Полная версия
— Вы же есть нашу еду будете! — ахнула Жанна. — Как это меньше?!
Вместо ответа я ей продемонстрировала купленные мной бумажный куль муки, яйца, колбасу, зелень, горшочек с маслом, и она прикусила язык.
— Кто хитрит, тот свои денежки теряет! — произнесла я поучительно.
Жанне эта мысль не понравилась.
Видно, мать учила ее жить хитря. И выцарапывая выгоду нечестным путем. Только так.
Так что для Жанны мое утверждение было просто крахом всей ее жизненной стратегии.
— Нет! — сердито крикнула она, даже топнув ногой.
— О, да, — ответила я, посмеиваясь. — Да!
Младенцев я накормила грудью.
Козье молоко в бутылочках выставила в холодный угол, на подоконник.
Покуда всем этим занималась, немного пришла в себя. Мысли перестали испуганно метаться.
Прикидывая и так, и этак, чем бы мне начать зарабатывать на жизнь, я спустилась на первый этаж, прошла в темную кухню.
Здесь порядком простыло, было прохладно и тихо.
И я с удовольствием расчистила печь, вымела прогоревшую золу и угли, развела огонь.
Пламя затанцевало в печи, осветило пространство.
Стало теплее, и я еще больше успокоилась. Отдышалась хотя б. А то сердце просто разрывало мне грудь.
Ну, что ж…
Этот мир принял меня суровее и неласковее, чем тот, который я покинула.
Будем привыкать.
Захотелось съесть чего-то знакомого, домашнего.
Колбаса и сыр здорово подкрепят меня, а вот побаловать себя я захотела круассанами.
Сложное нежное слоеное тесто, необычная форма…
Я обожала такое, чуть зарумянившееся, горячее и пропитанное маслом.
Всегда пробовала чуть непропеченный круассан, чтобы ощутить мягкую сливочную нежность теста.
В свете пылающего в печи огня я отыскала нужные мне миски.
Нагрела немного молока. Из горшочка ложкой вырезала кусок жирного, блестящего сливочного мала.
В молоко сыпанула пару ложек сахара, перемешала как следует, и добавила дрожжи. Поставила опару в теплое место у печи, накрыв чистым полотенцем.
В закромах хозяйки отыскала противень, скалку и сито.
Подготовила стол, убрав все лишнее и хорошенько отмыв его.
Для этого пришлось притащить ведро воды из колодца во дворе.
Довольно тяжелое занятие. Ну, да что ж делать.
Опара как раз подошла.
Я чуть присолила ее, добавила муки, перемешала хорошенько, заведя тесто.
Оно получилось белое, ровное, гладкое.
Снова накрыв миску полотенцем, я отправила его в тепло на час — дозревать.
Пока подходила опара, я раздобыла сковороду и на ней, на сливочном масле, немного обжарила колбасу, нарезав ее аккуратным кружочками.
Сверху присыпала сыром, который тотчас поплавился и тоже зашкворчал жиром.
Туда же я разбила пару яиц. Нарезала остро пахнущего укропа, посыпала им глазунью и чуть присолила.
Получилось очень красиво и аппетитно.
Несмотря на обиду, Жанна тоже на кухню прибежала.
И уселась с ложкой за стол, гулко сглатывая набегающую слюну.
Вот хитрая!
Пока я таскала воду, она где-то пряталась, чтоб мне не помогать.
А стоило запахнуть ужину, как она тут как тут!
— Что?! — удивилась я. — Тебе ничего не оставили?
— Оставили, — бесхитростно ответила Жанна. — Миску каши и ломоть хлеба. Но я все съела. А матушка говорит, что мне есть надо меньше, не то я скоро их сожру. Но это неправда. Ты ведь со мной поделишься? Матушка сказала — обо мне ты должна позаботиться.
Как быстро она перешла с уважительного «вы» на панибратское «ты»!
Словно я была низведена до уровня прислуги, которую оставили присматривать за прожорливой хозяйской дочерью!
Похоже, ее мамаша и правда думала, что я буду кормить ее дочку…
А полы вам тут не помыть?
— Даже не знаю, — задумчиво ответила я, разглядывая ее красногубую, щекастую физиономию. — Я на тебя не рассчитывала. И кормить тебя не обязана. Хорошенькое дело — плати за квартиру и за стол, не получи ужина, да еще и корми местных ребятишек! А если б я с собой ничего не принесла?
— Ты бы себе-то варила из крупы матушки, — деловито ответила Жанна, сжимая пухлыми пальцами ложку. — Так что я б у тебя все равно взяла половину.
— Но я варю из своих продуктов, — заметила я, снимая сковороду с огня. — Так что тебе не на что тут рассчитывать.
Выглядело мое незатейливое блюдо замечательно, и пахло вкусно.
Но пара яиц — это действительно порция только для меня.
Жанна проводила сковороду грустным взглядом.
— Ой, да ладно! — прокричала она, яростно бросив свою большую ложку. — Нельзя быть такой жадной!
— Наверное, нельзя, — ответила я, устраиваясь поужинать. — Но я хочу есть. Обо мне никто не позаботится, кроме меня самой. Так что если что-то останется, я, может, отдам это тебе…
Жанна злобно сопела.
Глава 11. Из сахара и масла
— Я не хочу остатки! — выдохнула она зло. — Я хочу половину!
— Вообще, ты довольно взрослая, — заметила я. — Тебе сколько лет?
— Четырнадцать, — буркнула Жанна.
— О, так ты совсем уже не ребенок!
— Ребенок!
— Могла бы сама приготовить себе ужин!
— Матушка сказала — это сделаешь ты!
— Твоя матушка ошиблась. Вон, в подполе есть ящик с картофелем. Полезай, набери, да отвари себе.
— Не хочу! — зло выплюнула Жанна.
— Почему?
— Чтоб отварить картофеля, нужно принести ведро воды! А это тяжело. Я не хочу.
— А мне, стало быть, не тяжело?
— Матушка сказала — ты должна это сделать! А я не хочу.
— Значит, и есть не хочешь, — заметила я, уписывая свой ужин.
— Какая ты жадная и ленивая! — яростно вскричала Жанна.
Она с грохотом опрокинула стул, соскочив с него, и рванула прочь с кухни.
Наевшись, я вернулась к моему тесту.
Оно как раз было готово, подошло на славу. Рыхлое, мягкое, теплое.
Деревянной скалкой, гладкой от частого употребления, я раскатала тесто и в самую его середину положила несколько ложек размягченного масла. Много масла! Наверное, столько же, сколько было и теста.
Обычно я делала круассаны менее калорийными. Но сегодня хотелось гулять на все!
Хорошенько распределила его по всей поверхности теста, сложила его конвертом и раскатала как следует.
Сложила тесто в трое и, уложив его обратно в миску, поставила на холодок, на подоконник.
Работа успокаивала меня.
Глядя, как прогорают дрова, я размышляла, а не податься ли мне в пекари.
Ну, а что. Пекла-то я неплохо.
Конечно, если печь хлеб на весь город, то я, пожалуй, здорово умаюсь.
Но начинать с чего-то надо! В моем-то положении каждый грош на счету. И я за них буду воевать!
С тестом было много возни. Еще не единожды я его сминала и раскатывала, чтоб получилось побольше слоев и чтоб масло распределилось равномерно.
Между делом я поднялась покачать моих близнецов.
Наевшись, они спали хорошо. Даже мокрые пеленки им были не помеха.
Я их тихонечко перепеленала, вывесила выполосканные пеленки сушиться на каминную решетку, и вернулась на кухню.
Когда в окнах завечерело, тесто, наконец, было готово.
— Эй, Жанна! — позвала я. — Есть у твоей матери варенье? Если покажешь где, угощу вкусной булкой.
— Малиновое, абрикосовое и черничное, — сердито отозвалась она из темного угла на кухне. — Вон там, в буфете. Только трогать его нельзя!
— Сегодня можно, — ответила я, посмеиваясь. — Да и возьму-то я по ложке.
Жанна тотчас из угла вылезла и снова влезла на стул, готовая есть.
И ложку подобрала.
Я раскатала тесто в последний раз, нарезала на длинные треугольники.
Свернула круассаны, капнув по капле варенья в каждый, промазала маслом противень, и выложила тесто на него.
Печь дышала жаром. Воздух плавился.
Я расчистила от углей и золы ее горячий зев и ловко втолкнула в него противень. Прикрыла заслонкой.
Удивительно, но сытный, горячий, густой масляно-сливочный аромат поплыл по кухне тотчас.
Жанна округлила глаза удивленно.
— Что это так пахнет? — вскричала она.
— Выпечка, — ответила я весело. — Рада, что тебе нравится.
— Выпечка пахнет не так! — вскричала она. — Ты ведьма, что ли? Я чуть язык не проглотила вместе со слюнями!
— О, как опасно! Так может, тебе не стоит давать готовую булку? — озабоченно произнесла я.
— Нет, стоит, стоит! — завопила Жанна, колотя по столу ложкой.
Три тени — пятнадцать минут, — мы ждали, когда круассаны испекутся.
Жанна ерзала на стуле, страдая.
— Ну, скоро там? — выкрикивала она нетерпеливо то и дело.
Я открыла заслонку, выпустила горячее облако ароматного пара. Глянула в печь.
— Думаю, что готово, — и прихватками ухватила противень.
Как я его не уронила — не знаю.
Потому что, когда я его вынула, в свете тусклых свечей и фонаря на противне засверкали, словно груды сокровищ, круассаны.
Я бухнула их на стол и некоторое время тупо смотрела на них.
Круассаны, переливающиеся рубинами, сапфирами и красивыми янтарями!
Присыпанные мелкой россыпью алмазов!
Камни сверкали на румяном тесте, и совершенно непонятно было, как они туда попали.
Я же просеивала муку. Да и раскатывала тесто! Не было там никаких драгоценностей!
Хорошо, что Жанна была не такая впечатлительная.
Она с победным криком ухватила горячую булку и отправила ее в свой прожорливый рот.
Раскаленную.
Горячую.
— М-м-м, как вкусно! — вопила она.
Драгоценные камни хрустели под ее зубами, как стекло в жерновах.
— Они сладкие, эти стекляшки! — радостно сообщила она мне, хватая второй круассан. — Такие сладкие! Что слаще сахара! О, как вкусно! Дай еще!
— Мы договаривались на одной булке, — придя в себя, ответила я, когда Жанна ухватила третий круассан.
— Мало! — заорала Жанна.
Да так громко, что наверху ее услышали близнецы и проснулись, захныкав.
— Достаточно, — отрезала я, накрывая выпечку полотенцем. — Марш качать детей. Тогда получишь еще булку.
— Ух, и жадная ты! — сердито выкрикнула Жанна.
— Марш!
Она сердито топнула ногой.
Но желание отведать еще волшебных булок было сильнее ее лени.
И она дунула наверх.
А я так и уселась на стул, уронив руки и изумленно таращась на грязную посуду с остатками муки.
Вот тебе и испекла бриллиантов…
Глава 12. Куда пойти, куда податься
Что я там просила обычно, выпивая положенную каплю магии?
Быть хорошей женой? Ха!
Вот о чем просить надо было!
Как жаль, что я купила так мало молока…
В общем, к приходу хозяев дома — а это было уже ранним утром, — я напекла еще и пончиков, полив их светло-шоколадной глазурью.
Какао я заняла у моих гостеприимных хозяев.
Как, впрочем, и варенья из зеленого крыжовника.
Оно застыло на блестящей глазури великолепными изумрудами.
Притом пончиков получилось так много, что прожорливая даже Жанна обожралась и свалилась спать прямо под стол, с зажатым в руке недоеденным куском.
А я, убрав все на кухне и перемыв посуду, кормила близнецов, сидя у огня на лавке.
На столе стояла миска с выпечкой для хозяев.
Мне не хотелось угощать этих хитрецов, попытавшихся усадить мне на шею свою дочь. Но узнать их мнение было интересно.
Я была вымотана, но все ж их возвращения дождалась, не легла спать.
— Ты гляди!.. — вскричал отец семейства, увидев необычные лакомства.
Но, наверное, он не понял, что это съедобно.
Он стащил с головы шапку и так и застыл над тарелкой.
Дети потянули было ручонки к еде, но мать им мигом нашлепала подзатыльников, и те отступили.
— Откуда ж такое, — охала хозяйка дома, всплескивая руками. — Это, наверное, только в господских домах такое подают?! А кстати, что это такое? Украшения? Где вы взяли это, негодницы?! Украли?! Ума решились?! А если сейчас стража пожалует, что тогда? Это все ты, негодница! — накинулась она на меня. — Навязалась на мою голову! Воровка! Вот почему ты убегала — ты воровка! Пропали мы теперь! Приютили! А у тебя ворованное! Пропали теперь наши головушки!
И она завыла.
— Ничего мы не крали, — произнесла я твердо, перекрывая ее плач. — Это вообще выпечка. Булки. Сдоба.
— А?! — удивленно ответила мне хозяйка, прекратив орать и удивленно глянув на стол. — Это сдоба?!
Сияющее в лучах утреннего солнца изумрудное сокровище — булки?!
— Попробуйте, это вкусно, — подсказала я.
Хозяйка с недоверием взяла один пончик. Повертела его так и этак, ахая и разглядывая прозрачнейшие камни.
А затем на манер Жанны запихала в пасть огромнейший кусок.
— М-м-м! — завопила она, хрустя леденцами. — Это!..
Ребятишки как по команде набросились на тарелку, и вскоре она опустела.
А все семейство облизывало пальцы, собирая крошки поколовшихся сахарных кристаллов.
— Это очень вкусно, — подсказала Жанна, выкатываясь колобком из-под стола и осоловело хлопая глазами спросонья.
— Да ты, девонька, просто кудесница! — добродушно похвалил меня отец семейства.
— Ничего и никогда вкуснее не ела! — твердо добавила хозяйка дома, его жена.
Я улыбнулась.
— Ну, вот и занятие мне сыскалось. Значит, буду печь булки. Есть у вас пекарня? Попробую туда устроиться.
— Пекарь, наверное, возьмет тебя с радостью! — бесхитростно поддакнул мне мужчина.
Хозяйка сердито стрельнула на него глазами и пребольно наступила ему деревянным башмаком на ногу.
Да так, что он вскрикнул.
— А я вот слышала, что он уже набрал поварят на прошлой неделе, — злым голосом произнесла она, глядя мужу прямо в глаза. — Целую дюжину! Куда ему еще работников!
— Да, в самом деле, — сконфужено промямлил мужчина.
Хозяйка прямо-таки расцвела.
—Ты вот что, девонька, — заворковала она. — Может, будешь печь свои лакомства прямо здесь? А мы бы их продавали… Зачем тебе далеко ходить, ноги сбивать?
Я посмотрела на ее хитрую физиономию и усмехнулась.
Ну да, ну да, здесь печь…
Половину сожрет эта Жанна, половину само семейство прикончит.
А мне достанутся гроши. Потому что ушлая мамаша вычтет у меня из жалования и за муку, и за масло.
Да и нет у этого семейства столько денег, сколько мне надо.
— Я подумаю, — ответила я.
— А чего же тут думать? — с приветливой улыбкой людоедки проговорила мамаша. — Тебя, кстати, как зовут, милая?
Я на миг потерялась.
Там, в моем мире, меня звали серо и буднично — Яна.
В школе дразнили Яна-обезьяна. Я чуть и не вывалила это имя.
А потом вдруг вспомнила, что нежную, хрупкую синеглазую жену генерала дракона звали красиво — Иоланта.
И это имя я назвала.
— Иола, — тотчас же сократила его хозяйка. — А я, стало быть, Хильда. А это — Гюнтер. Да, Гюнтер? Ну, будем жить одной большой и дружной семьей? Трудиться на благо друг другу? Помогать, поддерживать! Кстати, деньги за комнату где? Давай-ка их сюда.
— Расписку, — ядовитенько произнесла я. — А потом деньги.
Хильда тотчас метнулась за пером.
Пока она бегала, Гюнтер склонился надо мной и тихо зашептал:
— Ты мою бабу не слушай! Она такая — демона обдерет. Совести-то на грош, а жадности на золотой соверен! Ты вот что. Сходи-ка к городской пекарне. К той, что на площади. Она самая большая и красивая, не ошибешься. Пекарь никаких поварят не набирал! А если и набирал, то никакой поваренок не сможет так настряпать-то. Верно говорю.
И он отошел, чтобы его женушка не заподозрила нас в сговоре.
Хильда примчалась с бумагой и пером.
Шлепнулась за стол и довольно быстро написала расписку.
Я ей в ответ выложила три медяка.
— Три?! — вскричала хозяйка. — Это что еще за жульничество?!
— Жульничество — это не приготовить мне ужин, а плату взять, — заметила я спокойно.
— Но ты же…
— Я же купила продукты и готовила свое, — сурово ответила я.
— Но плата за комнату…
— А вы думали, что я вам пирогов бесплатно напекла?
Хильда прикусила язык.
— Надо б еще узнать, за сколько я могу их продать, — продолжила я. — А то может, вы мне должны?
— Пироги не могут быть дороже комнаты! — сварливо выкрикнула Хильда.
— Могут — если сожрать их целое ведро, — заметила я.
И покосилась на Жанну, сидящую у печи и хлопающую глазами.
Хильда зло толкнула дочь в пышный зад ногой.
— Обжора! — зло выкрикнула она. — Так и знала, что тебя легче прибить, чем прокормить! Всю нашу выгоду прожрешь!
— Но это очень вкусно! — завопила Жанна в ответ. — Что я могла поделать?!
Я не стала слушать их перепалку. Поднялась и понесла близнецов наверх, в комнату.
Мне сегодня предстояло отдохнуть, а завтра с утра можно сходить в пекарню.
Глава 13. Фейергар
Я думал, мне показалось.
Магия капала, текла в семью ровным потоком. Я всегда его ощущал.
Но ночью, когда ярость утихала, убаюканная усталостью, почти в беспамятстве, я услышал еще. Еще одну тонкую капель.
Две крохотных струйки.
Звучащие как слабый пульс.
Но они были!
Я слушал их как завороженный.
Долго, представляя, кто бы это мог быть, и отгоняя прочь мысль о том, что это не дальние родственники, не дети какой-нибудь кузины, а мои дети.
Рывком сел в постели.
Смахнул ладонью с лица душную дрему, спутанные мокрые от горячечного пота волосы.
И снова затаил дыхания, прислушиваясь.
Магия звенела отчетливо.
И не было никого в семействе, кто бы ожидал детей!
Не дальние родственники, ни ближние.
Бастарды?
Бастардов никто не стал бы потчевать высшей магией. Это слишком дорого, да и бестолково.
Бастарда не признал бы ни один дракон. А если б и признал — о, слишком щекотливая тема!
Не признала бы семья.
Пойти против семьи? Растить нечаянно нагулянных детей? К чему, если есть законные?
О бастардах можно заботиться, но связывать с семьей кровной магией?..
Им сгодилась бы и крестьянская.
И со временем они потеряли бы связь с драконьей семьей. Стали бы просто людьми.
Все эти сомнения и вопросы пронеслись в моей голове одной длинной, но быстрой мыслью, пока я приводил себя в порядок.
Меня никто не должен видеть слабым и отчаявшимся.
Даже самые близкие.
Особенно они.
В комнату Милдред я ворвался, на ходу застегивая тугой жесткий ворот формы.
Двери повисли на петлях, выбитые моим ударом.
— Где это произошло? — крикнул я.
Почти крикнул.
В душе моей все кипело, эмоции рвались наружу как лава из вулкана.
И если б они не сжали мое горло, я бы зарычал на весь дом так, что стены б тряслись.
Но теперь… эта догадка потрясла меня так, что я задыхался в собственном теле.
И я мог лишь глухо хрипеть. Как отдающий богу душу каторжанин.
— Где?
Этот вопрос я задавал ей сотни раз за эти несколько дней. Пытаясь в мельчайших деталях представить место, время и само происшествие.
Мне это было важно.
Милдред не спала.
С того дня, пожалуй, она забылась лишь на пару часов после операции.
И то не потому, что ей было больно. Врачи постарались, чтобы боли она чувствовала как можно меньше.
Но что, какие пилюли уймут боль души? В столь молодом возрасте остаться без ноги…
И с тех пор она оплакивала свое уродство, не забываясь ни на миг. Не растворяясь в спасительном сне. Ее разум противился действительности и искал выход. Но увечье было необратимо.
И дать ей свою магию я не мог.
Это означало б принять ее в свою семью. Но этого я не собирался делать.
Даже для женитьбы время было неподходящее. Жена моя признана пропавшей, но не умершей. Ее или ее останки искали. И пока не нашли — я не свободен.
А значит, никакой целительной магии для Милдред у меня не было.
А император посчитал, что адъютант, пусть даже самый преданный, не достоин пить высшую магию, которую нет-нет, да отплескивали героям войн.
Получить ранение вне поля боя, и потерять жену генерала — это не тот подвиг, за который могли наградить.
Пуля раздробила ей кость выше колена. В мелкие осколки, изрезавшие мышцы.
Выстрел отличный. Почти смертельный.
Такой мог сделать недрогнувшей рукой только профессионал.
Странно, что Милдред смогла выкарабкаться. Почти истекая кровью, с раздробленным бедром, пережатым и перевязанным тонким шелковым шарфом моей жены…
И ногу отняли почти под самый пах.
Она выла после операции, как волчица. Рычала и в ярости грызла изголовье кровати. Заливалась слезами и снова выла.
То ее горячая кровь, что не дала ей умереть, бурлила и жгла ее. Клеймила ее калекой. Стучала в висках неумолимым словом «уродство».
Милдред, трясясь всей кожей от сжирающей ее боли, посмотрела на меня.
Она велела служанкам расчесать ее волосы и накрутить их. Неуместно тугие кудряшки прыгали по ее плечам как пружинки.
А на шее липкой жирной пленкой плыл болезненный пот.
И блестящие впалые щеки казались восковыми.
Милдред и платье надела элегантное. Зашнуровала туго корсет.
Она всеми силами хотела казаться прежней.
Собранной, элегантной, сильной.
Но даже когда она молчала, я слышал раздирающий ее душу вой.
Он был и в этом взгляде. И в горячем болезненном дыхании.
Она расклеилась.
Этот роковой выстрел ее уничтожил. Она не перенесла собственного уродства, не приняла его.
Что ж, жаль.
— Я уже говорила! — выкрикнула она с ненавистью. — На Зеленом тракте. Зачем вы спрашиваете меня об этом снова и снова? Зачем возвращаете в тот день и мучаете?!
Губы ее тряслись.
И я с удивлением подумал, что никогда даже подумать не мог о том, что Милдред может плакать.
— Кое-что изменилось, — спокойно ответил я. — Я должен быть абсолютно уверен, что она мертва.
Кое-что. Очень важное «кое-что».
Этот нитевидный, слабый пульс в сосуде с магией означал только одно: мой ребенок жив.
Точнее, дети.
Двое. Близнецы!
Эта мысль кружила мне голову. Мои дети живы! Они рождены и живы, и их двое!..
Двое.
Такая крохотная деталь, но такая важная. Никто ведь об этом не знает. Только я — и, пожалуй, семья. Но родня могла и не обратить внимания на такую слабую пульсацию магии. Она ведь со мной связана ближе всех. Поэтому я услыхал.
Почуял своих новорожденных детей.
И, в чьих бы руках они не были, их не собираются убивать.
Наоборот — их поят дорогой магией. Чтобы они росли и крепли…
Зачем? Хотят потом меня шантажировать?
Настроить против меня, взрастив сильных драконов?
Так-так…
Но если они живы, то что с Иолантой?
Пожалуй, впервые за это время я допустил мысль о том, что и она, скорее всего, жива.
Жива…
Надо искать не ее останки по канавам, а живую женщину.
