Развод с ледяным драконом. Приют для его забытых птенцов

— Я забираю не милость рода Морнхольд, — сказала я, глядя сначала на Каэла, потом на Севарию и только после этого на Совет. — Я забираю своё право.

На этот раз никто не засмеялся.

Я вышла из Ледяного зала одна, с документом, ключом и чужой судьбой в руках. За огромными дверями меня встретил длинный коридор, где было тише, темнее и почему-то теплее. Слуги отводили глаза. Стражники делали вид, что не слышали ни слова. Где-то далеко за окнами всё так же кружил снег.

Я сделала несколько шагов и только тогда позволила себе прислониться к стене.

Колени подогнулись не сразу, а медленно, будто тело ждало разрешения. Я прижала ладонь с ключом к груди и попыталась дышать ровно. Не получилось. Воздух входил неровными глотками, в голове шумело, а перед глазами всё ещё стоял Ледяной зал, лицо Каэла и улыбка Севарии.

Я не знала, как оказалась здесь.

Не знала, кто убил или сломал прежнюю Илару настолько, что вместо неё пришла я.

Не знала, что ждёт меня в Доме Семи Крылец.

Но ключ в моей ладони снова стал тёплым.

На этот раз я не могла списать это на воображение. По потемневшему металлу прошла тонкая серебряная искра, будто кто-то невидимый провёл внутри него нить света. А потом в глубине коридора, за закрытым окном, сквозь шум снега мне почудился тихий детский плач.

Я резко подняла голову.

Коридор был пуст.

Но ключ в моей руке нагрелся сильнее, словно старый дом уже звал меня по имени.

Глава 2. Дом, который не хотел умирать

Детский плач больше не повторился.

Я стояла в коридоре за Ледяным залом, прижимая к груди потемневший ключ, и вслушивалась так напряжённо, что вскоре начала различать всё подряд: скрип снега за высокими окнами, далёкий стук каблуков, приглушённые голоса за закрытыми дверями, собственное неровное дыхание. Но того тонкого всхлипа, который на миг прорезал шум метели, уже не было.

Может быть, мне почудилось.

После публичного развода, чужого тела, чужой памяти и старого ключа, который сам нагревался в ладони, я бы не удивилась, если бы мой разум решил добавить к этому ещё и плач из пустоты. Только вот ключ продолжал оставаться тёплым, будто в нём билось маленькое упрямое сердце.

Я отняла его от груди и посмотрела на тёмный металл. Семь выступов у бородки напоминали крошечные крылья. Не острые зубцы, не украшение, не случайность — именно крылья, сложенные одно за другим. Внутри каждого на мгновение мерцала серебряная жилка, но стоило мне моргнуть, и свет пропадал.

— Леди Вейра?

Голос прозвучал рядом так неожиданно, что я резко повернулась.

У стены стояла девушка в сером платье служанки. Невысокая, веснушчатая, совсем молодая. Она держала в руках мой плащ — белый, с меховой оторочкой, слишком тонкий на вид для такой погоды, но всё равно лучше, чем идти в одном платье. Девушка не смотрела мне в глаза. Её пальцы сжимали ткань так крепко, будто она боялась, что плащ у неё отнимут.

— Это ваше, леди. Велели передать.

— Кто велел?

Служанка замялась.

— Управитель зала.

Не Каэл, конечно. Не стоило даже спрашивать. Для него брачный союз уже был расторгнут, а значит, всё, что происходило со мной дальше, перестало относиться к его обязанностям.

Я взяла плащ, но девушка не ушла. Она стояла на месте, переминаясь, и время от времени бросала быстрые взгляды на ключ в моей руке.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросила я.

Она вздрогнула, будто я застала её за чем-то опасным.

— Нет, леди. Простите.

— Тогда почему смотришь на ключ?

Девушка побледнела. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметила.

— На него все смотрят, — прошептала она. — Просто не все показывают.

Она тут же прикусила губу и испуганно оглянулась на дверь Ледяного зала, словно ждала, что оттуда выйдет кто-нибудь из Совета и накажет её за лишние слова. Я тоже посмотрела туда. Двери оставались закрытыми, но за ними теперь слышалось движение: заседание закончилось, люди расходились, и совсем скоро коридор снова заполнится теми, кто ещё недавно наблюдал за моим падением.

Мне нужно было уйти раньше, чем они выйдут.

— Как тебя зовут? — спросила я, накидывая плащ на плечи.

— Мира, леди.

Имя прозвучало просто и мягко. В чужой памяти Илары оно не отозвалось ничем, значит, эта девушка не входила в число тех, кто ежедневно жил рядом с ней в доме Морнхольдов. Наверное, обычная служанка при зале. Обычная — и поэтому пока единственная, кто заговорил со мной без ледяного презрения.

— Мира, мне нужно попасть к Дому Семи Крылец. Я отказалась от экипажа рода Морнхольд, но не от любой дороги вообще. Где здесь можно нанять повозку?

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло такое искреннее удивление, что я едва не усмехнулась. Видимо, леди, которые только что потеряли положение, обычно не спрашивали у служанок, где найти транспорт. Они плакали, падали, ждали, что кто-нибудь решит за них. Но ждать было не от кого.

— У нижних ворот стоят городские сани, — сказала Мира после короткой паузы. — Не родовые. Обычные. Но… вам туда не надо одной.

— Почему?

Она снова посмотрела на ключ.

— Дом старый. Там давно никто не живёт.

— Это я уже слышала.

— Нет, леди. Не так. — Мира сжала пальцы перед собой, будто собиралась с духом. — Он не просто старый. Он будто… не пускает. Люди говорят, ночью у него в окнах свет, хотя внутри пусто. Ставни хлопают сами, а следы во дворе появляются даже тогда, когда снег шёл всю ночь и никто не мог пройти. Мой дядя возил туда доски два года назад. Вернулся без досок и сказал, что больше к этому месту не поедет.

— Что случилось с досками?

— Не знаю. Он не сказал. Только потом три дня молчал.

Это должно было меня напугать сильнее. Но после Ледяного зала история о доме, который не пускает чужих и сам зажигает окна, почему-то не звучала как худшее из возможного. Люди в Совете тоже были красивыми, ухоженными, уверенными — и при этом я доверяла им меньше, чем старому пустому приюту, который ещё ни разу не успел солгать мне лично.

— Спасибо, Мира, — сказала я. — За плащ и за предупреждение.

Она поклонилась, но не сразу отступила.

— Леди… — Девушка говорила так тихо, что мне пришлось наклониться ближе. — Если дом всё же откроет вам дверь, не снимайте с крыльца старый колокольчик. Его иногда забирают на удачу, но это неправильно. Бабушка говорила, пока он висит, Дом Семи Крылец помнит, что он дом.

Я хотела спросить, откуда её бабушка это знает, но в коридоре заскрипели двери. Первыми вышли двое мужчин в тёмных камзолах. За ними показалась седая советница, та самая, которая так охотно напоминала мне об отсутствии поверенного. Мира мгновенно отступила к стене и опустила голову.

Я тоже не стала ждать.

Коридоры Совета оказались похожи на сам Ледяной зал: слишком белые, слишком гладкие, слишком холодные, чтобы в них хотелось задерживаться. Я шла быстро, хотя ноги в тяжёлых туфлях слушались плохо. Ключ в ладони то остывал, то снова нагревался, словно указывал направление. Я не знала, действительно ли это так, но всё же ловила эти перемены. Когда поворачивала не туда, металл становился почти обычным. Когда шла к лестнице вниз, тепло возвращалось.

У нижних ворот пахло мокрым деревом, лошадьми и морозом. После холодной чистоты верхних залов этот запах показался почти живым. Стражник у двери посмотрел на меня, на документ, который я держала вместе с ключом, и молча открыл створку. Ни поклона, ни вопроса, ни попытки задержать. В его равнодушии было что-то унизительное, но полезное: чем меньше меня замечали, тем легче было уйти.

Снаружи город Вельсгар встретил меня серым небом и снегом, который не падал, а летел боком, цепляясь за лицо мелкой колкой крупой. У нижних ворот действительно стояли сани: несколько крепких, крытых, с облезлой краской на бортах, и одна совсем простая повозка на полозьях, возле которой пожилой возница поправлял ремень на упряжи.

Я подошла к нему.

— До Дома Семи Крылец довезёте?

Руки у него остановились.

Он медленно поднял голову и посмотрел сначала на меня, потом на ключ, который я не успела спрятать. Лицо у него было обветренное, с глубокими складками у рта и глаз. Такие люди редко удивлялись громко. Они просто дольше молчали.

— До самого дома? — уточнил он.

— Да.

— Леди, вы, верно, недавно из зала.

— Верно.

— И вам, верно, не сказали, что туда после полудня не ездят.

— Мне сегодня много чего не сказали, — ответила я. — Поэтому я спрашиваю цену, а не разрешение.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка, скорее признание: ответ принят.

— До ворот приюта — три серебряных.

Я понятия не имела, много это или мало. В прежней жизни я бы проверила, сравнила, сторговалась, но здесь у меня не было ни кошелька, ни времени. Я машинально опустила руку к боку и только теперь обнаружила маленький потайной карман в складке платья. Внутри лежали четыре тонкие монеты и платок. Прежняя Илара, оказывается, всё же пришла на развод не совсем пустой. Может быть, она хотела иметь при себе хоть что-то своё. Может быть, надеялась сбежать после унижения, но не успела.

Я достала три монеты и протянула вознице.

— До ворот.

Он не взял деньги сразу.

— Обратно не повезу. Стемнеет — я к тому дому не подойду.

— Тогда довезите до ворот, а дальше я справлюсь.

— Все так говорят.

— Все разведённые жёны морозных драконов?

Он кашлянул, пряча смешок в воротник.

— Таких у меня пока не было.

— Значит, будем считать, что вам повезло с редкой поездкой.

Теперь он всё же взял монеты и помог мне забраться в сани. Не слишком бережно, но и не грубо. Для сегодняшнего дня это уже казалось почти добротой.

Мы тронулись.

Вельсгар оказался городом из серого камня, крутых крыш и узких улиц, где снег скапливался у дверей неровными сугробами. В центре дома стояли плотно, окна светились янтарным светом, на вывесках висели знаки мастерских, лавок, постоялых дворов. Люди оборачивались на сани, когда узнавали плащ, платье или, может быть, моё лицо. Я не знала, насколько известной была Илара Вейра, но слухи в этом городе, похоже, бегали быстрее лошадей.

У одной лавки женщина с корзиной замерла, провожая меня взглядом. У другого дома мальчишка показал на меня пальцем, но его тут же одёрнули. Чем дальше мы ехали от Ледяного зала, тем проще становились улицы. Камень сменялся потемневшим деревом, резные фонари — кривыми столбами, чистые дорожки — снежной кашей у порогов. Город будто постепенно снимал с себя парадную одежду и показывал изнанку, где люди жили не по родовым уставам, а по погоде, хлебу, дровам и слухам.

— Вы правда туда одна? — спросил возница, не оборачиваясь.

— Правда.

— Слуги будут?

— Пока нет.

— Родня?

— Сегодня выяснилось, что родня — понятие не всегда полезное.

Он хмыкнул.

— Это вы верно сказали.

Я смотрела на спины лошадей и думала о том, что говорю слишком смело для человека, который ничего не знает. Я не знала местных правил. Не знала цен. Не знала, как устроены роды драконов, где покупать еду, кому платить за дрова и как выживать в доме, который все считают дурным. У меня был документ, ключ, один серебряный и платье, в котором неудобно было даже сидеть.

Но хуже всего было другое: я не знала, что стало с настоящей Иларой.

Её память приходила кусками. Холодная спальня. Закрытая шкатулка. Каэл, уходящий раньше, чем она успевала сказать что-то важное. Севария в гостиной, скользящая пальцами по краю чашки и спрашивающая слишком мягко: “Вы плохо выглядите, леди Илара. Вам бы больше отдыхать”. Лица слуг, которые перестали замечать хозяйку. Шёпот за дверью.

И странный сон, повторявшийся не раз: старый дом, детские шаги за стеной, семь маленьких огоньков под крышей.

Я подняла взгляд на дорогу.

Сани уже выехали к окраине. Здесь ветер стал сильнее, потому что дома расступились, открывая заснеженный пустырь и тёмную полосу деревьев за ним. Дорога к приюту уходила вниз, к низине, где сквозь снег проступали каменные столбы старой ограды.

— Приехали почти, — сказал возница и натянул поводья. — Дальше лошади не любят.

Я сначала решила, что он преувеличивает. Но лошади и правда остановились сами, вскинули головы и зафыркали. Одна начала отступать, другая ударила копытом по снегу. Возница не стал их понукать. По его лицу было видно, что спорить с животными в этом месте он не собирается.

— Ворота там, — он указал кнутовищем вперёд. — Видите столбы? От них тропа прямо к дому.

Я увидела.

Сквозь серую пелену снега поднимались два каменных столба, покосившихся, но всё ещё крепких. Между ними висели остатки ворот: одна створка стояла на месте, вторая осела в снег и держалась на нижней петле. Над воротами болталась выцветшая дощатая табличка. С такого расстояния прочитать надпись было невозможно, но по её краю тянулся резной узор: семь маленьких крыльев.

Я слезла с саней не сразу. Ноги затекли от холода и напряжения, платье цеплялось за всё подряд. Возница, помолчав, всё же подал руку.

— Леди, — сказал он, когда я оказалась на снегу, — если там кто есть, вы лучше не кричите сразу.

— Почему?

— Не знаю. Так говорят.

— Кто говорит?

— Те, кто не хочет говорить подробно.

Ответ был так себе, но я уже начинала привыкать: о Доме Семи Крылец все что-то слышали, все чего-то боялись, и почти никто не хотел объяснять.

— Спасибо, что довезли.

Он кивнул, но, прежде чем уехать, снял с саней небольшой свёрток и протянул мне.

— Это не услуга рода Морнхольд. Не перепутайте. Просто жена моя ругалась бы, узнай она, что я высадил женщину у пустого дома в метель без хлеба.

Я осторожно взяла свёрток. Внутри под грубой тканью лежали краюшка хлеба, кусок твёрдого сыра и маленький огарок свечи.

В груди стало тесно. Не от жалости к себе, а от неожиданной человеческой простоты. После Ледяного зала кусок хлеба от незнакомого возницы казался почти чудом.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Торн.

— Спасибо, Торн.

— Не благодарите заранее, леди. Посмотрите сначала, за что платили.

Он развернул сани, и лошади пошли обратно куда охотнее, чем ехали сюда. Я осталась одна у старых ворот, со свёртком в руке, ключом в кармане плаща и снегом, который тут же начал заметать следы полозьев.

Дом стоял дальше, за оградой.

Я увидела его не сразу целиком. Сначала — высокую крышу с провалом сбоку, где чернели сломанные балки. Потом — башенку над левым крылом, перекошенную, будто дом когда-то попытался наклониться и прислушаться к дороге. Потом — фасад с заколоченными окнами. Доски на них были прибиты давно, местами оторвались и стучали на ветру. Крыльцо просело. У ступеней снежными горбами лежали обломки перил. Над дверью висел старый колокольчик, почти полностью покрытый инеем.

Дом Семи Крылец был больше, чем я ожидала. Не уютный сиротливый домик на окраине, а огромный старый приют с двумя боковыми крыльями, тёмной крышей, длинными коридорными окнами и пристройками, которые терялись за деревьями. В нём было что-то обиженное. Не злое — именно обиженное. Как в человеке, которого долго называли ненужным, пока он сам почти не поверил.

Я стояла перед воротами и никак не могла заставить себя идти дальше.

Ветер забирался под плащ, платье путалось в ногах, пальцы немели, но дело было не только в холоде. Пока дом существовал где-то в словах Совета, он был проблемой. Теперь он стал настоящим: тяжёлым, тёмным, слишком большим для одной растерянной женщины, которая ещё утром, возможно, жила совсем в другом мире.

Если бы я могла развернуться, куда бы пошла?

Назад в Ледяной зал? К Каэлу? К Севарии, которая наверняка уже убедила себя, что к ночи я пожалею о гордости? В город, где меня будут узнавать как брошенную жену и обсуждать вполголоса?

Нет.

Я подтянула плащ плотнее, подняла с земли край упавшей створки ровно настолько, чтобы протиснуться через ворота, и шагнула на территорию приюта.

Снег во дворе лежал неровно.

Это я заметила почти сразу. У ворот он был чистым, гладким, свежим. А ближе к дому по нему тянулись следы. Не один след и не два — целая путаница отпечатков, частично заметённых, но всё ещё различимых. Широкие мужские подошвы. Узкие каблучки. Нечто похожее на детские ступни. И ещё странные полосы, будто кто-то волочил по снегу длинную палку или хвост.

Я остановилась.

Пустой дом, говорили они.

В пустом доме не бывает свежих следов.

Я присела, насколько позволило платье, и коснулась одного отпечатка пальцами. Края были мягкими, не успевшими полностью осыпаться. Следы появились недавно. Сегодня или вчера. Я не могла определить точнее, но точно не несколько недель назад.

Значит, сюда кто-то приходил.

Или кто-то не уходил.

Ключ в кармане стал горячее.

— Хорошо, — сказала я вслух, хотя говорить было не с кем. — Я тоже не в восторге, но мы уже здесь.

В ответ дом скрипнул.

Звук был долгий, низкий, прокатившийся где-то под крышей. Возможно, просто ветер. Возможно, старая балка. Возможно, мне очень хотелось верить в обычные причины.

Я прошла через двор, стараясь не наступать на чужие следы. У крыльца действительно висел колокольчик. Маленький, потемневший, с трещиной сбоку. Под ним на дверном косяке виднелись семь вырезанных крыльев, таких же, как на ключе. Я вспомнила слова Миры и не стала трогать колокольчик. Только поднялась по ступеням, проверяя каждую ногой. Вторая ступень хрустнула, но выдержала. Третья провалилась с края, и я едва не упала, ухватившись за остаток перил.

— Замечательно, — выдохнула я. — Начинаем знакомство с попытки сломать мне ногу.

Где-то справа хлопнула ставня.

Я замерла.

Потом ещё одна. Слева. Потом наверху.

Хлопки прошли по фасаду один за другим, будто дом просыпался и недовольно открывал глаза. Ветер усилился, снег закружил плотнее, а дверь передо мной осталась закрытой, тяжёлой, тёмной, с заржавевшей накладкой вокруг замочной скважины.

Я достала ключ.

Стоило поднести его к двери, как семь вырезанных крыльев на косяке слабо засветились. Не ярко. Не торжественно. Скорее осторожно, будто старое дерево проверяло, кто пришёл. Замочная скважина сама очистилась от инея. Я вставила ключ, повернула, и внутри двери что-то щёлкнуло так глубоко, словно открывался не один замок, а целая память дома.

Дверь подалась внутрь.

Из темноты пахнуло холодом, пылью, старым деревом и давно не топленным очагом. Я не почувствовала запаха сырости, которого ожидала. Дом не был мёртвым. Он был выстуженным, заброшенным, обиженным, но не мёртвым.

Я вошла.

Прихожая оказалась огромной. Когда-то здесь, наверное, стояли скамьи, висели детские плащи, сушились варежки, шумели голоса. Теперь на полу лежала пыль, перемешанная со снегом, который наметало через щели. У стен виднелись пустые крючья. Большое зеркало у лестницы было накрыто серой тканью. Справа уходил коридор к кухне или кладовым, слева — в тёмную комнату с широким дверным проёмом. Прямо передо мной поднималась лестница на второй этаж.

И на полу снова были следы.

Не только мои.

Я прикрыла дверь, и дом вздохнул. Иначе это назвать было нельзя: где-то в глубине длинно скрипнули балки, потом по стенам прошёл тихий шорох, будто старые доски передавали друг другу весть о моём появлении.

— Я пришла не разрушать, — сказала я негромко.

Слова прозвучали глупо. Кто разговаривает с домом? Женщина, которой больше не с кем говорить, ответила я себе и прошла дальше.

Первым делом нужно было понять, можно ли здесь пережить ночь.

Я не собиралась сразу быть сильной хозяйкой. Слишком много чести для одного дня. Сегодня мне требовалось совсем немного: крыша над головой, место, где не дует прямо в лицо, и возможность зажечь свечу. Всё остальное — утром, если дом не решит окончательно развалиться мне на голову.

Я начала с правого коридора.

Он привёл меня в кухню. Вернее, в помещение, которое когда-то ею было. Большой очаг занимал почти всю дальнюю стену. Над ним висела закопчённая балка с крюками. Полки пустовали, одна дверца шкафа держалась на единой петле, на столе лежала перевёрнутая глиняная кружка. В углу стояло ведро, полное льда. У окна снег намело прямо на подоконник, потому что рама рассохлась, а стекло в нижней части было разбито.

Я подошла к очагу и заглянула внутрь. Пепел. Старый. Несколько обугленных поленьев. Новых дров не было.

— Конечно, — пробормотала я. — Было бы слишком щедро, если бы мне оставили хотя бы тепло.

На стене рядом с очагом висела железная кочерга. Под ней на полу темнели царапины, как будто её недавно брали. Я провела пальцем по ручке. Пыли почти не было.

Кто-то пользовался ею.

По спине прошло неприятное чувство, но я заставила себя не отступать. Страх сам по себе не был доказательством опасности. В Ледяном зале я боялась людей, которые улыбались. Здесь, возможно, боялась просто неизвестности.

Я вышла из кухни, взяв кочергу с собой. Не самое изящное оружие для бывшей жены дракона, но выбирать было не из чего.

Левая комната оказалась общей залой. В ней сохранились длинные столы, несколько лавок и большой пустой камин. Над камином когда-то висела картина, но от неё осталась только светлая прямоугольная тень на стене. На полу валялись обрывки бумаги, куски верёвки, сломанная деревянная лошадка без одного колеса. Я подняла её и почему-то не смогла сразу положить обратно.

Игрушка была грубой, простой, с вырезанными крыльями вместо гривы.

Здесь действительно жили дети.

Не просто числились в документах, не просто когда-то проходили через старый приют. Жили. Бегали по этим полам, спорили за места у камина, теряли игрушки, прятали секреты в щелях. Дом помнил их, даже если люди предпочли забыть.

Я поставила лошадку на каминную полку.

— Пусть будет здесь, — сказала я.

Пламени в камине не было, но на миг мне показалось, что в глубине серого камня шевельнулся слабый отблеск. Я подошла ближе. Ничего. Только сажа, холод и старая трещина, которая тянулась от очага вниз, к полу.

За спиной тихо хлопнула дверь.

Я резко обернулась, сжимая кочергу.

Проём был пуст.

Зато из прихожей пришёл новый звук: тихий скрип. Потом ещё один. Будто кто-то осторожно наступал на старые доски, но сразу отступал, не решаясь войти.

— Кто здесь? — спросила я.

Ответа не было.

Я вышла в прихожую. Дверь на улицу была закрыта. Снег больше не задувал внутрь. Лестница стояла тёмная, уходящая вверх. Под ней темнело пространство, заваленное чем-то вроде старых ящиков и поломанной мебели.

Никого.

Только на пыльном полу перед лестницей появился новый след.

Маленький.

Босой.

Я не сразу поверила своим глазам. Присела рядом, забыв про холодный пол и платье. След был крошечный, детский, с отпечатками пальцев. Вокруг него пыль лежала ровно, будто до этой минуты здесь никто не ходил. Но след был настоящий.

Я подняла кочергу, потом опустила. Если в доме ребёнок, я точно не собиралась встречать его как врага. Но если это была ловушка, то я глупо подставлялась.

— Я не причиню вреда, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Если здесь кто-то есть, выходить не обязательно. Просто… дай мне понять, что тебе нужна помощь.

Тишина.

Потом где-то наверху жалобно скрипнула ставня.

Дом не отвечал словами. Он отвечал всем, чем мог.

Я поднялась по лестнице, держась ближе к стене, где ступени казались крепче. На втором этаже было темнее и холоднее. В крыше действительно зиял провал: над правым крылом потолок местами промок и просел, а в одном участке сквозь дыру виднелся серый снеговой вечер. В коридоре стояли двери — много дверей, почти все закрытые. На некоторых сохранились вырезанные имена, но время и ножи чужих людей испортили буквы. Где-то я различила “Ма…”, где-то “Ри…”, где-то просто глубокие царапины.