После развода. Ты не сможешь без меня

А я что? Я не искал любви. Я искал тишину. Просто хотел немного отвлечься, переждать эту бурю. Это ведь все пустое. Ни чего не значит!

Память заталкивает картинку взгляда Веры у дверей кабинета. Не истерика. Не слёзы. Резкость. Решимость. Разочарование. Она взглянула на меня и увидела меня настоящего — без фасада. И в этом — было столько невозврата, что голос внутри меня на секунду замолчал.

Эта мысль пробирает до костей. Я пытаюсь отмахнуться. Нет, не может быть. Она вернётся, как всегда. Через день-два. Плач, «прости», «все мы ошибаемся», и мы снова будем вместе. Возможно, я даже сам попрошу прощения или сделаю жесть доброй воли, покажу, что прощаю ее и готов забыть о ее небольшой истерике.

Но рядом сидит другой голос — маленький, шершавый: «А если нет?» Я отталкиваю его, стараюсь не слушать. Лучше стоять и ждать, чем бегать, умоляя. Лучше держать позицию.

Бью кулаком по стене. Ладонь пульсирует, но это приятно в своей простоте. Боль отгоняет все мысли. Я кричу сам себе грязные слова, называю себя сволочью, придурком. Я ненавижу себя!

Боль отрезвляет и словно напоминает мне кто я. Выпрямляюсь и прохожу по комнате. Делаю вид, что всё в порядке. Она навела этот бардак, вернется и пусть прибирает. Перешагиваю свои рубашки. Я купил ей эту квартиру. Я оплатил студию. Я дал ей безопасность. И она считает себя свободной от этого долга? Ха.

Грубо улыбаюсь самому себе. «Пусть погуляет. Пусть подумает». Такая уверенность в ней от того что она не испытывала нужды, занималась чем хотела, а без меня так не получится. Она скоро поймет чего лишилась!

Но внутри всё равно кто-то шепчет: «ты виноват, ты разрушаешь». Я давлю и это. Ненавижу себя — и это чувство режет сильнее, чем любая вина.

Проходит первый день. Ничего.

Второй. Тишина.

На третий — даже раздражение сменяется какой-то глухой тревогой.

Она не пишет. Не звонит. Не появляется у офиса. Не присылает сообщений через подруг.
Как будто исчезла.

Проверяю её инстаграм — пусто. Она живая, просто решила играть в молчанку. Хорошо. Играй.

Смотрю на телефон и впервые за три дня понимаю, что мне не хватает не её тела, не привычки, а того, как она смотрела на меня.

Чёрт!

Смешно, но внутри мелькает страх. Маленький, мерзкий. Я давлю его. Нет. Не позволю. Я не проигрываю. Я не тот, кто умоляет. Если Вера думает, что я стану бежать за ней — пусть думает. Наоборот. Пора напомнить, кто здесь хозяин.

Маленький страх просачивается: «А если не вернётся?». Я сглатываю и превращаю в план. Беру телефон и звоню адвокату. Надо подтолкнуть ее к принятию решения, дальше так продолжаться не может.

— Подготовь бумаги на развод. Всё имущество на мне, счета — тоже.

— Вас устраивает стандартный пакет?

— Нет. Сделай так, чтобы у неё не осталось ничего. Ни квартиры, ни студии. Ни копейки. Моя жена должна остаться без всего.

Слышу, как адвокат делает короткий вдох.

— Я вас понял.

Кладу трубку. Внутри становится тише. Не легче — но тише.

Контроль возвращается. Пусть гуляет. Пусть думает. Пусть почувствует, что свобода стоит дорого. Когда поймёт — придёт. Все приходят. И она тоже приползет!

Если нужно, я подожду. День. Неделю. Плевать.

Она увидит бумаги — и вспомнит. Кто платил. Кто решал.

Я выдыхаю. Теперь всё под контролем.

Когда документы готовы, юрист направляет их мне, подписываю, и отправляю с курьером обратно. Пусть увидит, что я настроен серьёзно. Впервые за трое суток позволяю себе тишину. Теперь инициатива — моя. Я уверен: увидев бумаги, она позвонит. Через десять минут? Через пятнадцать? Считаю минуты, как ставки.

Визуал Алексея

Алексей Соколов (39 лет)

Владелец строительной фирмы, жёсткий руководитель, привыкший решать всё через контроль.

Действительно любит Веру.
Не романтично, не мягко — болезненно привязано, собственнически, как «моё».
Она — его дом, его тихий центр, единственная, кто принимал его без условий.

Потеря ребёнка стала для него ударом не меньшим, чем для неё — но он выбрал не говорить, а закрыться.
Его измены — это не поиск любви.
Это побег от чувства провала.
От Вериного молчаливого горя, от собственного бессилия, от страха быть увиденным слабым.
С любовницей он чувствовал себя снова «мужиком», «успешным», «живым».

Успех, деньги, фирма — всё это он выстроил, чтобы заполнять пустоту.
Но именно статус и власть сделали его хуже:
ему начало казаться, что всё в жизни должно подчиняться его воле — включая чувства Веры.

Алексею страшно признавать, что он разрушил семью.
Поэтому он выбирает гнев, контроль, манипуляции — потому что так он не чувствует стыда и боли.

4

Вера Соколова

Я не помню, какой сегодня день. Третий? Четвёртый? Все одинаковые.

Я лежу на диване у Марины. Иногда сажусь. Голод где-то там, в другой вселенной.
Сон тоже. Вообще я словно умерла.

В голове пусто. Не фон, не мысли — просто тишина.

Марина что-то говорит, включает телевизор, приносит еду. Я киваю, не слыша. Она уходит на работу. Где-то далеко живёт город, а здесь — пустота и тиканье часов.

Я не смогла пойти к родителям, не хочется чтобы они переживали и расспрашивали меня о произошедшем. Мне больно даже вспоминать про то, что было.

Телефон лежит на тумбочке. Молчит. Я не жду звонка, но время от времени смотрю на экран. Не ожидала, что после такой бури наступит мертвая тишина. Меня словно выкинуло из мира. Словно я и не существую.

Звонок мобильного бьёт по ушам, резкий, громкий. Номер не знаком, но я все равно отвечаю.

— Да… — язык почти не шевелится.

— Вера Андреевна Соколова? — мужской голос, вежливый, сухой.

— Да, это я, — выдыхаю безжизненно.

— Вас беспокоит юридическая компания «Белов и партнёры». Мы представляем интересы вашего супруга, Соколова Алексея Викторовича. Хотел уточнить адрес для доставки оригиналов документов по делу о расторжении брака.

Я молчу. Секунда. Две. Мир трещит. По телу пробегают мелкие импульсы тока.

— Что?

— Документы на развод. Алексей Викторович уже их подписал, осталось поставить только вашу подпись. Мы можем выслать копии на почту для ознакомления и передать оригиналы курьером. Либо вы можете подъехать в наш офис в любое удобное для вас время, чтобы всё прошло быстрее. Ну, конечно, если вы согласны со всеми условиями.

Я слышу слова, но не понимаю их. Они как гул сквозь воду.

— …На почту, — говорю автоматически. — Я… я сама приеду.

Он диктует почту, и я подтверждаю, что это моя, хотя не разобрала ни звука.

— Хорошо, уже отправил. Если будут вопросы — звоните. А так же ждем вас в офис. Адрес есть в письме, что я только что вам направил.

Щелчок. Тишина. Я смотрю на телефон и не понимаю — что только что произошло.
Он подал на развод. Уже подписал. Всего несколько дней. Воздуха не хватает, в груди сжимается, будто что-то давит изнутри.

Дверь открывается — Марина. Громкий голос, запах кофе врывается вместе с ней.

Пытаюсь встать — не могу. В голове — пустота и паника одновременно. Вспоминаются сотни маленьких вещей: его рубашка на стуле, его привычка класть одну ложку в раковину, его голос ночью. Я вижу, как он уходит от меня в дверях офиса — и на этом картинка распадается. Это не сцена, это факт: он вычеркнул меня. За три дня… Я люблю тебя, кричал он мне всего несколько дней назад.

— Я купила вкусненькое! Булочки, кофе, вот этот сыр, что ты любишь… — Останавливается и пристально смотрит на меня. — Вера? — ее голос начинает дрожать, словно она только что увидела покойника. — Что с тобой?

Я поднимаю глаза.

— Он подал на развод.

— Что?

Я поворачиваю к ней экран телефона. Письмо открыто: «Уведомление о начале бракоразводного процесса. Истец — Соколов А.В.»

Марина медленно садится рядом, потом резко хватает мой телефон.

— Он совсем что ли? Мужики после такого с подарками все пороги околачивают! — листает, брови поднимаются всё выше. — Охренеть! Он требует признать всё имущество своим. Квартиру, машины, студию, твои картины — даже технику! Совсем офигел! — Я смотрю в пустоту. — Он изменил, заделал ребенка на стороне, и ещё хочет всё забрать! — орёт она. Слова Марины летят, как пули. Я закрываю уши ладонями, но не могу перестать слышать. Каждое слово бьёт в виски, и чем громче она говорит, тем тише внутри меня. — Нет, ну ты видела? Это не мужик, это… — она часто дышит. — Да это вообще не лезет ни в какие границы! Это…. Кем надо быть? Нет уж, мы это так не оставим. — Марина тут же вскакивает, суетится, ищет сумку.
— У моей подруги была похожая история. Там юрист — акула! Просто чудовище в юбке! Мы его сейчас разденем до трусов, всё по закону! Плакать будет, что вообще посмел письку свою совать куда не надо! Козёл!

Гром её слов врывается в мою тишину, и на мгновение я завидую ей — Марина горит, она действует. Я только сижу и смотрю, как утекает жизнь.

Кольцо на пальце — теплеет от ладони. Я провожу по нему большим пальцем — и ощущаю маленький, дикий укол: почему я носила это так долго? Почему оно теперь кажется чем-то чужим? Я не просто снимаю кольцо — выдираю. Оно застревает, цепляется за кожу, будто тоже не хочет отпускать. Под ним белый след — след собственности. Встаю, сжимаю крепко его в кулак, а затем кладу на журнальный столик.

— Вер, слышишь? Мы найдём юриста, подадим встречный иск, он пожалеет!

— Не надо, — тихо произношу я, чувствую, что мир вокруг меня уже умер.

— В смысле — не надо?! Ты с ума сошла! Ты всю жизнь на него потратила! А у тебя талант! Ты бы всего достигла, если бы не бегала ради него по клиникам!

— Мне ни чего не надо. Пусть забирает, — Я сама пугаюсь силы своего голоса. Он вырывается, как будто кто-то внутри наконец заорал вместо меня.— Пусть ВСЁ забирает!

Марина застывает.

— Что?

— Всё. Пусть забирает квартиру, студию, деньги, машину и что там ему еще надо!

— Ты с ума сошла? Он изменил тебе, унизил, а теперь ещё хочет оставить без копейки!

— Пусть. Для него это важно. Деньги, вещи, контроль. Пусть всё будет у него. А я буду свободна! Я больше не могу быть здесь. Мне… — я начинаю задыхаться, во мне что-то оживает, требует выплеснутся. — Я… Я должна уехать.

Мысль приходит внезапно. Здесь в Москве, я не спрячусь от самой себя, от той кем я была рядом с Лешей, а она уже мертва. Я должна оставить все в прошлом и этот город тоже. Чтобы найти себя и начать новую жизнь.

— Куда?

— В Питер, — от этого слова на душе теплеет. Там я училась, жила совсем другую жизнь. Дышала, мечтала, строила планы. А здесь… Здесь только я умирала, мелено. — Я должна это сделать! Если я не уеду сейчас же я просто умру. Буду ковыряться в своих мыслях, обидах, умру в жалости к себе.

— Вер, не делай так… Ты понимаешь, так нельзя. Он должен…

— Это я должна! — Слова вырываются сами. И вдруг я понимаю — впервые за эти дни во мне появилось хоть что-то похожее на жизнь. Решение. Пусть безумное, но моё. — Должна ради себя. Чтобы больше не завесить от него! Чтобы не чувствовать эту удавку на своей шее из его денег и власти.

Пауза. Марина смотрит на меня, ее разрывает, она вроде понимает меня, но не хочет так все отпускать. Делает глубокий вдох, все ее тело расслабляется.

— Пусть забирает, чёрт с ним, — шепчет она и даже улыбается. — Надеюсь, его деньги согреют его ночью.

— Не переживай за него, — я усмехаюсь. — Найдутся те, кто ему поможет.

Марина подходит ко мне и обнимает.

— Почему жизнь так не справедлива? Почему кому-то все, а кому-то…

— Потому, что я могу выдержать больше. Для меня это не конец. Я начну все заново, найду себя там, где потеряла.

Она не отвечает. Только крепче прижимает.

И тут словно что-то щёлкнуло, что-то проснулось во мне. Хватаю сумку, кошелёк. Движения резкие, неровные, будто тело живёт само по себе.

— Вера! — крик из-за спины. — Куда ты?!

— К юристу, — бросаю, не оборачиваясь. — Подписать всё.

Дверь хлопает. Быстро иду, почти бегу. Сердце колотится — не от страха, не от злости, от чего-то нового, дикого.

Телефон в руке дрожит. Открываю сайт, покупаю билет. Без раздумий. Первый поезд. Сегодня. Через четыре часа. Пальцы дрожат, но нажимают «оплатить». Со своей карты, с той на которую приходили деньги с небольших заказов иллюстраций.

В офисе. Мужчина в костюме говорит что-то о подписях, пунктах, имуществе, правах. Я киваю, не слушая. Подписываю. Раз. Два. Три. Каждая подпись — как удар молотка по крышке гроба. Он протягивает последнюю страницу:

— Вот здесь. И всё.

Ручка скользит по бумаге. Точка.

Я выхожу на улицу, в меня будто вставили новое сердце — но не моё, чужое. Оно так мощно бьется в груди, что кажется я могу свернуть горы.

Сажусь в такси. Чемодана нет, вещей нет — только сумка и билет в телефоне.

И вот, через несколько часов, Питер встречает меня дождём. Холодные капли бьют по лицу, но я не прячусь. Денег едва хватит, чтобы снять угол, но внутри — столько силы, что страх не пробивается. Я наконец дышу. Свободно.

5

Алесей Соколов

Конец рабочего дня. Я сижу в кресле и делаю вид, что занят — проверки, отчёты, почта. На деле — проверяю телефон и жду звонка. Несколько часов назад сделал шаг, который должен был расставить все точки. Вера молчит. Держится. Молодец! Чем дольше молчит, тем спокойнее я. Всё идёт по плану. Пытаюсь сам себя обмануть.

Юрист всё ещё не звонил — странно. За что я ему плачу? — мелькает раздражение. Бумаги готовы. Он все еще не сообщил Вере? Она уже должна позвонить!

Медленно выдыхаю, чувствую как все тело напряженно. Мне жарко, душно, я словно в клетке, а не в офисе. Я сделал ход, прицелился, нажал кнопку. Теперь — время. Все должно сработать, но почему-то тишина. Прошло больше четырех часов, а от Веры даже смс не пришло.

Телефон вибрирует на столе, я моментально хватаю его. Номер юриста. Не тот кого я ожидал, но может Вера что-то передала? Откидываюсь на спинку кресла, принимаю вызов.

— Слушаю, — как можно спокойней произношу я, кровь закипает. Какой твой будет следующий ход, дорогая супруга?

— Добрый вечер, Алексей Викторович, — ровный голос. — Я только что передал в суд оригиналы по делу о расторжении брака. Хотел уведомить: процесс идёт, по срокам — пара недель, и вы будете свободным человеком.

«Свободным человеком». Слова падают прямо в грудь, словно удар. Я замолкаю. Смех сначала тихий, потом нервно громкий. Нет! Нет! Какой свободный человек? Нет! Я же ослышался? Нет! Вера не могла согласится на эти условия! Это же бред! Да кто в здравом уме… И тут перед глазами вновь этот ее взгляд возле кабинета, полный разочарования. Такой словно она умирает.

— Что вы сказали? — выдавливаю я.

Юрист говорит по делу: копии, протоколы, ходатайства, обеспечительные меры. Для него это работа. Для меня — приговор. И вдруг в его голосе появляется ещё одна строчка: «К тому же — она пришла в наш офис и подписала все бумаги, согласилась со всеми условиями».

Мой мир дергается. Слово про «подписала» — как удар током. Я будто слышу его в замедленной прокрутке: «подписала… согласилась…».

— Так что, суда не будет. Согласие сторон, но на все стандартные процедуры примерно пара недель.

В ушах гул, голова как в тумане. Шаги в коридоре кажутся далёкими. Я опираюсь о стол, ладони скользят по дереву. Внутри — чувство которое рвет меня на части, все закипает внутри и я взрываюсь.

— Что значит «подписала»? Как она могла подписать? Вы что, не видели что там написано? Она не могла этого подписать! Ни кто бы не подписал такое скотское соглашение!

— Мы действовали строго по вашим инструкциям и по порядку. Документы были оформлены в соответствии с протоколом; когда Вера пришла — ей всё объяснили, она подписала добровольно. Ваша подпись так же была на всех документах, вы так же ознакомились и дали указания, — его тон спокойный, профессиональный.

Руки трясутся. Кресло отъезжает назад. Я начинаю задыхаться от злости и от того, что теряю контроль над ситуацией, которой вроде бы управлял. Стены офиса сдавливают, и я понимаю: сценарий пошёл не по моей дирижёрской палочке.

— Ты всё сделал не так! — рычу в трубку. — Ты отвечаешь за это. За что я тебе платил, если ты позволил ей подписать?! Я разве этого хотел?

— Вы просили подготовить пакет документов и довести до суда. Мы действовали согласно вашим указаниям. Если хотите — подадим встречные документы, обжалования. Но факт: она подписала и вы тоже, — меня раздражает его спокойная интонация, моя жизнь рушиться, а он спокоен.

Скидываю вызов. Перед глазами все плывет. Этого не может происходит в реальности! Не может! Я… Я ей нужен! Она не может!

Упираюсь ладонями в стол, сердце гремит. Во мне всё трясётся. Хватаю телефон, начинаю набирать ее номер — абонент вне зоны действия сети. Набираю снова, и снова — пустота, холодный, металлический голос сообщает, что абонент не в сети. Паника поднимается, как горячая волна.

Дальше — автоматически: номер её матери.

— Алло? — радостный голос Ирины Степановны.

— Да, Ирина Степановна, вы разговаривали с Верой?

— Что? Прости? Мы почти неделю не созванивались… У вас что-то произошло?

— Нет, я… послушайте, вы не знаете…— но тут я понимаю, что ее мать даже не в курсе, что мы с Верой поругались. Значит Вера даже не приезжала к ним. — Мы немного повздорили. Если она позвонит, скажите… — черт как тяжело, я не привык уступать. — Скажите, чтобы набрала меня.

— Конечно. А что случилось-то? — её голос невинно растягивает слова.

— Ни чего. Так просто ссора.

— Если она придет, я конечно скажу. Но Вера не их тех кто выносит ссор из избы. Сейчас погуляет, успокоится и придет. Не переживай ты так. Вера не может долго обижаться, она ведь тебя любит так же сильно как и ты ее.

— Хорошо, — я кладу трубку.

Опускаю голову на трясущиеся руки. Впервые голос внутри — не обвиняет других, он обращён ко мне: «Придурок. Конченный придурок. Сам всё разрушил». Слова прорезают тишину офиса жёстче любого крика.

Я встаю резко, хожу по кабинету как зверь по клетке, ругаюсь, бью кулаком по столу. В каждом движении — паника, в каждом жесте — попытка вернуть то, что утекло. Отчаяние скользит в ярость и обратно. Я понимаю: она не просто ушла — она подписала. Она согласилась, на все мои условия! Ради чего? Чтобы уйти от меня?

Хватаю ключи и ухожу из офиса. По дороге к машине в голове всё крутится — смесь злости и пустоты. На улице вечер, пробки сдавливают движение до рывков. Я давлю на газ, ругаюсь на машины, на светофоры, на время. По дороге мысли все перемешаны: «бежать за ней», «подать в розыск», «ушла, мне же легче».

Ключи в замке — и я в своей квартире, где всё должно быть моим. Но только это все словно чужое. Несколько вещей Веры лежат небрежно на диване: шарфик, книга с закладкой, её кисти для рисования. Она так и ничего и не убрала. Так и не вернулась! Я беру подушку с кровати — ту, на которой спала Вера. Вдыхаю. Запах её — тонкий, привычный, и он режет. Режет потому что она уехала и оставила это здесь. Потому что этот запах больше не мой, он как доказательство её отсутствия. Доказательство, что я потерял контроль.

Сжимаю подушку в кулаке. Сердце колотится как безумное. В голове — ударная волна. Потом — взрыв.

— Она ушла? — вырывается из меня. — Как она посмела уйти? — Кричу в пустоту квартиры, хотя знаю, что крик её не вернёт. — Раз так? Отлично. Ушла — валяй. Плевать на неё.

Голос дрожит, но в словах есть решимость. Я кидаю подушку на пол, хочу выкинуть и Веру из головы, но это невозможно.

Ночь обрушивается быстро. В голове — список дел, четкий и холодный. Я не стану ждать её мольбы. Я не оставлю ничего на волю случая. Я буду действовать. И когда она вернётся — я уже буду другим человеком. И уже буду решить, стоит ли давать ей обратно то, что она сама бросила. Хочешь развод? Ты его получишь, дорогая!

Только проходит неделя, а звонка так и не поступает, Веры нет. Я весь извожусь, но держусь уверенно. Она вернется! Я знаю. Она не сможет без меня! И вот передо мной документы на развод, официальная, розовая бумага, которая словно кричит : «Она смогла! А ты?».

6

Вера Соколова

Кафейня на углу, маленькие столики под навесом. Люди бегут на работу, кто-то спорит по телефону, кто-то ловит такси. А я просто сижу и смотрю. Без цели. Делаю глоток кофе. Ветер с Невы режет щеки, но я не ухожу — здесь, на улице, можно хотя бы чувствовать, что я живая.

Две недели. С момента, как я подписала бумаги и сбежала. Родители в шоке. Мама говорила, что Леша звонил им, искал меня, а я даже не могу понять, что чувствую, здесь мне стало дышать легче, но я так и не смогла найти себя.

Живу в хостеле. Комната на четыре человека, тесно. Сплю плохо. По ночам слушаю, как за стеной кто-то плачет в подушку. Иногда думаю, что это я, просто в другой комнате.

Деньги тают. Остаток на карте минимальный, еще пара недель и мне даже на обратный билет не хватит. Родителям о своих проблемах, говорить не хочется. Знаю, что они скажут, чтобы я возвращалась. Но куда? Работы пока нет. Я писала нескольким знакомым — тишина.

Капля падает с навеса на стол, и снова достаю блокнот. Белый лист. Уже вторую неделю — белый лист. Рука не поднимается. Что внутри, выжжено.

— Вера? — Голос кажется знакомым, но будто из другой жизни.

Я поднимаю глаза и на секунду не верю. Передо мной — Станислав Сергеевич. Бывший куратор в институте. Высокий, всё такой же спокойный, с полностью седой головой. Он смотрит с улыбкой, с удивлением и каким-то тёплым недоумением.

— Вот уж кого не ожидал увидеть. — Он садится напротив, не спрашивая разрешения. По-доброму улыбается. — Ты же… ты вроде в Москве жила?

— Да-а-а, было такое, — тихо говорю я, на душе становится как-то теплее.

— Что, сбежала? — в его голосе нет насмешки, только интерес.

— Почти.

— А я всегда говорил, Москва не для творческих людей! — он улыбается, и от этой улыбке вдруг становится больно. Слишком много воспоминаний. — Всё та же Вера.

В институте он часто задерживал меня в мастерской после пар. Мы пили чай и спорили — о цвете, о композиции, о смысле. Он тогда говорил: «Ты чувствуешь не форму, а воздух между формами. Это редкость». Я тогда краснела, думала, что он просто подбадривает.

— Всё ещё рисуешь? — спрашивает он. — Я бы с радостью взглянул на твои работы!

Я смеюсь. Тихо, без радости.

— Нет. Даже не помню когда держала в руках настоящую кисть, в последнее время только иллюстрации к книгам. — Станислав Сергеевич смотрит на меня нахмурив брови, и я пожимаю плечами. — Не идёт. Всё как будто умерло.

Он долго смотрит, будто решает, стоит ли лезть дальше.

— Ничего! У всех бывают паузы. Иногда они длятся годами. Главное — не объявлять себе приговор.

— Не знаю, — говорю я, и вдруг меня тянет на откровенность, слова вылетают раньше чем я успеваю подумать. Мне некому пожаловаться и рассказать о своих проблемах. Приятно встретить человека не из своей прошлой жизни, с ним легче поделится тем, что происходит сейчас. — Я вообще не уверена, что останусь в Питере. С жильём тяжело, с работой тоже.

Он кивает, потом вдруг откидывается на спинку стула.

— Слушай, а ведь у меня как раз есть одно помещение. Не квартира — мастерская. Вернее, бывшая мастерская. При институте. Просторная, там и жить можно было бы… Там был ремонт, но сама знаешь финансирование прекратили и… Так и остались белые стены и беспорядок. Пустует уже почти полгода. Видите ли, зачем студентам отдельная мастерская, пусть в аудиториях рисуют. Бюрократы! Ни чего не смыслят в искусстве!