Мартовский свет

Забирай, сказал он, медленно убирая свою руку. Я сегодня уже ел углеводы. Угроблю фигуру, декан отчислит за несоответствие ГОСТам.

Она удивленно моргнула. Никто никогда не уступал ей последнюю колбасу.

У нас сессия, зачем-то сказала она, пряча пылающее лицо за прядью волос. Мне нужны жиры для работы мозга.

Тогда бери две, серьезно кивнул он. Одна пойдет на серое вещество, вторая на обогрев конечностей. У тебя нос синий.

Они просидели остаток вечера на широком подоконнике лестничной клетки, передавая друг другу бутылку полусладкого шампанского, которое отчаянно пенилось и било в нос. За окном валил настоящий русский снег тяжелый, крупный, заметающий следы. Они говорили обо всем и ни о чем. О том, что Витгенштейн ошибался насчет границ языка. О том, что панели новых домов похожи на гробы для великанов. О том, что если смешать водку с «Юпи», получится идеальный индикатор кислотности желудка.

У них совпадал угол зрения на мир. Там, где другие видели грязь, бетон и безнадегу нулевых, они видели геометрию. Красоту линий. Абсурдную поэзию панельных девятиэтажек.

Самый смешной анекдот той ночи родился сам собой. Когда пьяный Миша-Бармалей попытался прочитать стихи собственного сочинения про экзистенциальный ужас таракана, Марк наклонился к самому уху Анны:

Если мы выживем, прошептал он, едва сдерживая смех, обещай мне одно. Никогда не рожать детей с фамилией Бармалей. Генофонд страны этого не выдержит.

Она фыркнула шампанским ему на куртку. И влюбилась окончательно. Потому что он увидел то же самое чудовищное убожество ситуации, что и она, но смог превратить его в броню.

Настоящее. Суббота. Спальня.

Марк открыл глаза. Часы показывали три сорок ночи. Зеленые цифры резали сетчатку.

Анекдот про Бармалея больше не казался смешным. Сейчас фамилия их сына была просто Иванов. Обычная, серая, функциональная. Как тот самый смеситель в ванной.

Он бесшумно сел на кровати. Оглянулся на Анну. Во сне она подтянула колени к груди, став похожей на ту самую девочку с бутербродами и синим носом. Но синевы носа сейчас не было была бледность переутомленного человека. Морщинка между бровей снова залегла глубоким рвом. Ей снилось что-то тревожное. Наверное, восьмиклассник Соколов, читающий Камю перед лицом материнского разочарования.

Марк встал и вышел на кухню. Достал из холодильника пакет кефира. Налил в чашку. Сел за стол, включив тусклую подсветку вытяжки. Желтый свет выхватывал из темноты столешницу.

Раньше их разговоры строились на полутонах и внутренних кодах. Их язык был шифром, понятным только им двоим.

«Опять пошел дождь» означало «мне страшно смотреть в будущее».

«Эта песня дурацкая» означало «обними меня так крепко, чтобы кости хрустнули».

«Ты купил не те макароны» означало «я устала принимать решения, сделай хоть что-нибудь сам».

Теперь протокол связи изменился. Файл словаря потерялся при обновлении системы.

Он вспомнил вчерашний день. Воскресный список покупок, приколотый магнитом к холодильнику. Твердый почерк Анны, экономящий место на бумаге:

Молоко 3.2% 2 шт.

Хлеб цельнозерн. (ТОЛЬКО Бородинский!)

Капли в нос (мои)

Прокладки ночные (крылышки!!)

Средство для труб (воняет в ванне)

Позвонить в ЖЭК (СРОЧНО!!!!)

Картошка

Марк провел пальцем по строчке «Картошка». На полях листа, рядом с восклицательными знаками у прокладок, виднелся отпечаток её большого пальца смазанный кружок муки или сахара. Маленький биометрический след её присутствия.

Когда шутки про Бармалеев превратились в пункты шесть и семь? В какой точно вторник любовь перестала быть глаголом и стала существительным среднего рода «бытовуха»?

Архитектура их брака оказалась безупречной с точки зрения сопромата. Стены стояли, крыша не текла (почти), перекрытия держали нагрузку. Но архитектор забыл спроектировать вентиляцию. Воздух внутри застоялся. Кислород выгорел дотла, оставив после себя лишь золу привычек.

Он допил холодный кефир. Металлический вкус тревоги осел на языке.

Марк вернулся в спальню. Лег осторожно, стараясь не скрипнуть матрасом. Протянул руку вправо. Коснулся её плеча сквозь хлопок ночнушки.

Анна вздрогнула во сне, но не оттолкнула его. Её плечо было горячим, почти обжигающим. Под тонкой кожей лихорадочно бился пульс.