Бывшие. ( Не) возможно люблю

— Да.

— Нет. У меня другие планы. Я люблю Алину...

— Я знаю твои планы. И они не подходят мне.

— Зато мне эти планы очень подходят! Я люблю Алину и сделаю... — Я быстро поправляюсь. — Сделал ей предложение.

Достаю из кармана бархатную коробочку. Подношу к ее лицу для убедительности, что мое решение не изменить.

— Вот... Вот мой план на мою жизнь. И ты в него не влезешь!

Мать вся заливается красным. Стискивает челюсти, что я вижу грубые сухие морщины вокруг ее рта.

— Ты не можешь этого сделать! — шипит на меня, и в ее голосе звенит чистый яд. — Ты не можешь нас так позорить и жениться на этой нищей из строительного магазина!

— Не смей! — Рычу, отрезая путь к словам унижения к Алине. Все мои сдержанные манеры летят к черту. — Не смей так о ней говорить! Еще хоть слово, и я уйду из этого дома! Я оставлю вас всех...

Мать замирает.

– Да, я это сделаю... Прямо сегодня. Давно пора.

Мы впиваемся друг в друга огненными взглядами.

«Я не сдамся», — говорю я ей всем своим видом, сжимая кулаки до побеления костяшек.

Она чуть отмирает.

Маска злости спадает, открывая что-то новое. Страх? Откуда?

— Маарк, — мягко и мучительно тянет, и этот тон пугает меня больше, чем крик. Я замираю.

Подходит ко мне.

Ее рука дрожит, когда она хватает меня за локоть.

— Сынок... Мы разорены.

— Как?! — Я отшатываюсь.

— Мы банкроты...

— Что ты такое говоришь?! – каждое слово, как глухой удар в голову, в грудь, в живот.

— Этот дом... я заложила, чтобы оплатить твой последний курс в Лондоне. — На ее лице — такое раскаяние, сметение и испуг, что моя злость мгновенно улетучивается. Остается только холод ужаса.

— Что ты сделала?! – ошарашенно шиплю, переспрашивая.

— Мы давно уже тонем в долгах, — отчаянно выдает эта сильная и гордая женщина, запрокидывая голову, будто ищет спасения в потолке.

— Даааавнноооо... — тянет горьким голосом.

– Нееет, – шепчу одними губами.

Она продолжает говорить:

— Твой отец все проиграл. Ни один его проект не «выстрелил». Он создал пирамиду, и все это был... большой мыльный пузырь.

— Мама, что ты говоришь?! — Я не верю своим ушам.

— Да. Он обманывал меня, пускал пыль в глаза, а потом обманул и кинул всех инвесторов. Но умер удачно, – на последнем слове ухмылка. Неприятная. Саркастическая. Злая.

— Мама... – одергиваю ее, прошу беречь память об отце.

— Ага, — горько поджимает губы. — Если бы он тогда не умер, то сел бы. И это был бы лучший вариант. Худший... — Она сжимает виски двумя руками, затем тяжело дышит в ладони, зажмуриваясь хрипит: — худший мне и представить сложно... — Качает головой.

Смотрит на меня.

Я на нее. Мир перевернулся и разбился. Вдребезги.

— Но... у нас есть возможность уйти от всего. От долгов и налоговой. Ты же понимаешь, что мне тоже грозит срок...

Я понимаю. Потеря денег — это только верхушка айсберга. Там дела посильнее и грязнее будут.

— Что ты предлагаешь? — мой голос звучит чужим. — Женись на Лене. Им нужна наша помощь.

— Что? Зачем ей это? — Я недоуменно хмурюсь.

Мать тяжело вздыхает.

Поправляет пояс на платье, собирается с силами.

Оправляется.

— Она совершенно глупая и несчастная одновременно...

Мне хочется рассмеяться в голос.

Глупая — да. А то, что несчастная... я бы поспорил. Столько гулянок, девочек и вечеринок, сколько она устраивала в Лондоне, делало ее очень даже счастливой.

— Она беременна.

— И? Я тут причем...

— Ребенок от женатого человека... — Мама наклоняет голову, намекая, что это лицо нам обоим известно, входящее в наш близкий круг.

— Он не собирается на ней жениться и не хочет скандала.

— Он не хочет брать ответственность за свою грязь и разврат, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Марк, мы не можем осуждать никого.

— Ты не можешь. А я... — Я утвердительно качаю головой, все еще ошарашенный новостью. — Могу.

— …. Ах... Ух... – собирается с мыслями. – Ее отец и этот человек решат все наши финансовые трудности в обмен на услугу: ты сейчас объявишь о помолвке и свадьбе. Потом вы улетите в Лондон. Она родит, ты запишешь ребенка на свое имя. На имя этого ребенка будет открыт счет, которым ты и Лена будете пользоваться.

— Мама! Это уму непостижимо! — Мой крик срывается. Я хватаюсь за волосы, чувствуя, как череп сдавливает от ужаса. — Что ты такое говоришь?! Что ты такое предлагаешь?! Я не могу этого сделать! Я люблю другую...

Глава 17. Марк

Глава 17. Марк

– А вот и кофе, – с улыбкой и подносом, толкая дверь бедром входит Алина.

Ее радость передается мне.

Мой рот непроизвольно растягивается в улыбке.

– Отлично... Мммм... какой приятный запах... – тяну носом.

Алина прищуривается.

– Не подлизывайтесь, Марк Анатольевич, – морщится. А ей идет.

– Так, куда ставить? – оценивает глазами обстановку. – На стол. Вот сюда, – ставит поднос на большой письменный стол.

И тут же зависаете.

Узнала.

Оборачивается, наклоняя голову спрашивает:

– Он же из кабина твоей мамы?

Слегка прожевываю губы.

– Да. Это мамин стол.

Она на секунду зависает.

– Ага, помню... – неопределенно проговаривает.

При упоминании матери ее улыбка сходит с лица.

Мне тоже становится досадно.

Я подкатываю коляску ближе.

Заглядываю в ее глаза.

Алина как-то странно уводит взгляд.

Затем берет чашку и подает мне.

– Прошу. Зацените.

Я смотрю на нее с улыбкой.

– Я все прекрасно вспомнил по этому замечательном запаху. Это же тебя мама научила варить. Да? Крепкий турецкий.

– Дааа. А ее прабабушка. И это семейный рецепт.

Мы слегка чокаемся чашками. И в комнату проникают лучи солнца. Мое сердце наполняется теплом.

Давно забытым.

Алина усаживается на край стола.

Я делаю еще глоток, не отрывая глаз он нее. Она прекрасна. Еще лучше стала. Сильнее. Взрослее.

– А гадать она умеет? – приходит мне в голову.

– Да, мама смотрит чашки. К ней все наши ходят.

Делаю долгий глоток.

Вкусно.

Смотрю на дно.

– Тогда, пусть она и мне судьбу предскажет. Передашь ей мою?

Алина зависает.

Ее словно что-то сковывает испуг или страх.

Поспешно ставит свою чашку обратно.

– Она тебе что-то предсказала?

Молчит.

Хмурится.

Меня разбирает любопытство. Почему она так резко изменилась?

– Что с тобой? – хватаю ее за руку. – Она что-то плохое нагадала.

Алина испуганно смотрит на мою руку. Одергивает.

Строго прикусывает губы.

Я знаю это.

Значит что-то серьезное.

– Мне пора. Я тут, – суетится, крутиться на месте.

Ищет причину, но не может найти.

– Меня Степан ждет дома. Мне пора.

При упоминании ее парня меня немного бросает в холод.

– Ага. И я его сегодня жду. Будем смету смотреть.

Алина натягивает шапку, наматывает шарф.

Еще раз бросает странный взгляд на мою чашку.

– А ты свой не допила, – подшучиваю над ней. Не хочу, чтобы она так уходила.

– Боишься?

– Чего? – фыркает.

– Что я тоже узнаю твою судьбу, – беру ее чашку. Слегка кручу.

– Вот еще, – передергивает плечами. – Мы сами кузнецы своей судьбы.

Она пристально (с вызовом) смотрит на меня.

Я чувствую досаду и горечь нашего прошлого.

– Что выбираем, то есть наше судьба, – бросает слова.

Это слова попадают прямо в цель.

Я отвожу взгляд.

Поджимаю губы.

Делаю глубокий вдох:

– Не все мы можем выбрать свою судьбу, – отвечаю. – Все не так просто в этой жизни...

Алина гордо задирает подбородок:

– А я вот выбрала. И не отступлю... Пока...

Глава 18. Алина

Глава 18. Алина

Р-р-р…

Алина! — рычу сама на себя.

Ну что ты там устроила?

Какая ещё судьба?!...

Все решено!

Ничего ты не решила.

Кроме своего грёбаного Китая.

Быстрее перебираю ногами. Дышу через раз. Щеки начинает колоть.

Чёрт, ну зачем я поддалась на его провокации?

Зачем сварила этот кофе?

Зачем понесла наверх?

Он не заслужил.

Он даже секунды моего времени не заслужил.

Но мне стало его жалко.

И сердце — так сжалось и дрогнуло.

Мямля. Алина – мямля.

Марк – взрослый мужик, который, кстати, бросил тебя. И женился на другой.
А теперь ты ходишь к нему варить и подавать кофе — инвалиду-колясочнику, которого и жена бросила.

А наверное, не просто так. И было за что бросать.

— Аля! — окликает голос.

Я не сразу останавливаюсь.

— А-ля! – чья-то рука стопорит меня за талию.

Разворачиваюсь.

Степан.

Чёрт.

Он сейчас видел, что я вышла из дома Вересовых?

Блин.

Как неловко.

Неприятно щекочет внутри чувство вины.

— Доброе утро, — радостно тянет меня к себе жених.

— ... привет… — выдыхаю, пытаюсь взять себя в руки и сфокусироваться на нем, а не на подлеце – Марке.

— Уже побегала?

— Ага, — нехотя тянусь к короткому поцелую.

Но глаза сами скользят вверх. К окнам Марка.

Смотрит? Или нет?

Что-то подсказывает — да.

И я резко притягиваю Степана к себе. Целую его так, будто мне воздуха не хватает или это наш последний поцелуй.

Глубоко. Смачно. На показ.

Прямо до жжения в лёгких.

Я так с ним еще никогда не делала.

Отлипаю от его губ и снова смотрю вверх.

Вот так, Марк.

Это моя жизнь.

И это моя судьба.

А не – ты.

— Ого, — Степан довольно и счастливо облизывается. — Соскучилась. Мне это нравится. Я вчера так хотел с тобой… но ты...

— Куда идёшь так рано? — перебиваю. — Работы море? Какой ты у меня трудяжка, – лепечу наигранно, провожу рукой по его волосам, зачесывая их назад.

— К Вересову. Он вчера написал: хочет начать пораньше. Торопится с ремонтом. Я же говорил за ужином. Помнишь?

— А-а-а… — делаю вид, что вспомнила.

А внутри все леденеет от глупой догадки.

А не специально ли Марк меня на кофе позвал? И заставил варить. его
Может хотел столкнуть меня со Степаном? И как бы я объяснила, что так рано нахожусь в его доме и варю ему кофе?

Может да, а может – нет.

Хотя… он умеет под кожу залезть. Как и его мать.

Вот эта паскудная семейная черта. Они только интригами дышат.

— Ладно, хорошего дня, — улыбаюсь Степану шире, чем надо.

И радуюсь, по-детски, что план Марка, если он вообще был, не сработал.

Я чиста перед Степаном.

У меня с Марком ничего нет и быть не может.

— Знаешь, сколько я на нём заработаю? — Степан сияет.

Он одержим деньгами.

Иногда это пугает.

Хотя сейчас… не знаю.

Может, это даже кстати.

— Сколько? — ахаю, подыгрываю ему.

Но в груди совесть моя ёкает.