Развод с ледяным драконом. Приют для его забытых птенцов

Я не знала, что на это ответить. И не только потому, что сравнение было странным. Майра сказала слишком много для ребёнка, который, по словам плана этого мира, вообще не должен был здесь быть. Не та хозяйка. Значит, она помнила прежнюю. Или слышала. Или дом помнил за неё.

— А ты помнишь прежнюю хозяйку? — спросила я мягко.

Нивка шагнула вперёд.

— Она ничего не помнит.

Майра посмотрела на неё с детским упрямством.

— Помню песню.

— Молчи.

— Дом сам её поёт, когда сильно мёрзнет.

Нивка сжала кулаки, но не стала закрывать Майре рот. Риль, наоборот, отвернулся к лестнице, будто эти слова ему были неприятны или страшны. Тарен прислушался к стенам. Оши спрятался за его спину.

Я не стала спрашивать про песню сейчас. Слишком много секретов высыпалось за несколько минут, и если начать хватать их жадно, дети снова захлопнутся, как та дверца под лестницей.

— Значит, нас пятеро, — сказала я вместо этого.

Нивка резко подняла подбородок.

— Нас не считают.

— Я считаю.

— Не надо.

— Тогда скажу иначе. Сейчас здесь ты, Риль, Тарен, Оши, Майра и я. И если мы хотим дожить до утра без того, чтобы замёрзнуть или поссориться окончательно, нам нужно решить несколько простых вещей.

— Вы будете нами командовать? — спросила Нивка.

— Нет. Я буду предлагать. Ты будешь спорить. Риль будет молчать и смотреть, стоит ли мне доверять. Тарен будет проверять, не разваливается ли то, что мы трогаем. Оши сядет там, где ему не страшно от огня. Майра, наверное, всё равно сделает по-своему. А дом, судя по всему, будет скрипеть, если мы сделаем глупость.

Майра тихо хихикнула.

Это был маленький звук, но он изменил прихожую. Дом будто услышал его и ответил слабым тёплым шорохом где-то в стенах. Нивка нахмурилась, но уже не так зло. Тарен осторожно провёл ладонью по перилам, которые днём едва не подвели меня, и тут же сказал:

— Эту ступень нельзя трогать. Она держится на честном слове.

— На каком? — спросила Майра.

— На очень старом.

— Тогда оно устало.

— Вот именно.

Я чуть не рассмеялась, но сдержалась. Смех мог обидеть Тарена, а он говорил серьёзно. Вместо этого кивнула.

— Значит, лестницу пока не используем без необходимости. Ночуем внизу.

— Мы не ночуем в зале, — сказала Нивка. — Там окна.

— Окна я видела. Их надо чем-то закрыть.

— Нечем.

— Посмотрим.

— Смотреть можно сколько угодно. От этого доски не появятся.

— Зато могут найтись занавеси, ковры, старые двери, ящики или что-то ещё, чем можно перекрыть щели хотя бы на ночь.

Тарен задумался.

— В кладовой за кухней были доски. Не хорошие. Но если их не забрали.

— Почему ты сразу не сказал? — возмутилась Нивка.

— Потому что ты сказала не рассказывать.

Нивка смерила его таким взглядом, что он спокойно отступил на полшага и добавил:

— Теперь ситуация изменилась.

— Какая ещё ситуация?

— У нас есть взрослая с ключом и правом на дом. Если её до утра унесёт ветром, право на дом опять заберут те, кто придёт с бумагами.

Нивка замолчала.

Вот так просто Тарен вслух сказал то, что я сама ещё не успела до конца обдумать. Если я уйду, дети останутся без единственного человека, который — пусть случайно, пусть по чужому решению — получил законное право стоять между ними и родом Морнхольд, Советом или кем-то ещё. Я не знала, насколько это право крепкое, но в Ледяном зале серебряная линия на стене вспыхнула, когда Каэл подтвердил отказ от обратного права. Значит, дом и кто-то выше бумаги это услышали.

— Я не собираюсь, чтобы меня унесло ветром, — сказала я. — Но для этого нам правда нужны доски.

Нивка смотрела на меня, как на задачу, которую не хотела решать.

— Вы не уйдёте ночью?

— Нет.

— Даже если мы не скажем, кто мы?

— Даже тогда.

— Даже если утром придут и скажут, что мы опасные?

Слово “опасные” прозвучало слишком привычно. Не как детская выдумка, а как чужой приговор, повторённый много раз. Оши за спиной Тарена сжался. Риль опустил голову. Майра прижала к груди ткань с семью крыльями.

— Я сама решу, кому верить утром, — ответила я. — И точно не стану верить тем, кто заранее называет детей опасными, не дав им сказать ни слова.

Нивка долго молчала. Потом отвернулась первой.

— Кладовая за кухней.

Это было не доверие. Но это было начало.

Мы перешли в общую залу почти торжественной процессией, хотя со стороны это, наверное, выглядело жалко: бывшая жена дракона в грязном после дороги белом платье, пятеро детей с крыльями, свеча, кочерга и дом, который сопровождал каждый наш шаг скрипами. Риль шёл первым, но держался у стены. Нивка вела Майру за руку и то и дело оглядывалась на меня. Тарен по пути проверял всё, что попадалось под руку: дверной косяк, лавку, трещину в полу. Оши шёл последним и старался не смотреть на камин.

В зале огонь немного разгорелся. Не ярко, но достаточно, чтобы было видно столы, лавки, пустой каминный выступ с игрушкой и наши тени на стенах.

Майра вдруг остановилась.

— Лошадка вернулась.

Риль резко посмотрел на каминную полку.

Там стояла деревянная фигурка, которую я подняла раньше. В руках у Риля была почти такая же, но не совсем. Его лошадка была темнее, с вырезанной зарубкой на боку. Та, что стояла на полке, была без колеса и с одним крылом, сколотым у самого края.

— Я нашла её на полу, — сказала я. — Поставила туда, чтобы не сломать окончательно.

— Это не лошадка, — тихо произнесла Майра. — Это крыльчатка.

— Кто?

— Так называла хозяйка. Чтобы дети, которые ещё не летали, не забывали, что у них всё равно есть крылья.

Риль сжал свою игрушку.

Нивка нахмурилась, но не перебила. Даже она, кажется, боялась слов “так называла хозяйка”. Прежняя хозяйка Дома Семи Крылец становилась почти невидимой фигурой рядом с нами: то песня, то игрушка, то старое тепло в стенах. Я не знала, была ли это та самая прежняя Илара, чьи воспоминания во мне жили осколками, или кто-то задолго до неё. Но дом явно помнил женщин лучше, чем Совет.

— Тогда пусть крыльчатка стоит у огня, — сказала я. — Чтобы дом знал, что мы нашли её.

Майра кивнула с таким серьёзным видом, будто я выполнила важный обряд.

Кладовая за кухней открылась не сразу. Дверь перекосило, и Тарен, забыв о недоверии, тут же встал рядом со мной.

— Не тяните вверх. Сначала в сторону. Видите, низ застрял.

— Вижу теперь.

— Ногой не бейте. Рассыплется.

— Даже не собиралась.

— Взрослые всегда бьют ногой, если дверь не слушается.

— Я сегодня не в том положении, чтобы воевать с дверями. У меня всего одна нога в запасе и то не очень уверенная.

Он посмотрел на мои туфли. Потом на платье. Потом, кажется, решил, что это не шутка, а техническое описание проблемы.

— Тогда держите здесь.

Я послушно взялась за край двери. Тарен просунул между досками плоскую щепку, нажал, дёрнул снизу, и дверь со скрипом поддалась. Из кладовой пахнуло холодной пылью, сухой корой и старым полотном. Внутри обнаружились несколько коротких досок, свернутые рогожи, два мешка с чем-то лёгким и бесполезным, моток верёвки, треснувшее ведро и три полена, которые я восприняла почти как сокровище.

— Вот видишь, — сказала я Нивке. — Иногда смотреть полезно.

— Три полена не спасут дом.

— Дом — нет. Нас на одну ночь — возможно.

Она хотела ответить, но Оши вдруг тихо сказал:

— Если положить маленькое сверху, он не будет плеваться.

Мы все посмотрели на него. Мальчик тут же спрятался за Тарена.

— Огонь? — мягко уточнила я.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Большие куски злятся. Маленькие сначала шепчут.

Я не стала поправлять его. Для ребёнка, который боялся пламени, это был не каприз, а его способ объяснить мир. И если маленькие куски “шепчут”, значит, так и будем.

— Тогда ты скажешь мне издалека, как лучше положить, чтобы он шептал.

Оши не ответил, но и не отказался.

Мы таскали доски и рогожи в зал почти час. Я быстро поняла, что платье, в котором Илара явилась на развод, годилось для унижения перед Советом, но совершенно не годилось для выживания в старом приюте. Подол цеплялся за щепки, рукава мешали, корсаж не давал нормально наклоняться. Нивка пару раз смотрела на меня с явным удовольствием, когда я путалась в ткани, но потом всё же молча подала верёвку, чтобы подвязать подол выше.

— Не смейтесь, — предупредила она.

— Я и не собиралась.

— Собирались.

— Немного. Но не над тобой.

— А над кем?

— Над собой. У меня сегодня богатый день для глупого вида.

Нивка фыркнула, но отвернулась слишком быстро. Кажется, ей почти понравилось, что взрослая не пыталась выглядеть непогрешимой.

Мы закрыли самое разбитое окно рогожей, прижали её доской и укрепили верёвкой вокруг старого крюка. Тарен проверил узел и перевязал по-своему, не спрашивая разрешения. Второе окно затянули старым ковром, который я вытащила из-под лестницы. От него летела пыль, Майра чихнула три раза подряд, а дом в ответ где-то наверху коротко скрипнул, будто тоже пытался чихнуть, но стеснялся.

В зале стало темнее, зато ветер перестал гулять так свободно.

Оши устроили у дальней стены. Я поставила лавку боком, как советовала Нивка, и пламя камина исчезло из его прямого взгляда. Он сел на пол, закутавшись в серое одеяло, и внимательно следил за моими руками, пока я добавляла щепки в огонь.

— Так? — спросила я, кладя маленький сухой кусок сверху, как он сказал.

Оши кивнул.

— Он не злится.

— Хорошо.

— Но если зашипит, отойдите.

— Договорились.

Риль всё это время почти не говорил. Он помогал молча: поднимал доски, приносил верёвку, передавал Майре куски хлеба, но каждый раз, когда я пыталась поймать его взгляд, отворачивался. Кажется, для него мои слова значили меньше, чем то, как я двигаюсь по дому. Не хватаю ли детей за руки. Не кричу ли. Не требую ли имён. Не смотрю ли слишком долго на крылья.

Я старалась не ошибиться. Получалось не всегда. Один раз я слишком резко повернулась с доской в руках, Нивка отскочила и закрыла собой Майру так быстро, будто ждала удара. Я остановилась, опустила доску и сказала:

— Прости. Я не рассчитала.

Она не ответила.

Но через минуту снова подошла помогать.

Еда стала следующей проблемой.

Свёрток Торна на шестерых выглядел смешно. Краюшка хлеба, кусок сыра, оставшийся огарок свечи — всё. В кладовой не нашлось ничего съедобного. На кухне тоже. Пустые полки, ледяное ведро, одинокая кружка и пара треснувших мисок, которые Тарен признал “ещё живыми, если не ронять”.

Дети смотрели на хлеб так, что я сразу поняла: они голодны не первый день.

— Делим, — сказала я.

— Это ваше, — возразил Риль.

— Уже нет.

— Взрослые не отдают еду просто так.

— Значит, запишите за мной ещё одну странность.

— Мы не записываем, — буркнула Нивка.

— Тогда запомните.

Я разломила хлеб на части. Сделать это честно оказалось сложнее, чем казалось: Майре хотелось дать больше, потому что она самая маленькая, Оши — потому что он дрожал у стены, Рилю — потому что у него болело крыло, Нивке — потому что она делала вид, будто ей не нужно, Тарену — потому что он таскал доски молча и упрямо. Себе оставлять не хотелось вовсе, но я понимала: если упаду от слабости, пользы от моей красивой самоотверженности не будет.

Поэтому я разделила как смогла.

Нивка тут же сунула половину своего куска Майре.

— Нет, — сказала я.

Она вскинула голову.

— Что?

— Не так. Если Майре мало, мы решим все вместе. Но ты не будешь оставаться голодной, чтобы доказать, что ты самая сильная.

— Я не доказываю.

— Доказываешь.

— Вы ничего не знаете.

— Верно. Но я вижу.

Мы смотрели друг на друга через маленький стол, на котором лежал жалкий ужин. Нивка сердито дышала, Майра переводила взгляд с неё на меня, Тарен делал вид, что изучает трещину в миске, Риль застыл с хлебом в руке.

— Она маленькая, — наконец сказала Нивка. — Ей надо.

— И тебе надо. Если ты упадёшь, кто будет ругаться со мной завтра?

Майра прыснула.

Нивка бросила на неё оскорблённый взгляд, но кусок хлеба всё-таки забрала обратно. Я отломила от своего немного и положила Майре. Девочка посмотрела на меня серьёзно.

— Ты тоже упадёшь.

— Постараюсь не сразу.

— Лучше не надо.

— Согласна.

Мы ели в тишине. Не уютной, нет. До уюта этому залу было очень далеко. Рогожи на окнах пропускали холод, камин дымил, в углах лежала пыль, крыша где-то наверху жалобно поскрипывала под снегом. Но это была уже не тишина заброшенного дома. В ней шуршали детские движения, потрескивал огонь, иногда звякала ложка о край миски, хотя в миске ничего не было. Майра села ближе к Рилю и начала тихо напевать себе под нос.

Мелодия была простой. Пять или шесть нот, повторяющихся мягко, словно кто-то когда-то укачивал под неё детей у огня. Слов я почти не разобрала, только обрывки: “крылышко”, “порог”, “свет не гасни”.

Дом слушал.

Я вдруг поняла это так ясно, будто стены наклонились к девочке. Камин горел ровнее, ставни перестали хлопать, даже ветер снаружи будто отступил на несколько шагов. Майра пела всё тише, а дом отвечал ей едва заметным теплом из-под пола.

— Откуда ты знаешь эту песню? — спросила я, когда она замолчала.

Майра пожала плечами.

— Она сама приходит.

— От дома?

— От стен. Иногда от лестницы. Иногда из комнаты с синим потолком.

— Нет никакой комнаты с синим потолком, — быстро сказала Нивка.

Тарен поднял глаза.

— Есть. Только дверь за шкафом закрыта.

— Тарен!

— Что? Она всё равно не найдёт без третьего ключа.

Я медленно положила свой кусок сыра на стол.

— Третьего ключа?

Тарен понял, что сказал лишнее, и тут же замолчал. Нивка выглядела так, будто готова прибить его взглядом к стене. Риль наконец поднял на меня глаза, и в них было предупреждение: не дави.

Я не стала.

— Хорошо, — сказала я. — Сегодня мы не ищем комнату с синим потолком. Сегодня мы закрываем окна, греемся и решаем, где кто спит.

Нивка недоверчиво прищурилась.

— Вы не спросите про ключ?

— Спрошу. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что сейчас вы мне всё равно не ответите правду. А если начну вытягивать, вы снова уйдёте под лестницу. Мне не хочется искать вас по всему дому в темноте.

Оши тихо сказал из-за лавки:

— Там не только под лестницей.

Нивка закрыла лицо ладонью.

— Оши…

— Я не сказал где.

— Но почти!

— А она не спросила.

Я сделала вид, что рассматриваю камин.

— Совершенно верно. Я не спросила.

Снова этот маленький сдвиг в воздухе. Не доверие, но удивление. Дети привыкли, что взрослый, услышав щель в секрете, тут же лезет в неё обеими руками. Я не лезла. Не потому что не хотела знать. Хотела. Очень. Но знание, вырванное страхом, потом приходилось оплачивать молчанием.

Мы устроили спальные места из того, что было. Старый ковёр после окна уже не годился, но в кладовой нашлись рогожи и ещё два серых одеяла. Одно Нивка сразу отдала Майре и Оши. Второе Риль попытался положить у двери, чтобы спать там.

— Нет, — сказала я.

Он застыл.

— Почему?

— Потому что у двери холоднее всего.

— Я всегда сплю ближе к выходу.

— Чтобы первым услышать, если кто-то войдёт?

Он не ответил.

— Сегодня у двери буду я.

Нивка тут же вмешалась:

— Вы не умеете слушать дом.

— Зато у меня есть ключ, кочерга и отвратительный характер после развода.

Тарен тихо кашлянул. Похоже, это у него означало смех.

Риль нахмурился.

— Если кто-то придёт, вы не успеете.

— Тогда ты разбудишь меня. Ты ведь всё равно не будешь спать крепко.

Он отвёл взгляд. Я попала в точку, и это было грустно. Дети не просто прятались. Они жили в постоянной готовности сорваться с места. У каждого была своя роль: Риль слушал, Нивка защищала, Тарен чинил, Оши предупреждал об огне, Майра помнила то, что дом хотел сохранить. Никто не должен был брать на себя такие обязанности в их возрасте. Но никто, судя по всему, не пришёл раньше и не сказал им этого.

В итоге Риль лёг не у двери, а у стены между залой и прихожей. Нивка устроилась так, чтобы закрывать Майру с одной стороны, а Оши — с другой. Тарен долго не ложился, пока не проверил завязки на окнах, угол лавки, поставленной для Оши, и петлю на двери под лестницу. Потом всё-таки сел на рогожу и начал ковырять гвоздём кусок дерева.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Щеколду.

— Сейчас?

— Утром забудут.

— Кто?

— Все, кто не я.

Я не нашла, что ответить. Он сказал это без жалобы, просто как факт. Ребёнок, который привык быть памятью чужой безопасности.

Я устроилась ближе к двери, подложив под спину свернутый плащ. Тело ныло от усталости. Платье стало грязным, рукава пахли пылью и дымом, волосы давно выбились из причёски. Где-то на запястьях всё ещё виднелись бледные следы от брачных браслетов. Я провела по ним пальцем и вдруг подумала, что за один день потеряла чужой брак, чужое имя и чужую жизнь, но приобрела старый дом, пятерых детей, один серебряный и долг, о котором пока знала только то, что он существует.

В Ледяном зале Каэл сказал: “Ты не понимаешь, что делаешь”.

Возможно, впервые за день я была с ним согласна.

Я действительно не понимала.

Но понимала другое: если утром сюда придут люди, которые уже однажды назвали этих детей лишними, я не смогу сделать вид, что не знала о них. Не смогу закрыть дверь и уйти. Не смогу вернуть ключ тем, кто хотел, чтобы дом замёрз вместе со своими тайнами.

— Леди Илара? — тихо позвал Риль.

Я повернула голову. Он лежал на боку, лицом ко мне, но глаза его оставались открытыми. В полумраке они казались совсем тёмными.

— Да?

— Если вы уйдёте утром, не говорите им, где мы спим.

Нивка не шевельнулась, но я поняла, что она тоже не спит. Тарен перестал ковырять деревяшку. Оши за лавкой затих так резко, что даже его дыхание стало почти неслышным. Майра, кажется, спала, но пальцы её всё ещё сжимали ткань с семью крыльями.

Вот она, настоящая проверка.

Не красивые слова у камина. Не хлеб, поделенный на шестерых. Не обещание никого не отдавать в эту ночь. Риль спрашивал о завтрашнем утре. О том, что будет, когда станет светло, когда страхи снова обретут лица, имена, бумаги и право входить без стука.

— Я не уйду утром, — сказала я.

Он молчал.

— У меня почти нет денег, — продолжила я, потому что лгать детям было бы самым быстрым способом потерять всё, что едва начало складываться. — Я не знаю, чем платить за дрова. Не знаю, как чинить крышу. Не знаю, кто приходил сюда раньше и кто может прийти завтра. Не знаю, что с вашими именами, почему вы здесь и почему так боитесь Морозного. Но я знаю, что этот дом теперь записан за мной. И пока это так, я останусь.

Нивка приподнялась на локте.

— Даже если город скажет, что приют опасный?

— Особенно если город скажет это слишком быстро.

— Даже если Совет пришлёт бумагу?

— Тогда я сначала прочитаю бумагу. Всю. И мелкие строки тоже.

Тарен едва заметно кивнул, будто такой подход показался ему разумным.

— Даже если Морозный придёт? — спросил Риль.

Я вспомнила Каэла в Ледяном зале. Серые глаза, спокойный голос, его раздражённое “не усложняй”, запястья, на которых браслеты оставили следы. Боль прежней Илары снова шевельнулась во мне, но теперь рядом с ней жила не только обида. Теперь там были пятеро детей, старая лестница, остывающий камин и дом, который зажёг огни, когда я сказала, что пришла домой.

— Если он придёт, — медленно произнесла я, — он будет стучать в мою дверь. И говорить со мной, а не через вас.

Риль закрыл глаза.

Не сразу. Сначала он ещё долго слушал дом, ветер, меня. Потом его ресницы дрогнули, и лицо впервые за всё время стало похоже на детское. Уставшее, худое, тревожное, но детское.

Нивка легла обратно, однако отвернулась так, чтобы я не видела её лица. Тарен положил недоделанную щеколду рядом с собой. Оши тихо попросил:

— Не давайте огню шипеть.

— Не дам.

— Если будет шипеть, разбудите меня.

— Хорошо.

Майра во сне вдруг напела два слова из своей песни:

— Свет… не гасни…

И камин, который уже почти угасал, вспыхнул ровнее, мягче, теплее.

Я не спала долго. Сидела у двери, прислушивалась к ветру и смотрела, как в доме, который все считали пустым, дышат пятеро детей. Иногда мне казалось, что стены тоже смотрят. Не глазами, конечно, а памятью. Проверяют, останусь ли я, когда станет страшно не словами, а делами.

Ближе к рассвету метель стихла.

Сначала я не поняла, почему проснулась резче. Огонь в камине опустился до красных углей, дети спали, дом стоял тихо. Слишком тихо после ночи, полной скрипов и шорохов.

Потом снаружи раздался звук.

Не ветер.

Не ставня.

Колокольчик над крыльцом.

Один слабый удар. Второй. Третий.

Риль сел мгновенно, без сонной растерянности. Нивка подхватила Майру и прижала к себе. Тарен схватил недоделанную щеколду, как оружие. Оши закрыл уши ладонями.

Я поднялась, взяла ключ и кочергу и подошла к двери.

Через щель между досками окна я увидела на крыльце не человека. Только свежий след на снегу и тёмную дощечку, прибитую к двери снаружи.