Прокаженная. Брак из жалости

— А вы обо мне подумали?! — не желала никого слушать, мне было горько от обиды и несправедливости.

— Иди к себе, — грозно проговорил отец. — Иначе я забуду, что аристократ, и достану ремень…

Лучше бы он забыл об этом, когда разговаривал с Генри.

Я была уверена, что они найдут общий язык.

— Этот парень не так прост, как ты себе представляешь, — сказал отец напоследок, чем только сильнее разозлил меня. Злило, что он прикрывает свой снобизм заботой обо мне.

Следующие два дня мне было запрещено покидать дом, но на третий я под прикрытием посещения храма отправилась в лавку.

— Думал, больше не придешь, — Генри запустил меня в небольшую кладовую.

— Что ты такое говоришь?

— Твой отец решил, что я охотник за приданным… Мне ничего не нужно.

— Я знаю, Генри, знаю. Я что-нибудь придумаю.

— Нет, он никогда не согласится. Мы сбегаем. Завтра, — Генри схватил мои руки, покрывая их быстрыми поцелуями. Его глаза горели, я не узнавала его. — Я договорился со священником в соседнем графстве.

— Но...

— Или ты готова отказаться от нас?

— Нет, конечно нет… Просто… Я уговорю отца… Ему нужно немного время…

— Я буду ждать тебя через три дня у часовой башни в квартале от твоего дома…

ГЛАВА 4

Александра

Наше время

Меня клонило в сон от мерной езды кареты, и даже ухабы не помогали находиться в сознании. Я буквально заставляла себя держать глаза открытыми, но веки все равно тяжелели и норовили слипнуться.

— Отдохни, — Фредерик заметил мою борьбу, — ехать еще долго, — и только после его слов я сдалась, закрыла глаза, чуть откидывая голову назад.

Вздрогнула от прикосновения, под щекой оказалось что-то мягкое.

— Тише, это я, — ладонь прошлась по спутанным волосам, невесомо поглаживая голову.

Я проснулась от резкого толчка кареты. Голова лежала на чем-то теплом и упругом. Осознание пришло медленно. Это было плечо Фредерика.

— Мы приехали, — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив меня окончательно проснуться.

Я резко выпрямилась, смущенно поправляя растрепавшиеся волосы. За окном открылся вид на массивные кованые ворота, за которыми угадывались очертания трехэтажного особняка.

— Ваш... дом? — голос сорвался на хриплый шепот.

Фредерик лишь кивнул, выходя из кареты. Отец давно дружил с этим мужчиной, наверняка не раз бывал в гостях. Мне же не приходилось, хотя папа пару раз звал меня с собой. Демси мне не нравился, и я всякий раз отказывалась.

— Коляску привезут завтра, так что придется пока без нее, — его руки обхватили мою талию с неожиданной бережностью. — Не бойтесь, я не уроню, — в его голосе слышалась тень насмешки, но глаза оставались серьезными.

— Я не боюсь, — щеки вспыхнули, раньше мне помогала Самсона. Служанка была очень крупной и была приставлена ко мне с этой целью.

Трехэтажное здание из темно-серого камня снаружи выглядело хмуро. Быть может, так казалось из-за вечернего освещения. Будь сейчас солнечная погода, и он заиграл бы другими красками.

Во дворе был сильный ветер, он трепал волосы, то и дело падавшие на лицо. Воздух знакомо пах свежестью и солью, что сжималось сердце.

— Здесь недалеко море?

— Да, из окна вашей спальни прекрасный вид на западный берег.

На пороге нас ждал высокий сутуловатый мужчина лет пятидесяти с седыми волосами и с лицом, напоминающим высушенную морскую карту, одетый в строгий черный сюртук с серебряными пуговицами.

— Барт, все готово? — спросил его Демси.

— Да, мистер Демси. Как вы и просили, я подготовил для мисс комнату вашей матери.

— Спасибо, — поблагодарил он, судя по всему, управляющего.

Внутри особняк Демси оказался странным сочетанием роскоши и аскетизма.

Чтобы не думать о нашей вынужденной близости, я рассматривала интерьер. Под ногами мелькала шахматная мозаика из черного мрамора и перламутра.

Мы направились наверх по массивной дубовой лестнице с бронзовыми поручнями простой геометрической формы. В глаза бросалось, что на стенах нет фамильных портретов, и лишь морской пейзаж в строгой черной раме украшал сей интерьер.

Фредерик занес меня в комнату, опуская на широкую кровать с темно-синим балдахином. От простыни пахло свежестью, было заметно, что они только что перестеленные, под пальцами чувствовалась их накрахмаленность.

— Я прикажу Марте вас накормить, а потом мы с вами поговорим.

Кивнула. Слова благодарности застряли в горле, я совсем не ожидала от этого человека помощи. Сейчас было стыдно, что я его недолюбливала. Не раз удивлялась отцу, как он дружит с этим человеком. Но оказалось, что он ценил это знакомство и пришел на помощь дочери своего друга.

Оставшись в одиночестве, осмотрела помещение.

В углу стоял массивный шкаф с резными дверцами, рядом туалетный столик с простым зеркалом.

Створка окна была распахнута, и ветер трепал занавеску. Меня подташнивало, и свежий воздух был как раз кстати.

В дверь постучали, и я поняла, что снова задремала.

— Войдите, — с трудом проговорила, горло царапало и першило, откуда-то взялся непонятный кашель.

Ко мне вошла женщина за шестьдесят, крепкая, как дубовая бочка. Круглое лицо с румяными щеками, седые волосы, собранные в тугой пучок. В ее руках был поднос.

— Добрый вечер. Я Марта, — у нее был странный акцент. — Я принесла вам бульон и горячий чай с сушками, — она поставила поднос на прикроватную тумбочку. — С вами все в порядке? — она окинула мой внешний вид. — Я сообщу хозяину, — не успела я ничего ответить, как она ретировалась.

Я поднесла ложку бульона, в нос ударил куриный навар, и меня затошнило, только и успела перегнуться через кровать…

Было ужасно неловко. Без своей коляски чувствовала себя беспомощной. Руки не слушались и тряслись. Уцепиться не получалось, чтобы добраться до ванной, и я рухнула на пол.

Я лежала на холодном полу, прижав ладонь к дрожащим губам. На ковре расплывалось жёлтое пятно бульона, его запах смешивался с ароматом морского ветра из окна.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

— Чёрт возьми! — Фредерик в два шага оказался рядом, его руки обхватили мои плечи. Я ожидала раздражения, но в его глазах читалась только тревога.

— Простите... я...

Он поднял меня с неожиданной легкостью, словно я весила не больше пуховой подушки.

— Марта! — позвал он громко, но женщина и так была уже здесь. — Присмотри за ней. Я поеду за доктором.

Марта быстро убрала следы моего позора, её натруженные руки переодели меня в свежую ночную рубашку.

— Ничего страшного, дитя, — бормотала она, вытирая мой лоб влажной салфеткой. — Скоро приедет доктор, и тебе полегчает.

К тошноте добавилась сильная головная боль. А также ломило кости, как у старушки Лубье, которая не может разогнуться в дождливую погоду.

Время растянулось, я то проваливалась в забытье, то выныривала на поверхность.

Марта все время не отходила от меня, поглаживала руку и шептала, что осталось совсем чуть-чуть подождать.

Я старалась сдерживать стоны, чтобы не пугать женщину, терпеть.

Не знаю, сколько прошло времени, но наконец в комнате появился доктор Лансбери. Отец всегда вызывал его, когда я болела в детстве.

Его седые бакенбарды взъерошились, когда он увидел меня.

— Сандра Рудс, — вздохнул он, ставя на тумбочку потертый кожаный саквояж, — последний раз я вас видел прошлой зимой.

Тогда я сильно простыла и слегла с лихорадкой. Вообще я редко болела и была крепким ребенком. Это теперь я слабая, никчемная калека…

После аварии меня навещал другой доктор. Лансбери был в отпуске, мачеха вызывала специалиста из столицы.

Тёплые пальцы доктора бережно нашли пульс на запястье.

— М-мне просто нужно отлежаться...

— Отлежаться? — он фыркнул, закатывая рукава. — Дитя моё, у тебя классическая морфиновая ломка. Дрожь, тошнота, расширенные зрачки, — он повернулся к Фредерику: — Сколько дней её кололи?

— Не менее недели, — холодно ответил Демси.

Доктор Лансбери достал из саквояжа склянку с мутной жидкостью.

— Выпей, — протянул мне флакон, но мои руки дрожали, и он сам приложил ее к пересохшим губам, заставляя проглотить. — Вырвет ещё разок, зато полегчает.

Горький вкус ударил в нёбо. Я скривилась, но проглотила.

— Теперь слушай, — он наклонился, и его седые брови сомкнулись в одну линию. — Три дня адской тошноты и костной боли. Потом...

— Потом?

— Окончательно придешь в себя.

Три дня? Это же долго… бесконечно долго.

Доктор вздохнул и достал шприц.

— Снотворное. Ты должна отдыхать.

Игла вошла мягко. Веки начали тяжелеть. Последнее, что я слышала, — это разговор Фредерика с доктором:

— Девочка крепкая. Перетерпит.

— В ее положении осложнений не возникнет? — спросил его друг отца.

— Я приду утром третьего дня, проведу осмотр. Тогда смогу сказать что-то конкретнее. Если станет хуже: судороги, сильный жар, то сразу присылайте за мной. В остальном нужно время, чтобы выйти отраве из организма.

Снотворное подействовало, погружая меня в тягучий, беспокойный сон. Но это был не отдых, а очередное испытание.

Я снова в карете. Дождь хлещет по стеклам, ветер завывает. Отец крепко держит мою руку.

— Держись, Сандра! — кричит он, но его голос тонет в грохоте колес и раскатах грома.

Внезапно его глаза расширяются от ужаса. Он толкает меня в угол, прикрывая своим телом.

— Нет!

Древесина трещит, стекла бьются. Ледяная вода обжигает кожу. Я тону, цепляясь за его сюртук, а он выталкивает меня на поверхность, к свету... а сам остается в темноте.

Я проснулась с криком, залитая холодным потом. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В горле стоял ком, а по щекам текли слезы. Марта, дремавшая в кресле, встрепенулась.

— Тихо, дитя, тихо... Это всего лишь сон, — она приложила ко лбу прохладную ладонь. — Жар спадает. Держись.

Но сон повторился. Снова и снова. Каждый раз я теряла отца. Каждый раз он жертвовал собой. И каждый раз я просыпалась с ощущением ледяной воды в легких и всепоглощающей вины.

Под вечер второго дня боль стала другой. Острая тошнота отступила, сменившись глубокой ноющей ломотой во всем теле. В ту ночь мне приснился не отец, а мама.

Она стоит у камина в своем любимом голубом платье, улыбается. Пахнет лавандой и свежей выпечкой.

— Моя девочка, — ее голос такой нежный, такой реальный, — ты должна быть сильной.

Я тянусь к ней, но она отдаляется, растворяясь в дымке.

— Не отпускай меня, мама!

— Я всегда с тобой...

Проснулась я не от крика, а от тихого плача. По щекам текли слезы, а в комнате витал едва уловимый аромат лаванды.

Не ожидала, что моя жизнь так круто изменится после совершеннолетия.

Мне казалось, что любовь — это взгляды украдкой, поцелуи в саду и стихи, переписанные в бархатный альбом. Настоящая любовь оказалась иной. Она пахнет больничными стенами и предательством. Она оставляет шрамы не только на теле, но и на душе.

Я верила, что семья — это нерушимая крепость. Что мачеха, пусть и не родная кровь, не пожелает мне зла. Что отец... отец вечен. Крепость рухнула, стоило мне сделать шаг за ее пределы.

Все вокруг твердили, что взрослая жизнь — это тяжело. Не представляла, что настолько. Только ты все имел, а одно неверное решение запускает череду событий. И уже ничего нельзя изменить…
***

ГЛАВА 5

Александра

Марта вошла с лечебным взваром. Ее морщинистое лицо было безмятежным.

— Вы сегодня лучше выглядите, мисс.

— Это потому, что я, наконец, стала видеть вещи такими, какие они есть, — хрипло ответила.

Она вздохнула, поправляя одеяло:

— Молодость всегда учится на шишках. Я своего первого мужа тоже за принца принимала. А он оказался конюхом с дурными долгами.

— И что вы сделали?

— Вышла замуж за второго. Умного пекаря, — она подмигнула. — Ошибки, они как волны. Одни разбиваются о тебя, другие несут вперед. Главное — не дать себе утонуть, — поделилась женщина житейской мудростью.

Я смотрела на ее натруженные руки, на спокойную мудрость во взгляде. Возможно, взрослость — это не про баллы и наряды. Это про то, чтобы научиться подниматься после каждого падения.

Сегодня я действительно чувствовала себя лучше, тошнота полностью отпустила, а головная боль притупилась. Осталась легкая, тянущая виски мигрень. В сравнении с прошлыми днями — прекрасное состояние.

— Марта…

— Да, дитя?

— Принесите мне зеркало.

В тусклом стекле на меня смотрела незнакомая девушка с впалыми щеками, темными кругами под глазами, с потухшим взглядом. Девушка, которая растеряна и не знает, что будет дальше.

Зеркало не лгало. Передо мной была тень прежней Александры — бледная, исхудавшая, с глазами, в которых плескались боль и потрясение.

— Если вам лучше, то хозяин будет ждать вас в столовой. Или же принесу обед сюда, — предложила женщина.

— Не нужно. Спасибо, Марта, — пора приходить в себя. Фредерик, если это не мои фантазии, хотел поговорить. — Но сначала ванна. Пожалуйста.

Взгляд Марты выражал легкое беспокойство, но она лишь кивнула и вышла распорядиться.

На помощь женщине пришла младшая горничная, которую звали Кора.

Кора и Марта вдвоём перенесли меня в ванную комнату. Их сильные руки бережно опустили меня в теплую воду, пахнущую лавандой. Я закрыла глаза, позволяя аромату окутать себя, смывая остатки больничной вони и памяти о морфиновом кошмаре.

А когда я закончила процедуры и обернулась в мягкий халат, женщины помогли мне вернуться в спальню.

На кровати ждал сюрприз — три новых платья, разложенных на шелковом покрывале.

— Мистер Демси распорядился, — робко сказала Кора.

Платья были простыми, но из дорогих тканей, идеально скроенными. Ни кружев, ни вышивки, только чистая линия и качественный материал.

Я выбрала темно-синее шерстяное. Его высокий воротник скрывал худобу, а свободный покрой был удобен для сидячего положения.

В дверь постучали. На пороге стоял Фредерик.

— Александра, — кивнул он, — рад видеть вас в здравом уме. Доктор сообщил, что вынужден задержаться и прибудет ближе к вечеру.

— Спасибо вам… — столько всего хотелось сказать. Даже не знала, с чего начать.

— Сначала обед, а все разговоры потом.

Фредерик подошел, взял меня на руки и отнес в столовую, где у окна уже стояла моя коляска. Последний месяц я ее ненавидела, но сейчас была рада видеть — хоть смогу перемещаться самостоятельно. На руках у хозяина жутко неловко. Нет, руки у него крепкие и надежные, но до этого меня носил только отец, и то в детстве.

Столовая встретила нас тишиной и ароматом запеченной рыбы с травами. Фредерик усадил меня в коляску, подвинув её к столу с той же практичной аккуратностью.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась маленькая девочка с тёмными глазами и взъерошенными каштановыми кудрями. Она сразу же уставилась на меня без тени смущения, что даже не сразу заметила за ее спиной молодую женщину, судя по всему, присматривающую за ней.

Фредерик вздохнул, но не выглядел раздражённым.

— Виктория, я же просил тебя не врываться как ураган. Тем более когда у нас гости.

— Но она не гость! — девочка прищурилась, очень напоминая мужчину, сидящего рядом. — Гости приезжают в каретах, а её принесли!

Я почувствовала, как кровь ударила в лицо. Фредерик нахмурился.

— Виктория, это мисс Рудс. Александра, эта некультурная девочка — моя дочь.

— Простите, мистер Демси, — вмешалась в наш разговор девушка, — но это просто невозможно.

Девочка не слушала, словно речь шла не о ней. Она подошла ближе ко мне и с детским безжалостным любопытством ткнула пальчиком в колесо моей коляски.

— Почему ты на колёсиках? Ты сломалась?

— Виктория! — голос Фредерика стал стальным. — Немедленно займи свое место.

Девочка надула губы, её взгляд скользнул по моим неподвижным ногам. И в нём читалось не столько злорадство, сколько… подозрение. Словно я была опасной игрушкой, которую принесли в её дом.

Она разместилась за столом, игнорируя свою гувернантку, которая явно хотела ей что-то сказать.

— Тебе больно? — спросила она, внезапно перебивая тишину.

— Нет, — честно ответила я. — Не больно. Просто... не слушаются.

Ребенку было отвечать нетрудно, не было привычной злости, когда касаются этой темы.

Девочка обдумывала мои слова, ковыряя вилкой рыбу.

— Моя мама тоже не ходила, — неожиданно сказала она, и её голосок внезапно дрогнул, — перед тем как умереть. Она всё время лежала.

— Виктория! — ахнула гувернантка.

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Фредерик замер, его лицо стало каменным.

— А почему у тебя нет своей няни? — как ни в чем не бывало продолжила девочка. — Мама всегда говорила, что у леди должны быть няни или гувернантки.

Мисс Клэр побледнела. Фредерик отложил вилку.

— Дочка, мисс Рудс — взрослая девушка. Ей не нужна няня, — разъяснил он девочке.

— Но она же сломалась! — настаивала Виктория. — Кто будет её носить?

В этот момент мисс Клэр поднялась, откашлявшись.

— Мистер Демси... Мне нужно поговорить с вами, — мужчина перевел свое внимание на нее. — Я вынуждена уйти. Неважно себя чувствую...

— Опять? — в его голосе прозвучала усталая горечь.

— Девочке нужна... особая забота, — мисс Клэр бросила на Викторию взгляд, полный упрёка, — а у меня здоровье...

Фредерик молча кивнул, его пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели.

Виктория наблюдала за этой сценой со странным взрослым пониманием. Когда гувернантка вышла, она прошептала:

— Она всё врёт. Просто я ей не нравлюсь.

Тень пробежала по его лицу.

— Это уже третья гувернантка за год.

Дочь нахмурилась.

Обед продолжился в напряжённой тишине, нарушаемой только звоном приборов. Виктория украдкой изучала меня, а я — её. В её колючести угадывались детская боль, страх быть брошенной.

Когда подали десерт, девочка отодвинула от себя вишневое пирожное.

— Не хочу, — надула губки-бантики, насупившись, как воробушек в дождливую погоду.

— Ты же любишь вишню, — обратился к ней отец.

— Вкусно, — я тоже любила вишню, специально отправила ложечку лакомства в рот, чтобы девочка не удержалась. Но она, наоборот, зло посмотрела на меня, словно я ее давний враг. К ней и правда трудно найти подход.

Фредерик вздохнул и нежно коснулся её волос.

— Мы найдём другую, — распознал, в чем причина бунтарства.

— Не надо! — девочка вдруг расплакалась. — Все они уходят! Всегда!

Она сползла со стула и убежала, хлопнув дверью.

Фредерик закрыл глаза. Весь аристократизм слетел с его лица, и сейчас он был уставшим отцом, беспомощным перед горем дочери.

— Прошу прощения за мою дочь, — наконец произнёс он, и его голос был ровным, но напряжённым. — Она… с трудом принимает новых людей, а гувернантки не задерживаются.

— Она потеряла мать, — тихо сказала я. — Ей больно. И она боится… потерять и вас.

Он резко поднял на меня глаза. В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое. Удивление? Мне прекрасно известно чувство утраты. Когда не стало мамы, мне казалось, что у меня забрали частичку души. Знала, что уже ничего не будет прежним, ведь ближе человека не может быть. Столько вечеров было выплакано, сколько дней я была замкнутой и скрытной, держала печаль в себе, ни с кем не делясь. А я была намного старше Виктории. Девочка — совсем ребенок, который пережил такую утрату. Это не могло на ней не отразиться.

— Да, — коротко кивнул он. — Она боится.

— Не знала, что у вас есть дочь, — сорвалось с уст, я прикусила губу, ведь это нетактично с моей стороны.

Я никогда специально не узнавала биографию друга отца. Но папа никогда не рассказывал, что весьма странно. Да и про брак не слышала. Всегда думала, что Демси холостяк. Так что факт того, что он вдовец с маленьким ребенком, стал для меня неожиданностью.

— Виктория — сложный ребенок, — прервал мои мысли. — Но я хотел бы поговорить о другом. Если вы доели, то предпочел бы обсудить все в моем кабинете. Вы себя хорошо чувствуете? Способны к разговору?

— Да, конечно, — пирожное было действительно вкусным, но я убрала его в сторону. Сладкого не хотелось, организм с удовольствием принял горячий суп, и этого было вполне достаточно.

ГЛАВА 6

Александра

Фредерик отвёз меня в свой кабинет — просторное помещение с видом на море.

Он поставил мою коляску у стола, сам занял место в удобном кожаном кресле. Его движения были точными, без лишней суеты.

Здесь не было ни намёка на роскошь, но всё дышало деловой эффективностью и порядком.

Центр комнаты занимал большой практичный дубовый стол, заваленный коносаментами и морскими картами.

На стенах закреплены схемы маршрутов и расписание кораблей в простых деревянных рамах.

На полках шкафов аккуратно разместились учётные книги и пресс-папье из корабельного железа.

У окна стоял большой глобус с отмеченными торговыми путями. Точно такой же, как у отца. Захотелось провести по нему пальцем. Когда-то я мечтала, что отправлюсь в кругосветное путешествие, и мысленно прокладывала свой путь. Казалось, это было так давно… Мечты, планы… Все изменилось, и пора выбросить глупости из головы, а думать о скором будущем.

В помещении стоял запах свежей бумаги, морской соли и хорошего табака, который тоже напоминал об отце. Я поникла, вспоминая, почему оказалась здесь, в доме его друга. Даже будучи не живым, он косвенно помог мне. Ведь не води он дружбу с этим человеком, я до сих пор бы находилась в лечебнице, потеряв не только способность ходить, но и здраво мыслить. Я зажмурилась, отгоняя образ доктора Журка, колющего мне «лекарства», от которых становилось дурно. Страшно представить, что было бы, не забери меня Фредерик оттуда.

— Вы наверняка осведомлены, чем я занимаюсь? — проговорил, разглаживая рукой кипу документов.

— Отец говорил, что у вас крупная транспортная компания, — ответила я, с трудом скрывая лёгкую нервозность. Оставаться с ним наедине было... непривычно.

Чувствовалось, что он здесь хозяин и заполнял своей аурой всю комнату. А еще он так смотрел… Я была словно лишняя, непонятно каким образом оказавшаяся тут и не подходящая этому месту.

— Вы знаете, почему ваш отец доверял мне?

Я покачала головой, чувствуя, как напрягается каждый мускул.

— Вы дружили.

— Мужская дружба проверяется на прочность годами и делами. Важно вовремя принимать решения и не подводить тех, кто от тебя зависит. Я привык решать проблемы, — его взгляд упал на мою коляску. — Как вашу, например.

Мужчина достал из ящика пергамент с гербовой печатью.

— До вашего магического совершеннолетия осталось тринадцать месяцев. Минерва не остановится, — он положил документ передо мной. — Есть только один способ защитить вас.

Я пробежалась глазами по тексту.

«Брачный контракт».

С ним?! Я несколько раз пробежалась глазами по тексту, чтобы убедиться, что я все правильно поняла.

— Фиктивный брак? — прошептала.

— Юридически полноценный, — его глаза стали холодными, как сталь. — Вы становитесь моей женой. Я — вашим опекуном и защитником. После вступления в наследство, когда вам исполнится полных двадцать лет, — развод и свобода.