Измена. Подам тебе блюдо холодным

Моя одежда мигом оказалась на полу, и струи горячей воды обрушились на нас, смывая остатки рациональных мыслей. Его руки, большие и надежные, легли мне на талию, притягивая вплотную. Я коснулась его плеч, ощущая под пальцами твердые мышцы и скользкую от геля кожу.

Он наклонился, его губы нашли мою шею. Поцелуй был долгим, томительным. Павел умел целовать так, будто во всем мире существовала только я, будто каждое его движение было признанием в любви. Он нежно развернул меня спиной к себе, подставляя мои плечи под горячий поток, и начал медленно массировать шею. Его пальцы находили каждую точку напряжения, каждый зажим.

— Ты так напряжена, — прошептал он мне в самое ухо, и его горячее дыхание смешалось с паром. — Расслабься.

Он взял мочалку, густо вспенил её и начал медленно водить по моему телу. Пена стекала по моей коже, а его руки следовали за ней, изучая каждый изгиб, каждую родинку, словно он читал книгу, которую знал наизусть, но которой никогда не переставал восхищаться. Он точно знал, где стоит лишь коснуться кончиками пальцев, чтобы вызвать у меня стон.

Я закрыла глаза, откинула голову ему на плечо. Вода шумела, создавая иллюзию абсолютной изоляции от мира. В какой-то момент страсть вспыхнула ярче. Глаза мужа потемнели, прикосновения стали более требовательными, более жадными. Он прижал меня к кафельной плитке, и контраст между холодной стеной и его раскаленным телом выбил воздух из моих легких.

В этот миг он был весь мой. Каждая его клетка, каждый вдох принадлежали мне.

Но когда наслаждение достигло своего пика, когда я должна была раствориться в нем, во мне шевельнулось ледяное чудовище.

«А если он вот так же... точно так же... касается другой?» — мысль вонзилась в мозг, как раскалённая игла.

Эти руки, которые сейчас ласкают мои бедра... не гладили ли они сегодня днем чьи-то чужие? Эти губы, которые шепчут мое имя... не шептали ли имя чужое?

А может быть, их было много?

Павел притянул меня еще ближе, его движения стали быстрее, он уткнулся лицом в мои мокрые волосы, тяжело дыша. А я... я была там и не там одновременно. Мое тело отвечало ему, но душа стояла в стороне, в холодном полумраке спальни, глядя на черный экран телефона.

Я знала, что теперь каждое его действие я буду пропускать через фильтр сомнения. Каждый его нежный жест будет казаться мне попыткой загладить вину или, что еще хуже, просто механическим повторением того, что он делает с кем-то еще.

Когда всё закончилось, и мы просто стояли под водой, обнимая друг друга, Павел поцеловал меня в лоб и прошептал:

— Я так люблю тебя, Руслана.

Я прижалась к его груди, слушая, как выравнивается его сердцебиение.

Мысли об измене стали ядом, который уже попал в кровь. И теперь этот яд будет отравлять каждую нашу близость, каждое признание, каждый поцелуй. Он будет медленно убивать всё то прекрасное, что мы строили годами.

Пока я не докопаюсь до правды…

Глава 5

Солнечный луч бесцеремонно полоснул по глазам, заставляя окончательно вынырнуть из тяжелого, тревожного сна. Я протянула руку к левой половине кровати — но простыни были холодными. Мужа рядом уже не было. Вероятно, он уехал вершить великие дела и трудиться на благо общества еще до того, как город проснулся. На подушке остался только едва уловимый аромат его духов, которые я ему подарила.

Я медленно села, и по телу разлилась приятная усталость. Каждая мышца ныла, напоминая о вчерашнем. О той неистовой, почти отчаянной вспышке страсти под струями горячей воды. Мне так не хватало этого... Когда-то именно такая безумная страсть толкнула нас в объятия к друг другу. Именно она стала основой нашего брака. Возможно, не лучший фундамент, но это так.

Однако за последние три года наша спальня превратилась в филиал клиники репродуктивного здоровья. Наша интимная жизнь, когда-то яркая и спонтанная, была безжалостно принесена в жертву великой цели — зачатию. Секс перестал быть актом любви, он стал «проектом».

Долгие месяцы мы занимались любовью не потому, что хотели друг друга, а потому что подходящий день цикла. Секс превратился в обязанность. Павел приходил с работы измотанный, а я ждала его с надеждой, которая с каждым разом становилась всё более горькой. Романтика испарилась, вытесненная латинскими терминами и обсуждением показателей спермограммы. Мы перестали делать это просто так — каждое действие должно было вести к «результату», а если результат был невозможен по календарю, то и нежности казались лишними.

Только теперь, когда мы наконец решили взять паузу, дать себе передышку перед тем, как официально войти в протокол ЭКО, между нами снова вспыхнуло пламя.

Вчерашняя сцена в душе была спонтанной. В ней не было планирования, не было надежды на две полоски. В ней была страсть, ярость и дикое, первобытное желание доказать — себе или ему? — что я всё еще та женщина, которую он когда-то боготворил.

Я встала с кровати и подошла к зеркалу. На шее алел едва заметный след от его губ. Я коснулась его пальцами, и по спине снова побежали мурашки. Вчера я откликалась на его ласки так остро, возможно, ещё и потому что меня мучала неизвестность. Каждое мое движение было призывом: «Смотри на меня! Чувствуй меня! Неужели кто-то сможет дать тебе больше?»

Ревность сработала как мощнейший афродизиак. Она заставил мою кровь кипеть, а чувства — обостриться до предела. Но теперь, в холодном свете утра, это послевкусие страсти казалось отравленным.

Да, моё тело пело от удовольствия, но разум холодно констатировал: эта вспышка была вызвана не возвращением любви, а агонией доверия. И за ней последовал только рой новых вопросов.

Вдруг это было его попыткой затушить мои сомнения? Или, что еще страшнее, он просто продолжил игру, начатую с другой, и я стала лишь удобным объектом для завершения его эротического вечера?

Зёрна сомнения упали на благодатную почву. Я уже не чувствовала уверенности ни в чём. Наш предстоящий путь к ЭКО, наши надежды на ребенка — всё это теперь стояло на зыбком песке. Как я могу пойти на такую серьёзную и не особо, в общем-то, полезную для женского здоровья процедуру, если не уверена, что его сердце (и его тело) всё ещё принадлежит только мне?

Я силой заставила себя отогнать эти мысли. Мне тоже пора было собираться — нанести макияж, чтобы скрыть тени под глазами, и отправляться на работу. Бизнес не ждёт!

Моя кондитерская империя постоянно требовала моего непосредственного внимания — делегирование никогда не было моей сильной стороной. Сегодня должны были привезти новое оборудование из Италии, и я хотела лично его опробовать. Работа всегда была моим спасением, моим личным островком, где я забывала обо всем на свете.

Я сходила в душ, нанесла макияж, оделась. Была уже полностью готова, как вдруг поняла, что не могу найти одну из своих любимых сережек.

Я точно помнила, что снимала их вчера здесь, в темноте спальни, уже после того, как выползла на полусогнутых ногах из ванной комнаты. Обшарила тумбочку, перерыла шкатулку — пусто. Раздражение начало закипать. «Только этого не хватало», — прошипела я, опускаясь на колени, чувствуя, как дорогой шелк брюк натягивается на бедрах — в последнее время я заметно прибавила в весе. Возможно, она соскользнула на пол и закатилась под кровать?

Я протянула руку, пошарила по ворсу ковра, надеясь наткнуться на холодный металл и граненый камень, но мои пальцы коснулись чего-то мягкого. Совсем не похожего на сережку.

Наверное, это мой шелковый платок, подумала я, подтягивая находку к себе.

Мир замер. Звуки города за окном, шум проезжающих машин, тиканье дорогих часов на стене — всё исчезло. Осталась только я и этот комок ткани в моей руке.

Это был не мой платок. Это вообще была не моя вещь!

В моих пальцах оказались тончайшие, почти невесомые кружевные трусы вызывающего алого цвета. Почти прозрачные, с крошечным бантиком. Дорогое французское белье, которое покупают не для повседневной носки, а для того, чтобы его за секунду сорвал любовник.

Я смотрела на них, и мне казалось, что эта красная ткань обжигает мне кожу ладони. В голове наступила звенящая, абсолютная тишина. Мой мозг, обычно такой четкий и аналитический, отказывался обрабатывать информацию. А к горлу подкатывала тошнота.

У меня никогда не было белья такого цвета — Павел всегда говорил, что предпочитает на мне классический черный или невинный жемчужный. А я всегда выбирала вместо вульгарности удобство. Что может быть лучше мягких, бесшовных трусов?

Эти же были отвратительно вульгарными, откровенными и... совершенно неоспоримым.

Значит, это происходило прямо здесь? Прямо на нашей супружеской кровати? И она так торопилась, или он был так неосторожен, что эта улика осталась дожидаться, пока я её обнаружу?

Вспышка вчерашней страсти в душе вдруг предстала передо мной в истинном свете. Это был циничный, грязный спектакль! Он пришел домой, зная, что в спальне еще витает тень чужой женщины, и решил «перекрыть» его моим телом? Ласкал меня теми же руками, которые накануне касались обладательницы этого красного кружева? Входил в меня с той же жадностью, с которой, возможно, брал её прямо здесь?

Меня затрясло. Настоящий, крупный озноб бил тело, несмотря на тепло в комнате. Я сжала это кружево в кулаке так сильно, что ногти вонзились в ладони. Весь лоск моей жизни, все планы на ребёнка, разговоры о будущем — всё это рассыпалось в прах.

Я вспомнила, как он «много работал» в последнее время, как он не отвечал на звонки, ссылался на ночные совещания. А в это же самое время здесь, в нашей крепости, кружево этой девицы гладило шелк моих простыней.

Я поднялась на ноги, едва не упав от головокружения. Посмотрела на кровать. Теперь она казалась мне не местом любви, а местом преступления.

И аккуратно положила красное кружево на белоснежную подушку мужа. Прямо в центр. Чтобы это было первое, что он увидит, когда вернется домой после трудового дня.

Потом я подумала, что просто не выдержу ждать до вечера. Достала телефон и сделала снимок. Вспышка на мгновение осветила кроваво-красную ткань.

— Ну что, посмотрим, что ты скажешь на это, — прошептала я, отправляя фото в мессенджер.

Потом взяла сумку, поправила пиджак и почти выбежала из комнаты. Похоже, дело моей жизни скоро станет моей единственной опорой. Как хорошо, что я не послушала мужа, когда он настойчиво предлагал мне не работать! С чем бы я осталась сейчас?

Глава 6

Дорога расстилалась передо мной серой лентой, но я едва видела её сквозь пелену, застилавшую глаза. Вдруг телефон, небрежно брошенный на пассажирское сиденье, ожил. На экране высветилось «любимый муж», и его улыбающееся лицо на фото контакта показалось мне оскалом хищника. Я нажала на кнопку громкой связи, ожидая чего угодно: растерянности, оправданий, тяжелого молчания... Но я, кажется, недооценила своего мужа.

— Руслана, радость моя, — в динамиках раздался его беззаботный смех. — Ты что, решила устроить эротическую фотосессию прямо посреди рабочего дня? Тогда почему ты не прислала мне продолжение?

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.

— Алло? Ты меня слышишь? — ласково позвал он, и я буквально увидела, как он сейчас откидывается в своем кожаном кресле в кабинете, расслабляя узел галстука. — Я был сейчас на совещании по бюджету, у нас тут скука смертная, и тут мне приходит это. Ты когда успела такую красоту приобрести? Очень дерзко, малыш. Одобряю... Мур-р...

В его голосе не было ни капли страха, ни тени вины.

— Паша... — прошептала я еле слышно. — Ты о чем вообще?

— Ну как «о чем»? — он снова коротко рассмеялся, и в этом смехе была такая легкость, что у меня закружилась голова. — О твоем фото. Ты решила обновить гардероб? Этот красный тебе очень пойдет. Хочешь устроить мне сегодня продолжение вчерашнего душа? Я только «за»!

Я слушала его и чувствовала, как реальность начинает расслаиваться. На мгновение — всего на долю секунды — я засомневалась в собственном рассудке.

— Паша, это не моё бельё, — бросила я раздражённо. — Я нашла это под нашей кроватью. Под нашей с тобой кроватью, в нашей спальне!

На том конце провода повисла пауза. Но не та тяжелая пауза пойманного на месте преступления воришки, а недоуменное молчание человека, который столкнулся с нелепой ситуация.

— В смысле «не твоё»? — его тон моментально сменился с игривого на озабоченный, но всё еще пугающе спокойный. — А чьё же? Моё что ли? Если это какой-то розыгрыш, то он довольно глупый…

— Это не розыгрыш, — отрезала я холодно. — Я нашла чужое женское белье в нашем доме! А теперь расскажи мне, дорогой, кто оставил свои вещи под моей кроватью?!

Павел вздохнул. Глубоко, по-отечески терпеливо, как вздыхают, когда объясняют ребенку, что подкроватных монстров не существует.

— Ну конечно, — он понизил голос до доверительного шепота. — Слушай, я сейчас не могу особо на такие темы говорить, у меня люди, но... Ты же помнишь, что мой отец жил у нас пару дней, пока ты была в отъезде?

— Отец? — переспросила я. — При чем здесь твой отец?

— При том, что он старый дурак, — в голосе Павла прорезалось раздражение. — У него опять этот период... «седина в бороду — бес в ребро». И он, видимо, решил воспользоваться пустующим домом и привел свою новую пассию. Он устроил в гостевой ванной бардак, но я и подумать не мог, что они добрались до нашей спальни!

Я слушала всё это, и во мне боролись два чувства: дикое желание поверить, потому что так было проще, и ледяная уверенность, что меня сейчас виртуозно «разводят».

— Ты хочешь сказать, — я старалась, чтобы мой голос не дрожал, — что твой отец, уважаемый человек, привел женщину в нашу кровать и она там... «потеряла» белье? Ты серьёзно?

Виктор Петрович — монументальный старик, воплощение советской строгости. Да, у него были свои слабости, но чтобы вот так? В нашей спальне? В нашей постели?

— Я был на работе до ночи, Руслана! — его голос стал жестким. — Я приехал, когда он уже спал в гостевой. Я понятия не имею, что они там вытворяли. И я обязательно с ним сегодня же поговорю. А ты… Бедная ты моя... Ты там, наверное, уже черт знает что себе напридумывала?

Он снова «замурчал», но теперь это было сочувственное, обволакивающее мурлыканье.

— Езжай в офис, родная. Не забивай свою прекрасную голову. Вечером я с ним разберусь, и мы выкинем эту дрянь вместе. Я люблю тебя. Слышишь?

Он отключился. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Я смотрела на телефон и понимала: либо он говорит чистую правду, либо он — величайший лжец в истории человечества. Свалить вину на отца, на слабости пожилого человека... это было так подло и так... удобно.

Павел знает, что для меня уважение к родителям — не пустой звук. Представить, что я звоню этому седовласому, уважаемому человеку и спрашиваю: «Виктор Петрович, а это, случайно, не ваша ли любовница забыла свои красные трусы в нашей с Пашей спальне?» — было невозможно. Это за гранью моего воспитания, и Паша это знал. Он воздвиг между мной и правдой бетонную стену из приличий и семейной иерархии.

Но если он не лжет и это действительно «грехи отца»? Значит ли это, что «кабелизм» у них в крови? Что он передается по наследству вместе с их прочими фамильными чертами? Если Павел видел, как отец годами обманывает мать, если он рос в атмосфере, где мужские «похождения» считались нормой, то чего я жду от него? Что он станет исключением?

Я чувствовала себя загнанной в угол. Если я поверю ему — я признаю себя дурой, которой можно скормить любую, даже самую нелепую ложь. Если не поверю — мне придется разрушить наше общее будущее...

Какая из этих версий хуже? Я не знала.

Паша думал, что запер меня в клетке моих собственных приличий, что его статус и авторитет его отца станут для меня непреодолимым барьером. Но в своей самоуверенности, в своем упоении собственной неуязвимостью, он забыл об одной крошечной, но фатальной детали.

Камеры.

Наш дом был напичкан ими. Современная система безопасности, которую он сам же и настоял установить полгода назад после того, как ему начали поступать анонимные угрозы. «Для твоего спокойствия, дорогая», — говорил он тогда, нежно целуя меня в макушку. Теперь это «спокойствие» превратилось в заряженный пистолет, приставленный к его виску.

Мои мысли переключились на техническую сторону. Камеры должны были зафиксировать каждое движение у ворот, каждый вход в дом. Если там была женщина — камера на террасе или у главного входа обязательно сняла её лицо. Или хотя бы номер машины.

А камеры внутри? В холле? На лестнице?

Я зажмурилась, представляя, как смотрю это «кино». Как вижу его, моего идеального мужа, который заводит в наш дом — в мой дом! — чужую женщину. Как они целуются там, где мы обычно пьем утренний кофе. Как он ведет её наверх...

Я чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

Вдруг телефон в моей руке снова ожил. На дисплее высветился незнакомый номер — длинная череда цифр, не занесенная в мою телефонную книгу. Я нажала на кнопку приема и прижала трубку к уху.

— Алло?

— Руслана Игоревна? — раздался в трубке мужской голос.

Это был глубокий, бархатный баритон, обволакивающий и странно чарующий.

— Да, это я. Кто это? — я старалась придать голосу твердости.

— Мое имя вам сейчас ничего не скажет, — продолжил незнакомец. — Но вы мне очень нужны сейчас.

Глава 7

Голос в трубке был как выдержанный коньяк: тягучий, темный, обволакивающий. Он не просто говорил, он заполнял собой всё пространство, вытесняя из моих мыслей и красное кружево, и лживое «мурлыканье» Павла.

— Если я вам так нужна, тогда может вам лучше представиться? — строго предложила я.

— Считайте меня вашим самым преданным поклонником, Руслана Игоревна, — в его голосе послышалась едва уловимая улыбка. — В профессиональном плане, разумеется. Я давно и с глубоким восхищением слежу за вашим творчеством. То, что вы делаете с десертами… это уровень, который кажется абсолютно недосягаемым.

— А откуда у вас мой личный номер? — я всё ещё была насторожена. — И чего вы хотели от меня?

— Я хотел сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться, — его бархатный баритон стал чуть серьезнее. — Я предлагаю вам работу. Очень деликатную, очень высокооплачиваемую и абсолютно конфиденциальную. Один мой очень важный бизнес-партнер — человек очень влиятельный и, прямо скажем, капризный — готовится к дню рождению жены. Это шейх Аль-Мактум. Он видел в этой жизни всё. Его невозможно удивить золотыми слитками или редкими скакунами. Но его можно удивить совершенством. А совершенство — это вы.

— То есть вы хотите… — пробормотала я, не веря, что мне на полном серьёзе предлагают испечь торт для шейха. — Это что, шутка какая-то? Розыгрыш?

— Какие шутки, Руслана? Кстати, могу я вас так называть? Меня зовут Дамир, к слову. Ваша задача — создать шедевр, который станет легендой. Вы будете обеспечены лучшими ингредиентами мира и любым необходимым вам оборудованием. Любому творческому человеку нужен масштаб, а Москва в это время года слишком тесная. В Дубае сейчас солнце, море и полная свобода действий. Все ингредиенты, любая кухня, помощники — всё будет предоставлено. Вам нужно только ваше мастерство. Разумеется, это достойно оплачивается…

И он назвал такую сумму, от которой у меня брови поползли вверх.

— В Шереметьево вас будет ждать частный джет. Мои люди уже готовят документы и всё необходимое. Вам нужно просто сказать «да».

Я смотрела в лобовое стекло на бесконечную московскую пробку. Внутри меня всё еще ныла та рана, которую нанес Павел своим враньем (или не враньем.. я уже ничего не понимала!) про отца. Мысль о том, чтобы оказаться за тысячи километров от дома, вдруг показалась мне привлекательной.

— Почему я? В мире тысячи кондитеров, — я всё еще пыталась найти подвох.

— Потому что я пробовал ваш «Черный лес» на закрытом приеме в прошлом месяце. И я знаю, что за этим вкусом стоит перфекционист. Мне нужен человек, который не умеет делать «просто нормально». Мне нужно совершенство.

Он замолчал, давая мне возможность переварить услышанное. Это не было похоже на дешевый подкат или игру. Это было реальное предложение, деловое и конкретное, возникшее из ниоткуда именно в тот момент, когда мой мир превратился в руины.

— Все детали по контракту я вышлю вам в мессенджер прямо сейчас. Посмотрите на цифры, Руслана. Думаю, они вам понравятся так же, как мне ваши десерты.

— Я… мне нужно подумать, — выдохнула я.

— Вылет на следующей неделе...

— На следующей неделе? — я переспросила, пытаясь заставить свой мозг переключиться с «жены-детектива» на «владелицу бизнеса». — Дамир, это… это очень неожиданно. У меня сейчас в Москве, скажем так, не самый спокойный период. Дела, которые требуют моего личного присутствия…

Я слукавила. Дела требовали не моего присутствия, а моей бдительности. Оставить Павла сейчас, когда я нашла под кроватью эту красную улику — значило дать ему карт-бланш. Дать ему возможность замести следы.

— Я понимаю, что у таких людей, как вы, график расписан на годы вперед, — голос Дамира звучал мягко, но в нем чувствовался нажим. — Но поверьте, этот заказ — не просто работа. Это высшая лига. Такого уровня референсов в вашем портфолио еще не было.

Я вздохнула, потирая виски. Он был прав, абсолютно прав. Но от этого не легче.

— Послушайте, Дамир. У меня есть команда. Три шеф-кондитера, которых я обучала лично. Они знают мои технологии до мельчайших нюансов. Они могут вылететь в Дубай хоть завтра, я дам им все эскизы, буду на связи 24/7 по видеосвязи. Результат будет идеальным, я гарантирую это своим именем.

— Нет, — отрезал он. — Мне не нужны ваши ученики.

— Но это же просто торт… — начала было я, но сама осеклась. В моем мире «просто тортов» не существовало.

— Для кого-то — просто торт, но не для меня, и не для вас. Руслана, я настаиваю. Только вы. Лично.

Я замолчала. Одна моя часть — требовала остаться дома и дожать Павла, попытаться всё выяснить, поймать его за руку. Другая часть — понимала, что такой шанс выпадает раз в жизни. Этот заказ мог вывести меня на международный уровень.

— Мне нужно время, чтобы уладить кое-какие… семейные вопросы, — выдавила я из себя.

— У вас есть неделя, — голос Дамира снова стал теплым. — Думаю, этого достаточно. Подумайте о том, что через неделю вы будете стоять на террасе с видом на Бурдж-Халифа, занимаясь тем, что вы по-настоящему любите, вместо того чтобы дышать московским смогом и… чем там еще сейчас забит ваш воздух?

Эта фраза про воздух задела меня. Он словно чувствовал, что я задыхаюсь в собственной спальне.

Но как я могу улететь, зная, что за моей спиной муж, возможно, будет приводить в наш дом ту самую, в красном кружеве?

Поток машин вокруг стал плотнее, агрессивнее. Кто-то наглый на немецком внедорожнике подрезал меня, заставив резко крутануть руль. Визг тормозов и резкий гудок соседа справа привели меня в чувство. Это была идеальная зацепка, чтобы сбежать из этого разговора.

— Извините, но ситуация на дороге становится… напряженной. Мне нужно сосредоточиться на вождении. К тому же… я физически не могу дать ответ прямо сейчас.

— Понимаю, Руслана. Творческий процесс не терпит суеты, а бизнес — тем более. Я буду ждать вашего «да». Хорошей дороги.

— До связи, — бросила я и, не дожидаясь его ответа, коснулась сенсора отбоя.

Я выдохнула, чувствуя, как немеют пальцы, слишком сильно сжимавшие трубку. Хотела положить телефон на соседнее сиденье, но в этот момент машина впереди резко затормозила. Я ударила по педали, телефон скользнул по гладкой коже кресла и нырнул вниз — в узкую щель между водительским сиденьем и центральной консолью.

— Черт! — вскрикнула я, шаря рукой, пока машина продолжала катиться в пробке.

Холодный металл, какие-то крошки, ворс... И вот — скользкий корпус телефона. Я уже почти вытянула его, когда мои пальцы зацепили что-то еще. Тонкий, сухой клочок бумаги.