друг напротив друга, разделённый письменным столом. Я смело взглянула в глаза родителя. А он свёл вместе густые тяжёлые брови, вперившись в меня, словно хищная птица.

— Если я уеду в монастырь, как хочет Гарольд, папа, то ты не сможешь вернуть себе приданое, — произнесла я.

Вдох. Выдох.

— Пусть оно было скупым, когда ты передавал нам землю, — продолжила я ровным тоном, — но сейчас ежегодный доход трёх ферм, расположенных на землях приданого, составляет два миллиона крон.

Мой голос звучал решительно, по-деловому строго, без единой эмоции и личной драмы.

Отец медленно приподнял седую бровь, и я поняла, что заинтересовала его. Названные цифры были действительно значительными.

— Ты не ошиблась, детка?

— Я вела бухгалтерию. Если возьмёшь надо мной покровительство, то сможешь отсудить эту землю себе, — сказала я.

Отец постучал карандашом по столу, покатал желваками, размышляя.

И наконец выдал:

— Если я возьму тебя обратно под свою опеку — у меня будут условия, Алисия. И не факт, что они тебе понравятся.

17

Папа пошёл навстречу! Пошёл! Внутри всё заликовало!

— Ну, говори, какие у тебя условия, папа? — произнесла я, стараясь не выдать чрезмерную радость. — Но имей ввиду, у меня тоже есть условия.

Отец откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

— Условия? — прыснул он

Я продолжала сидеть с ровной спиной, и ни один мускул на моём лице не дрогнул. Я была совершенно серьёзна.

— Алисия, ты даёшь! — воскликнул отец.

Он покачал головой, постучал пальцами по столу и вновь поглядел на меня.

— Вижу, что ты выросла, девочка, — проговорил он хрипло, но в голосе ещё слышались смешинки. — Какие же условия будут у тебя, слушаю? — А вот вопрос был задан совершенно серьёзно.

— Я хочу доучиться, получить диплом мага, — произнесла я.

Отец прочистил горло и окончательно отбросил смех.

— Ты не доучилась год, и потом просрала ещё двадцать, прислуживая своему обожаемому Гарольду! Как ты собираешься получать диплом?! Ты же магию запечатала?!

— Я распечатаю, — решительно произнесла я, нащупав на шее цепочку из особого металла, блокирующего магию. Я надела её добровольно, чтобы не причинить случайно вреда близким и в любой момент могу снять, когда решусь. — И быстро освоюсь с магией, если будет наставник. Ты, кстати, не хочешь на эту роль?

— Я? Нет, уволь, я на тебе крестик поставил и могильной плитой придавил, уж извини. Не верю я, что, спустя двадцать лет, ты сможешь что-то вспомнить из магии. Но, — отец отбросил карандаш и, положив на стол широкие загорелые ладони, заглянул мне в глаза. — Если хочешь попробовать, Алисия, валяй, пробуй. Я согласен. Только знай, что не получишь от меня ни кроны денег на это баловство. Хватит. Я один раз вложился, оплатил тебе образование. Ладно, а теперь слушай моё условие… — голос отца понизился и низко завибрировал, а в глубине глаз вспыхнули звериные огоньки.

Внутри всё съёжилось от такого его взгляда — опасного, жестокого. Ох, не завидовала я папиным врагам!

— Моё условие, Алисия: ты засунешь свою драконью истинность в задницу и выйдешь замуж за моего друга, он давно тебя ждёт! — прогремел отец.

Что значит, ждёт?! Что ещё за друг?!

Губы протестующе разомкнулись. Я хотела возразить, что не выйду ни за какого друга! Замуж больше ни ногой! Ни за что! Тошнит меня от мужского предательства, навсегда охоту от мужчин отбило! Тем более за папиного друга…

Что это за чушь?

Я быстро перебрала в голове всех его знакомых, которые бывали у нас на званых вечера, когда я ещё жила с родителями. Все они уже тогда были старые! Папа хочет меня совсем за старика выдать?

Ар-х!

Но я вовремя сумела удержать рот закрытым, потому как увидела, что рука отца потянулась за гербовым листом, и он начал писать… Я вытянула шею, приглядываясь, — да, это было для меня… покровительство!

Отец вывел красивым почерком нужные строки.

— Так, что мы договорились, Алисия? — рука отца застыла над бумагой, а взгляд цепко вонзился в меня. — Ты выйдешь за моего друга?

— Если сперва ты позволишь мне поехать в столицу и попробовать получить диплом, — стрельнула в отца взглядом. — Мне нужно время.

Отец нахмурился.

А у меня внутри всё съёжилось. Я сглотнула ком, подступивший к горлу.

— Девять месяцев — стандартный срок, который необходимо выждать после развода, сама понимаешь почему, — отец задумчиво постучал ладонью по столу. — Именно столько времени у тебя будет. Потом я сообщу своему другу, что ты свободна, обрадую. Не раньше — не хотелось бы его разочаровывать, если ты вдруг беременна от другого.

— Спасибо, папа! — я вскочила со стула и подошла отнять отца.

Грубые руки отца, бывшего военного, похлопали меня по спине. Сперва неуклюже, а потом мягче и, наконец, погладили.

Я была счастлива.

— Жить будешь у сестры, Алисия. И каждый день будешь отчитываться мне, что делала. Естественно, — выделил он голосом, — никаких мужчин. И содержание твоё будет минимальным — только на пропитание. Если мне что-то не понравится, взбрыкнёшь или откажешься идти за моего друга — я отзову покровительство, и ты поедешь в монастырь, куда отправил тебя твой муженёк.

Разговор снова вернулся в печальное русло.

— Я поняла, — кивнула я, возвращаясь на место.

Отец подписал бумагу, шмякнул печать и пульнул мне по гладкой поверхности стола.

— Лови.

Я взяла в руки лист и прочитала — да, всё хорошо, теперь отец — мой покровитель. Можно вздохнуть свободно, если бы не его условие о замужестве. Но эту проблему мы будем решать потом, а сейчас…

Сейчас напряжение, державшее меня всё это время, наконец отхлынуло, оставляя за собой опустошение. Я очень устала сражаться. Последние дни — не жила, выживала.

— И ещё. Всё, что дал тебе Гарольд — немедленно сожги, — сказал отец. — Ничего его в моём доме быть не должно! И запомни, Алисия, если ты вернёшься к нему после того, как я принял тебя, знай, — я тебя убью.

— Я не вернусь. Но я тебя поняла, — ответила я.

От леденящего голоса отца по спине разбегались колючие мурашки. Он не шутил.

Я поднялась, чтобы уйти.

— Постой, Алисия, — окликнул отец. — Сядь. Теперь поговорим о главном. О землях приданого.

Я вернулась за стол, села и сложила руки замком на коленях. Конечно, как я могла забыть о главном-то. Папе нужны земли, ради них он согласился.

Отец продолжил:

— Я поручу своим законникам составить иск в суд и потребовать у Гарольда Фиста вернуть приданое. А ты расскажи мне всё о финансовом положении твоего бывшего мужа, — отец потянулся ко мне через стол, а голос зазвучал заговорщицки. — Я хочу знать всё об уходе от налогов, незаконных сделках — всё, что ты знаешь, Алисия. Я обберу его до нитки и уничтожу.

18

Я вышла из кабинета отца, выжатая, как лимон. Умеет же папа высасывать все соки! Хватка у отца деловая, дотошный до мозга костей, когда разговор идёт о деньгах. Я не ошиблась, он очень хотел денег.

Разговор о бизнесе вышел тяжёлым и долгим, но помог отвлечься от казавшейся безумной мысли о новом замужестве, которое планировал для меня отец.

Ужас, как я могла на такое согласиться?!

Я шла по коридору в сторону нашей бывшей с сёстрами спальни, собиралась умыться и переодеться, а в ушах клокотала кровь. Выйти из подчинения одного мужчины, своего мужа, чтобы попасть в подчинение к другому — новому мужу, которого приготовил для меня отец? Пф! Я не пойду за его друга! Боже, я даже не представляю, кто это может быть — может, стоило спросить? Нет, мне это даже не интересно! Наверняка это какой-нибудь старик, бр-р-р. Я не помню ни одного его друга, который бы хоть сколько-то мне нравился. Да и после Гарольда я даже мыслить о другом не могла! Нет, у меня теперь только один выход — выгрызть диплом, а с ним и право быть самостоятельной. И нужно успеть за девять месяцев. А там будет совершенно другой разговор с отцом. На равных.

Я собиралась уехать в столицу этим же вечером — не откладывая — бумаги о покровительстве отца у меня теперь есть — и никто в монастырь меня теперь не засунет. А вот денег на учёбу — нужно придумать, где достать. И ком в горле вырастал от мысли, что я ободрана до нитки, из знатной леди превратилась в голодранку, вынужденную просить подачки. После двадцати лет брака у меня ничего нет: ни имущества, ни денег, ни мужа, ни детей. И молодости тоже нет — а раньше это и не ценилось вовсе, а теперь понимаешь, насколько важный ресурс молодость. Будущее. Жизнь, которая кажется вся ещё впереди. Сердце облилось горячей кровью от осознания, что ещё недавно у меня всё было хорошо, было у меня и будущее, и жизнь, а теперь… Каждый шаг по коридору давался с трудом, и казалось земля прямо под ногами осыпается. Как же страшно шагать вперёд!

Но я смогу. Я должна. Назло всем должна.

У меня есть драгоценности — продам, для начала хватит, главное, чтобы приняли обратно в академию. Ректор, лорд Танжер, интересно всё ещё занимает пост? Он так горячо не хотел меня отпускать. Может быть, согласится принять обратно?

Войдя в нашу с сёстрами спальню, я обнаружила идеальный порядок. Три кровати стояли рядом вдоль стены, разделённые тумбами. На окнах висели розовые шторы с цветами. На полках сидели куклы и медвежата. Я взяла куколку в голубом платье — и на меня хлынули воспоминания о раннем детстве, о том, как мы играли с сёстрами: Амандой и Мелани, тогда мы ещё жили тут все вместе. Это потом, в четырнадцать, меня отправили в институт благородных девиц в столицу, как очень одарённую девочку. А сёстры обладали посредственной магией и обучались дома — и я им безумно завидовала!

На полке было много игрушек, которых я раньше не видела — даже целые кукольные дома с магической подсветкой — да, сестрёнок, очевидно, баловали, когда я вышла замуж и навсегда покинула отчий дом. Может, семья так пыталась заглушить тоску по мне?

Я мысленно улыбнулась, переходя взглядом к полке с портретами. Мы тут были втроём, обнимались на фоне старого дерева в саду. Я провела пальцем по своей тонкой фигуре — примерно через год после написания этого портрета я вышла замуж и уехала. Аманда была такая же, как я, тонкая белокурая девочка. Через пять лет после меня тоже вышла замуж за графа и уехала к нему в имение в соседнюю провинцию, а Мелани, наша самая младшая сестрёнка — она была рыженькая — ещё десять лет жила с родителями, а потом тоже вышла замуж — за офицера и уехала сперва к самым границам страны, а недавно мужа перевели в столицу, и он был у неё уже полковник. У обеих сестёр родилось по двое детей: у Аманды два мальчика, а у Мелани две девочки. Мы с сёстрами постоянно писали друг другу длинные письма, но видеться — не виделись, Гарольд ни за что на свете не готов был отпустить меня одну в путешествие, а сам для поездки к сестрам жены считал себя слишком занятым. У сестёр мужья были примерно такие же в этом плане, но это понятно — важные люди.

А мне нужно было сменить одежду, и я открыла шкаф. А там…

19

Прошу прощения за задержку проды! Только что увидела что она висит в черновиках, и не опубликовалась по таймеру в 9 утра! Очень странно! Но главное, что мы продолжаем нашу историю!

Шкаф был забит девичьими платьями моей младшей сестры Мелани. Что бы вы понимали, она была у нас изысканная модница, и пусть мама утверждала, что любимицей папы была я, отец баловал младшую сестрёнку таки-и-и-ими нарядами, какие нам с Амандой даже не снились!

Я провела ладонью по ярко-красным, оранжевым, лазурно-синим тканям, но всё это было, конечно, для молодых. Но тут я увидела кое-что. Мягкое бежевое платье. Строгое, по фигуре. Не вычурное, но элегантное. Возможно, даже именно его я видела на страницах модного журнала с заголовком “Классика на все времена”. Скорее всего да, именно его. Мелани всегда следила за модой и часто покупала наряды просто, чтобы у неё было.

И я стала сдирать с себя старое платье, словно отмершую шкуру: широкие рукава, бесформенный подол — раньше эта одежда казалась мне хорошей, подходящей для почтенной леди, Гарольд одобрял такие наряды, а теперь всё это — труха! Саван погребальный, в который я сама себя завернула!

Всё. Теперь старая жизнь осталась в прошлом, и от меня прежней больше ничего нет. Как потребовал отец — я собрала всю свою прежнюю одежду и затолкала в камин.

Поджечь! Чем поджечь огонь?!

Я потянулась к зажигалке с огненным камнем-артефактом, если провести по нему пальцем, он вспыхивал. Но я же сама огненная магиня! Я откинула зажигалку в сторону, взялась за шею и рванула цепочку, которая блокировала мою силу.

По телу прокатилась волна жара. Щёки запылали, а в пальцах появилось давно забытое покалывание.

Я направила руку к камину и призвала силу. Я не обращалась к своей магии двадцать лет! Я всё забыла! Огонь жаркими языками лизал нутро, но никак не удавалось его подчинить и направить наружу, родить хоть искорку!

По вискам побежали капельки пота от усердия. В глазах — темнота.

Я должна! Иначе никак!

И через боль, через пелену слёз, затуманивших взор, на ладони вспыхнул долгожданный огонёк. Ненадолго — всего на две секунды! Но мне хватило, чтобы подпалить одежду в камине.

Огонь разошёлся, поедая ткань. Я подложила полено, затем ещё одно — жар пошёл горячий, злой, и как будто исцеляющий.

Я быстро ополоснулась и нарядилась в бежевое платье сестры — и наряд, на удивление, сел идеально.

А на туалетном столике нашлись коробочки с косметикой. Безумие какое-то, я никогда не пользовалась ни краской для бровей, ни губной помадой, а у Мелани тут было полно всего — такого, что я видела раньше только в журналах.

А почему бы и нет?

И я подвела глаза, подкрасила губы, поводила румянами по щекам. Не ярко. А так, чтобы убрать болезненную бледность и вековую усталость.

Волосы я помыла и расчесала, оставив струиться по плечам. Незамужние носили волосы распущенными — и для меня теперь это было так необычно. И даже ранняя седина, которая сделала мои светлые волосы почти платиновыми, теперь казалась вовсе не недостатком, а приятным изыском, словно я была избранная, особенная.

Красивая! И модная!

С улыбкой на лице, я спустилась в гостиную, сжимая в руке сумку. Она всё ещё была тощая. В ней лежали драгоценности, отцовская бумага и сменное бельё, взятое из шкафа сестры.

Мы прощались с мамой и папой на крыльце.

— Дочь, может, лучше утром поедешь? Останься хотя бы на ужин! — умоляла мама.

— Прости, мамуль, не хочу больше терять ни минуты своей жизни. Поеду, — ответила я, крепко обнимая и целуя мамочку.

А отец протянул небольшой плоский кристалл на цепочке. О, переговорный артефакт — ужасно дорогая штука.