После развода. Ты не сможешь без меня

Артем Львович смотрит на меня с прищуром, он понимает.

— Вера, — строго на выдохе произносит он, отпуская картину. — С этой работой вы можете заработать имя. Поверьте моему опыту.

Я покачала головой.

— Нет. Эту… я не хочу выставлять. Это… слишком личное.

— Тем более, — к нам подходит Станислав Сергеевич. — Вера, Артем знает о чем говорит!

Артём сделал шаг. Его голос стал твёрже.

— Вера. Ты понимаешь, это может быть выстрелом в самое сердце. Это то, что делает художника известным. Ты можешь проснутся известной, а можешь оставить ее пылится здесь и беречь дальше свою боль. — Внутри что-то кольнуло. Я снова смотрю на клетку, на глаза… на себя внутри. — Подумай. Дела твое. Работа что ты предложила тоже вполне сгодится, но это… это будет триумф.

Руки дрожат, я смотрю на эти глаза… Пусть они увидят, чего я смогла добиться, без него. Пусть увидят, как преобразилось мое хобби.

Я киваю и подвигаю холст Артёму Львовичу.

— Правильное решение, — Артём Львович улыбается коротко, уверенно. — Боль нельзя хранить. Её нужно показывать. Чтобы она перестала быть твоей.

10

Моя первая персональная выставка. Мои картины. Моё имя на афише — псевдоним, но я знаю, что за ним скрываюсь я.

Столько лет я не брала в руки настоящую кисть, но все же стою в зале, где повсюду мои картины.

Меня не трясет, нет нервов, все плавно и размеренно. Гости немного другие, более сдержанные, они важно прохаживаются по залу, в дорогих костюмах и платьях.

Я хожу между ними и… мне нравится. Мне нравится видеть, как кто-то вдруг замирает перед холстом. Как тянет к нему друзей: «Иди сюда, это посмотри». Как они спорят — не понимают, перебивают друг друга. Это всё про меня. Про то, что я прожила и вылила в краску.

«Каракули», — шепчет привычно где-то в глубине Лёша. Но сейчас его голос глохнет в шуме. Потому что реальность громче.

Две картины из серии продались ещё до открытия — Артём Львович только пожал плечами и сказал: «Привыкайте, Соколова, ваши работы теперь ходовой товар».

Две картины не продаются принципиально — Ника и Клетка. Они стоят как ядро: одна — свет, другая — темнота. Меня предупредили, что люди будут пытаться их купить, но я уже знаю ответ: нет. Артём Львович полностью согласен с моим решением, но не из-за эмоциональной привязки, а из-за практичных соображений. Он считает, что у художника всегда должны быть те самые картины, которые все хотят, но не могут получить.

Я стою чуть в стороне, слушаю.

— «Посмотри, как она вытягивает фигуру, прям как будто ломает».

— «Вот это, с розами, вообще мурашки».

Улыбаюсь. Тихо. Мне хорошо. Даже в самых смелых мечтах в двадцать лет, а не могла представить себе такой быстрый взлет.

Но вскоре мой взгляд приковывает мужчина. Не знаю, сколько он уже стоит возле картины с Никой. Высокий. Широкие плечи. Белая рубашка, закатанные рукава, темно-серые брюки. Пальто перекинуто через руку. Часы дорогие, но не кричащие. В нём есть какая-то сдержанная злость, как будто он давно живёт с болью и научился держать её в кулаке.

Мужчина стоит почти вплотную к картине. Одна рука убрана в карман брюк. Челюсть сжата. Все тело напряженно и в тоже время его поза выглядит очень расслабленной. И не двигается.

Я сначала делаю вид, что не слежу. Хожу, киваю, говорю «спасибо» тем, кто подходит.
Но взгляд всё равно возвращается к нему. Проходит, пять, десять, двадцать минут. А он остается стоять возле картины с Никой. За это время я ни разу не увидела, что бы мужчина отвернулся или хотя бы отвел взгляд.

Через полчаса мне надоедает делать вид, что меня это не цепляет. Я хочу узнать, почему он стоит возле этой картины, словно прирос к полу. Что его зацепило в ней? Я тоже могу смотреть на нее сутками, но в этой картине часть меня, а что его так привлекло?

Я подхожу, останавливаюсь на ровне с мужниной, но смотрю на картину, чтобы не показывать свою заинтересованность.

— Простите… — говорю спокойно, решаю начать с легкого общения. — В зале есть и другие работы. Может быть, вам будет интересно посмотреть остальные?

Он поворачивается резко, с таким видом, будто его отвлекли от очень важного дела. Взглядом скользит по мне сверху вниз. Не пошло — оценивающе. Но от этого взгляда становится не по себе, словно холодом обдает. Закончив свой осмотр, он поворачивается обратно к карине.

— Слушайте, — протягивает он устало, с ноткой ленивого превосходства. — Я понимаю. Вы красивая девушка. Но вы выбрали не того мужчину.

— Простите? — переспросила я, не уверенная, что правильно услышала. Часто моргаю, чтобы понять, что я все еще здесь, на своей выставке.

Мужчина чуть пожимает плечами.

— На таких мероприятиях девушки часто пытаются завести знакомство. Это вполне естественно. — уголки его губ дрогнули и на лице на секунду появилась грустная улыбка. — Но честно… попытайте счастья с кем-то другим. Я сегодня не в настроении для флирта. Не тратьте свое время.

Он отмахивается, как от назойливой мухи. Щёки вспыхивают. Но я держусь. Доброжелательная улыбка медленно сползает с моего лица.

— Я не пытаюсь с вами познакомиться, — произношу ровно, гордо выпрямив спину. — Я всего лишь…

— Где куратор этой экспозиции? — перебивает он, даже не пытаясь слушать. Я для него пустое место. — Женщина, которая открывала вечер. Мне нужно с ней поговорить. Я должен купить эту работу.

Он кивает на мою девочку. На Нику. И что-то внутри меня скручивается в узел.

— Эта картина не продаётся, — произношу я с металлических холодом. Есть какое-то удовольствие в моих словах. Я сейчас приземлю этого напыщенного индюка.

Мужчина медленно снова поворачивается ко мне.

— Что? — на его лице усмешка недоверия.

— Она. Не. Продаётся. — Я произношу медленно, чеканю каждое слово с удовольствием.

— Девушка, — он делает маленький шаг ближе, голос понижается. Он не орёт, но становится… опасным. — Вы просто не понимаете. Мне нужна именно эта работа. Я всегда получаю то, что хочу.

— Но не в этот раз.

— Нет, я уйду с этой картиной отсюда,— он качает головой, чуть усмехаясь. — Я её беру. Это не вопрос. Это факт.

— Вам придётся с этим смириться, — отвечаю я так же ровно. — Она не продаётся.

Челюсть у него дергается.

— Если вы пытаетесь таким образом привлечь моё внимание…

— Господи, — не выдерживаю я. — Вы правда думаете, что всё в этом мире происходит ради вас?

Его карие глаза вспыхивают.

— Обычно да, — отвечает спокойно. Без шутки.

— Тогда поздравляю с новым чувством.

Он делает паузу.

— Куратора. Я куплю эту работу напрямую, — громко произносит он так что весь зал замирает и смотрит на нас.

— Этого не будет. — Я смотрю прямо в глаза. — Эта картина ни при каких условиях не продаётся.

— Вы кто такая, чтобы решать?

Я делаю шаг вперёд смотрю ему в глаза. Мы смотрим друг на друга. В воздухе искры.
Если бы кто-то сейчас прикоснулся — удар током обеспечен.

Тишина. И тут:

— Максим! — Голос Артёма Львовича разрезает напряжение, как нож.

Мужчина медленно переводит взгляд на него. Так. Максим. Отлично. Теперь я хотя бы знаю, как зовут самого мерзкого человека на этом света.

— Простите, что вмешиваюсь, — Артём Львович подходит, легко, почти невозмутимо. Элегантный в белом костюме с жёлтым платком-галстуком на шее.— Рад, что вы задержались у этой работы. Максим, познакомьтесь, это автор, — он чуть подаёт меня вперёд. — Вера Соколова, но вы заочно уже знаете ее как Вера Мира.

Максим смотрит так, словно пазл у него в голове вдруг сложился совсем не так, как он ожидал.

— Вы… — начинает он немного растерянно, вновь осматривает меня головы до ног, но в этот раз словно что-то ищет во мне.

— Извините, — говорю вежливо, но холодно. — Мне нужно вернуться к гостям.

Разворачиваюсь и ухожу, не давая ни одному из них возможности что-то еще сказать.

Сзади слышу, как Артём спокойно говорит:

— Эта работа не продаётся. И ещё одна — тоже. Остальное можем обсудить для вашего фонда, позже. Давайте отойдём, я покажу вам каталог. Возможно, специально для вас, Вера, сможет что-то создать индивидуальное.

Их голоса удаляются. Еще я не создавала. Что-то специально для такого напыщенного пижона! Не дождется!

Я иду в другой конец зала, останавливаюсь у окна. Ко мне подходят люди — спрашивают про технику, про смысл, про вдохновение. Я улыбаюсь, отвечаю, шучу, благодарю. Но где-то за спиной всё равно чувствую его взгляд. Максима. Мужчины, который привык покупать всё, что ему нужно. И впервые в жизни услышал «нет». Его давно кто-тот должен был это сделать!

Всю оставшееся время, я чувствовала его взгляд, но старалась даже не смотреть в его сторону, обходила стороной, чтобы лишний раз не столкнутся. ОН не испортил мне вечер, но сделал чуть напряженней.

Я до сих пор чувствую взгляд Максима. Но его здесь уже нет. Ушел почти час назад. А внутри — будто мерзкий след оставил.

Я стою у своей картины «Клетка», смотрю на свет, который ложится на прутья, и пытаюсь выровнять дыхание. Сегодня должна быть радость. Триумф. Первые шаги вверх.

Но всё перемешано: успех, гордость, раздражение. Максим. И его уверенность, что мир обязан принадлежать ему.

11

Выставка проходит оглушительно. Невероятно. Даже Артём Львович, обычно строгий и спокойный, сияет, будто это его персональная победа.

Алена Юрьевна — та самая куратор, уверенная женщина в идеальном чёрном костюме — подходит ко мне почти сразу после завершения мероприятия. В глазах у неё блестит азарт человека, который нашёл бриллиант там, где ожидал булыжник.

— Вера… — говорит она, беря меня за локоть. — Это успех. Вы понимаете? Настоящий. Чистый. Без скидок на жалость, новизну или случайность. Я молчу, не могу выдавить ни слова. — Я хочу сделать вам отдельную выставку. Полную. Только ваши работы. — Я чувствую, как пол уходит из под ног. — Через месяц. Минимум пятнадцать работ. Все что сегодня не продастся можете взять на следующую. Остальное — дописать. Я всё организую: каталоги, приглашения, прессу, фуршет. От вас — только картины. Но такие же… настоящие.

У меня запершило горло.

— Я… да. Да, конечно. Я смогу.

Она улыбается — мягко и тепло, как женщина, которая точно знает, что говорит не зря. И всё. Мир вновь рванулся вперёд. Я тут же забыла про этого нахального типа… ну почти забыла… или так мне сейчас кажется.

Во мне столько эмоций после выставки, что я не спала полночи. Странно, но мне захотелось поделится всем произошедшим с Лешей. Не похвастаться, а просто рассказать о том, что произошло со мной. Но я сразу заглушила эту мысль. У него теперь другая жизнь, он теперь мне никто!

Утром я сразу сажусь за работу. Запах свежей краски заставляет руки задрожать от предвкушения. Станислав Сергеевич только что ушёл — махнул рукой, сказал:

— Трудись. Только не забывай хотя бы иногда есть.

И оставил мне пакет с горячими пирожками. Я стою перед чистым холстом — огромным, как дверь в другую жизнь.

Чувствую под кожей: всё получится. Не потому, что «должно». Потому что я могу.

Несколько минут просто смотрю на свет из окна. Он ложится тонкой линией на пол, на ведро с водой, на сохнущие кисти. Красиво. Очень. Так красиво, что хочется нарисовать прямо свет. Образы собираются в моей голове, кисть с яркой желтой краской ложиться на холст. Я словно сливаюсь с кистью, перестаю существовать и тут… Максим. Его образ выкидывает меня обратно в мир.

Проклятый Максим, который стоял у картины с Никой почти час. Его профиль я успела изучить лучше, чем хотелось: сильная линия скулы, чуть впалые щёки, резкий изгиб переносицы. И взгляд — тёмный, глубокий, со сломанным бликом.

Я заметила его, а потом уже не смогла отвернутся. Что-то тянуло. Как воронка. Я всего лишь хотела узнать, что его так привлекло, а он… решил, что я… что я хочу познакомиться?! Что я одна из этих девушек, что на таких мероприятиях ищут мужчин с кошельком или фамилией?

Я сжимаю пальцы в кулак от вспоминания. Но всё равно… в нём было что-то. Слишком… живое. Настоящее. Как будто нашёл в моей картине кусок собственного горя.

И вот теперь — я снова думаю о нём.

Злюсь.

И думаю.

И снова злюсь.

Встряхиваю головой. Нет. Хватит. Он — никто. Просто гость выставки с плохими манерами. Мне нужно работать.

Хватаю кисть. Касаюсь холста. Делаю первый мазок — уверенный, глубокий. Линия рождается легко, как дыхание, а я расцветаю вместе с ней.

Музыка играет тихо, шуршит где-то в углу старый динамик. Я уже почти вошла в поток…

Как слышу щелчок двери. Станислав Сергеевич, наверняка пришел проверить, поела ли я или нет. Может, послал кого-то из учеников.

Но шаги… Не студенческие. Не торопливые, как у Станислава Сергеевича. Тяжёлые. Размеренные. Очень уверенные. Меня пробирает дрожь. Не страх. Напряжение.

— Можно? — спрашивает мужской голос, и я вздрагиваю.

Поворачиваюсь. Максим. Тот самый, который десять минут назад не давал мне приступить к работе. Который поселился в моей голове словно сорняк. Теперь стоит в дверях моей мастерской — высокий, спокойный. Совсем не похож на того, с кем я спорила вчера.

— Вам… что нужно? — спрашиваю я резко, будто он вторгся на мою территорию. Хотя так и есть по сути.

Максим делает шаг вперёд, медленно, осторожно.

— Не хочу мешать. Я просто…

— Что? — перебиваю я. Холодно. Грубее, чем хотело, но для него в самый раз. — Пришли купить эту студию? Или какая у вас прихоть на этот раз?

Он приподнимает бровь — чуть, едва заметно. Не обижается, не злится. Просто… смотрит. Слишком внимательно. Будто пытается понять, что со мной не так.

— Нет, — отвечает спокойно. — Я пришёл сюда не ради покупок.

Он делает ещё полшага, но останавливается, словно нарочно держит расстояние.
Тон ровный. Удивительно ровный, учитывая, что я в него почти кидаюсь словами, как ножами.

— Тогда что? — я почти шиплю. — Я работаю. И вы… мешаете.

Он слегка кивает, принимая удар.

— Прошу прощения, — произносит он почти бесшумно. Опускает взгляд — не в пол, нет. На мои руки. На кисть и жёлтую краску, стекающую по рукоятке. — Я хотел извиниться, — говорит тихо.

Моё сердце спотыкается.

— Я был неправ вчера. — Он делает короткую паузу, будто подбирает честные слова. — Очень неправ. И… возможно, груб. Я не должен был так с вами говорить. Он выдыхает. — И в качестве извинений я хотел бы пригласить вас на обед. Артём Львович сказал, что вы иногда так увлекаетесь работой, что забываете о еде.

Я моргаю. Раз. Два.

— Извиниться? — переспросила я, голос хрипнет от удивления. — За что именно?
За то, что вы решили, будто каждая женщина в зале обязана хотеть познакомиться с вами? Или за то, что пытались купить мою картину, игнорируя слово «нет»?

Он даже не морщится. Держит мой удар прямо.

— За всё. — Тихо. Спокойно. Без попытки спорить.

Я отворачиваюсь обратно к холсту и подношу руку.

— Хорошо, ваши извинения приняты. Теперь можете идти. Мне нужно работать, — произношу я, искоса наблюдая за ним.

— Не буду вам мешать, — он кивает, разворачивается.

Я уже готовлюсь вдохнуть — сейчас, ещё секунда, он выйдет…

Но он останавливается у окна. Спокойно садится на подоконник.

— Я подожду здесь, пока вы проголодаетесь.

— Вам придётся слишком долго ждать, — бросаю я, даже не удосуживая его взгляда. Вот еще!

— Я так и предполагал, — усмехается… Усмехается?

Во мне вспыхивает раздражение, но я выдыхаю и делаю вид, что мен его слова не задевают, сосредотачиваюсь на работе, словно этого нахального типа и не существует.

12

Я делаю вид, что работаю. Делаю вид, что мазок мне удаётся. Делаю вид, что вообще способна думать о линии, цвете, форме…

Но я не могу.