Попаданка прямо в сердце Короля

Солнце стало слишком ярким.

Грязь под ногами — слишком реальной.

Арина почувствовала, как холод медленно поднимается по позвоночнику, хотя жара всё ещё давила сверху.

Здесь так не бывает.

В её мире она могла потерять любовь, брак, смысл, уверенность, себя — но всё равно оставаться человеком, принадлежащим самой себе.

А здесь это, похоже, нужно было доказывать.

И, возможно, доказательств у неё не было.

Стефаний снова потянул её за локоть.

— Пойдём. Быстро.

Она пошла.

Теперь уже почти не чувствуя ни камней, ни грязи, ни боли в ступнях.

Позади рынок снова начал шуметь, но этот шум теперь был другим.

Он шёл за ней.

Как слух.

Как приговор, который ещё не произнесли.

Арина смотрела вперёд, на узкую улицу между деревянными домами, и впервые с момента пробуждения в колодце поняла до конца:

опасность здесь не только в том, что она попала в прошлое.

Не только в том, что не знает дороги домой.

Не только в том, что её одежда, речь и само существование вызывают вопросы.

Самое страшное было проще.

В этом мире она не была Ариной Соколовой, взрослой женщиной тридцати двух лет, бухгалтером из Химок, владелицей старого дачного дома и собственной жизни.

Здесь она была ничьей.

А значит — любой мог попытаться сделать её своей.

И эта мысль оказалась холоднее колодезной воды.

Конец главы 4

ГЛАВА 5

Дорога в замок

Они не успели уйти далеко.

Всего несколько шагов от площади.

Всего несколько вдохов после того, как рынок, казалось, снова начал жить своим шумным, грязным, чужим, но почти понятным ритмом.

Арина ещё держалась рядом со Стефанием, стараясь не ускорять шаг слишком явно. Ей хотелось уйти. Не просто уйти — скрыться. Свернуть за ближайший угол, исчезнуть между лавками, спрятаться за грубыми телегами, за мешками с зерном, за чужими спинами, за чем угодно.

Рынок давил на неё со всех сторон.

Запахами.
Голосами.
Взглядами.

Кислый дух капусты и мокрой шерсти, дым от жаровен, навоз под ногами, пряный запах трав, пот, старая кожа, рыба, железо, хлеб — всё смешивалось в тяжёлую, плотную средневековую реальность, от которой кружилась голова.

Ещё утром она была на своей даче.

Нет.

Не утром.

Она уже не понимала времени.

Там были Химки, бухгалтерия, старый домик, вино, фото Валерия, колодец. Там существовали телефоны, карты, банкоматы, скорая помощь, полиция, соседи, электричество, горячий душ.

Здесь люди смотрели на её джинсы так, будто она пришла не в одежде, а в доказательстве преступления.

Уйти. Просто уйти. Найти место, где можно подумать. Спрятаться. Понять, что происходит.

Она шла рядом со Стефанием и чувствовала, как ткань джинсов липнет к ногам после сырости колодца. Кроссовки были тяжёлыми, внутри противно хлюпала вода. Волосы, высохшие не до конца, прилипали к шее. Кожа зудела от грязи и страха.

И вдруг она почувствовала.

Сначала не услышала.

Именно почувствовала.

Как будто воздух вокруг стал тяжелее.

Будто что-то огромное вошло в пространство площади и заставило всех остальных стать меньше.

А потом пришёл звук.

Глухой.

Ритмичный.

Тяжёлый.

Копыта.

Не быстрый топот крестьянской лошади, не лёгкая возня телеги по камням.

Это был другой звук.

Властный.

Мерный.

Так не едут случайные люди.

Так появляется сила, которой привыкли уступать дорогу.

Стефаний резко замедлил шаг.

Арина почувствовала это раньше, чем увидела его лицо. Мальчик рядом словно стал тоньше, меньше. Плечи его поднялись, шея втянулась, пальцы сжались на ремешке старой сумки.

— Что? — шепнула Арина.

Он не ответил.

Шум рынка начал гаснуть.

Не сразу.

Не резко.

Сначала оборвался один голос. Потом второй. Женщина у лавки перестала торговаться за связку лука. Мужчина, продававший ткань, замолчал на полуслове. Где-то перестал смеяться ребёнок. Кто-то быстро спрятал кошель у груди.

Рынок не исчез.

Он застыл.

Как огонь, на который плеснули водой: ещё дымится, ещё жив, но уже понятно — пламя сбито.

Арина обернулась.

И увидела, как люди расступаются.

Не с возмущением.

Не с любопытством.

По привычке.

Вот что испугало сильнее всего.

Никто не спрашивал, почему. Никто не ворчал. Никто не пытался задержаться на дороге. Люди просто отходили в стороны, опуская глаза, подтягивая к себе детей, прижимая корзины, мешки, куриц, собственный страх.

И между ними появились всадники.

Пятеро.

Лошади были крупные, тёмные, тяжёлые. Глянцевые бока дрожали под кожаными седлами. На уздах тускло блестел металл. Под копытами камни площади звучали глухо, низко, будто земля действительно стонала под их весом.

Мужчины сидели в седлах прямо.

Жёстко.

Без лишних движений.

На них была тёмная плотная одежда, кожаные ремни, плащи, оружие.

Мечи.

Настоящие.

Не музейные.
Не театральные.
Не бутафория из исторического фестиваля.

Арина увидела рукояти, ножны, металл у пояса — и внезапно, до боли ясно поняла: эти мечи не для красоты. Ими убивали. Могли убить. Здесь, сейчас, при всех.

Она не сразу осознала, что затаила дыхание.

— Стефаний… — почти неслышно позвала она.

Он смотрел только вперёд.

На всадников.

Лицо его побелело под слоем пыли.

— Молчите, — прошептал он. — Пожалуйста.

Пожалуйста.

Это слово ударило хуже приказа.

Потому что в нём был страх.

Настоящий.

Не мальчишеский.

Не «нас сейчас отругают».

А страх человека, который знает: если власть остановилась рядом, она может забрать всё, что захочет.

Один из всадников выехал чуть вперёд.

Его лошадь остановилась в нескольких шагах от Арины.

Животное фыркнуло. Горячий влажный воздух коснулся её лица, пахнул травой, потом, кожей и железом. Арина с трудом удержалась, чтобы не отступить.

Всадник не был старым. Лет тридцать пять, может, сорок. Лицо загорелое, резкое, с холодными внимательными глазами. На щеке — тонкий белёсый шрам. Он держался так, будто даже молчание вокруг принадлежало ему.

Он медленно окинул взглядом толпу.

Не торопясь.

И Арине стало ясно: он не ищет, кто главный. Главный здесь уже он.

Потом его взгляд остановился на ней.

Слишком быстро.

Слишком точно.

Как будто он искал именно её.

Арина почувствовала это физически.

Как удар.

Он посмотрел на её джинсы.

На кроссовки.
На куртку.
На волосы.
На лицо.

Взгляд не был удивлённым.

И от этого стало ещё страшнее.

Если бы он удивился, она могла бы ухватиться за это: да, я странная, да, это ошибка, давайте разберёмся.

Но в его глазах не было простого человеческого удивления.

Там был интерес.

Опасный.

Оценивающий.

Так смотрят не на чудо.

Так смотрят на возможную угрозу.

Или добычу.

— Кто это? — спросил он.

Голос прозвучал спокойно.

Даже негромко.

Но площадь услышала.

В его вопросе не было вопроса.

Только требование ответа.

Толпа молчала.

Пауза затянулась.

Арина слышала собственное дыхание. Слышала, как где-то рядом блеет коза. Слышала, как Стефаний очень тихо сглотнул.

Потом из толпы выкрикнули:

— Чужеземка, господин!

И словно этого ждали.

— Появилась ниоткуда!
— С мальчишкой пришла!
— Одежда не наша!
— Говорит странно!
— Может, из Индии! Там, говорят, ткани чудные и золота много!
— Какая Индия, дура! Засланка она!
— От врагов!
— Шпионка!

Слова начали накладываться друг на друга.

Быстро.

Жадно.

Ещё несколько минут назад эти люди рассматривали её с любопытством, перешёптывались, щурились на её джинсы, пытались придумать объяснение. А теперь в присутствии вооружённых всадников любопытство превращалось в обвинение.

Так быстро.

Слишком быстро.

Слухи у народа проходят быстрее, чем здравый смысл.

Арина почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Нет, я не… — она сделала шаг вперёд.

Ошибка.

Она поняла это сразу.

Всадник перевёл взгляд на неё.

Резко.

И поднял руку.

Тишина упала мгновенно.

Не стихла.

Упала.

Как крышка.

Арина застыла.

Горло пересохло.

— Ты, — сказал он.

Одно слово.

Спокойное.

Но от него по спине прошёл холод.

— Подойди.

Это не было просьбой.

Стефаний едва заметно сжал её локоть.

— Не спорьте, — прошептал он. — Прошу вас.

Арина повернула к нему голову.

Увидела его лицо.

И поняла.

Если она сейчас откажется, будет хуже.

Гораздо хуже.

В её мире можно было возмутиться. Позвонить в полицию. Попросить документы. Снять на телефон. Написать жалобу. Накричать, в конце концов.

Здесь у неё не было телефона.

Не было прав.

Не было даже языка до конца.

Был только рынок, который уже решил, что она чужая.

И пятеро вооружённых мужчин на лошадях.

Арина сделала шаг.

Потом ещё.

Каждый шаг давался так, будто она шла через вязкую воду. Ноги были тяжёлые, колени слабые, мокрые кроссовки неприятно липли к ступням. Взгляды людей впивались в спину.

Она остановилась перед лошадью.

Слишком близко.

Лошадь фыркнула снова, мотнула головой. Арина сжала пальцы, чтобы не отступить.

Всадник смотрел сверху вниз.

Долго.

Слишком долго.

Так смотрят на человека, которому не нужно объяснять, что он ниже.

— Откуда ты? — спросил он.

Арина сглотнула.

В голове метались варианты.

Сказать правду?

Я из Химок. Из Подмосковья. Я бухгалтер. Упала в колодец на своей даче и проснулась здесь.

Да её сожгут, свяжут, объявят безумной.

Соврать?

Но как? Она не знает мест, названий, границ, правил. Любая ложь развалится на втором вопросе.

— Я… — голос сорвался. Она кашлянула. — Я заблудилась.

Слабый ответ.

Жалкий.

Она сама это поняла ещё до того, как увидела, как едва заметно дёрнулся уголок его губ.

Не улыбка.

Хуже.

— Заблудилась, — повторил он медленно.

Будто пробовал слово, взвешивал его и находил слишком лёгким.

Он наклонился чуть ниже.

— В таком виде?

Арина молчала.

Что она могла сказать?

Да, у нас женщины носят джинсы. Нет, это не мужская одежда. Нет, я не воин. Нет, я не шпионка. Нет, я сама не понимаю, где я.

Толпа ждала.

Воздух сжимался.

— Имя, — коротко сказал всадник.

— Арина.

Он повторил:

— А-ри-на.

Медленно.

Раздельно.

Как будто слово было чужой монетой, которую он проверяет на зуб.

Потом выпрямился.

— Странное имя.

Пауза.

— И странная ты.

Его взгляд снова прошёлся по ней сверху вниз. От волос к куртке, от куртки к джинсам, от джинсов к обуви.

Арина впервые в жизни почувствовала себя не одетой, а разоблачённой.

В её мире джинсы были защитой. Обыденностью. Практичностью.

Здесь они стали криком.

Доказательством, что она не отсюда.

— Говорят, появилась ниоткуда, — сказал он, обращаясь уже не только к ней, но и к площади.

Кто-то в толпе закивал.

— Так и есть, господин!
— С мальчишкой пришла!
— В колодце её нашли!
— Может, подослали!
— Из вражьего королевства!
— Шпионка!

Слово снова прозвучало.

На этот раз громче.

Шпионка.

Оно упало как камень.

И круги от него пошли по толпе.

Арина почувствовала, как холод становится почти физическим. Он поднимался от мокрых кроссовок, через колени, живот, грудь — к горлу.

— Нет, — сказала она резко. — Я не шпионка. Я вообще не понимаю, где я!

Всадник поднял руку.

Она замолчала.

Сразу.

И именно это испугало её больше, чем всё остальное.

Она замолчала не потому, что согласилась.

А потому что тело поняло быстрее гордости: его жест здесь значит больше, чем её слова.

Он перевёл взгляд на толпу.

— У вас есть доказательства?

Тишина.

Никто не ответил.

Люди переглядывались, опускали глаза, прятали лица за капюшонами, платками, корзинами.

Доказательств не было.

Была странная женщина.
Страх.
Слух.
Желание объяснить непонятное врагом.

Всадник кивнул.

— Значит, проверим.

Сказано было просто.

Но внутри у Арины что-то оборвалось.

— Как… проверим? — спросила она почти шёпотом.

Он посмотрел на неё.

Прямо.

— Отвезём.

Пауза.

— К тому, кто решает.

Сердце остановилось на долю секунды.

Потом ударило снова — больно, слишком сильно.

— Куда? — спросила Арина.

Она уже знала, что ответ ей не понравится.

Всадник произнёс спокойно:

— В замок.

Мир снова сдвинулся.

Резко.

Замок.

Слово, которое в её прошлой жизни было картинкой из экскурсий, открыток, сериалов. Каменные стены, красивые башни, романтика, легенды, рыцари, платья.

Здесь оно звучало иначе.

Не сказочно.

Опасно.

Замок — это не место, где ждёт бал.

Это место, где решают.

Где у человека может не быть голоса.

Где власть не объясняет.

Где ты становишься вопросом, на который ответят без тебя.

Арина вдруг поняла с такой ясностью, что стало трудно дышать:

она хотела исчезнуть.

От Валерия.
От Химок.
От работы.
От серых потолков.
От собственной пустоты.

И исчезла.

Но не в тишину.

А туда, где её будут рассматривать, допрашивать, оценивать, использовать.

— Нет, — вырвалось у неё.

Она сделала шаг назад.

И сразу почувствовала руки.

Сильные.

Жёсткие.

Два всадника уже спешились. Она даже не успела заметить, когда. Один схватил её за плечо, другой — за локоть. Пальцы впились в ткань куртки так крепко, что стало больно.

— Пустите! — Арина дёрнулась. — Я ничего не сделала!

Никто не отреагировал.

Это было страшнее крика.

Их лица оставались спокойными.

Они не злились. Не наслаждались. Не пытались унизить.

Просто выполняли действие.

Как берут мешок.

Как поднимают вещь.

Арина дёрнулась сильнее.

— Да вы что, с ума сошли?! Руки уберите!

Слова сорвались на русском.

Бесполезные.

Чужие.

Толпа зашумела, услышав непонятную речь.

— Слышали?
— Не нашим языком!
— Точно чужая!
— Колдовка, может!

— Нет! — крикнула Арина уже на их языке, ломано, резко. — Нет! Я не…

Её не слушали.

Стефаний стоял в стороне.

Белый.

Маленький.

Беспомощный.

Арина встретилась с ним взглядом на одно мгновение.

И увидела ужас.

Не за себя.

За неё.

Мальчик хотел помочь.

Она видела это.

В том, как он сделал едва заметное движение вперёд. В том, как сжались его губы. В том, как он посмотрел на руки мужчин, державших Арину.

Но он не мог.

Потому что здесь пятнадцатилетний мальчишка в грубой рубахе не бросается на вооружённых всадников.

Если хочет жить.

И если хочет, чтобы она прожила хоть немного дольше.

— Стефаний, — выдохнула Арина.

Он замотал головой.

Едва заметно.

Не надо.

И это добило сильнее всего.

Её повели к лошади.

Арина упиралась, но земля скользила под мокрой обувью. Один из мужчин подхватил её за талию, другой подтолкнул. Мир качнулся.

— Я сама! — рявкнула она, уже не понимая, на каком языке.

Её не услышали.

Или не посчитали нужным услышать.

Её подняли.

Грубо.

Резко.

Слишком легко.

Как будто её вес, её сопротивление, её воля — всё это ничего не значило перед мужскими руками и приказом.

Седло оказалось высоким, жёстким. Тело ударилось о кожу, нога неудобно подвернулась, она вскрикнула от боли. Один из всадников сел позади неё, сразу прижав железной хваткой, чтобы не соскочила.

Арина застыла.

Чужое тело за спиной.

Чужая рука у её живота.

Запах кожи, пота, металла.

Паника вспыхнула резко, горячо.

— Не трогайте меня! — она попыталась вывернуться.

Рука на талии сжалась крепче.

— Сиди спокойно, — сказал мужчина позади.

Без злости.

Почти скучно.

Она почувствовала, как внутри что-то ломается от этого тона.

Не от боли.

От бесправия.

В её мире она могла быть одинокой, разведённой, скучной, уставшей, несчастной.

Но она всё ещё принадлежала себе.

Здесь это право исчезло за несколько секунд.

На площади.

При всех.

Просто потому что кто-то в седле сказал: отвезём.

— Пожалуйста, — выдохнула она.

Это слово вырвалось само.

И почти сразу стало стыдно.

Перед собой.

Перед Стефанием.

Перед всеми этими людьми, которые смотрели.

— Я не… я не сделала ничего плохого.

Всадник, тот самый, главный, даже не обернулся.

— Поедешь спокойно — не пострадаешь.

Холодный голос.

Не обещание безопасности.

Условие.

Будешь удобной — тебе не сделают больно.

Арина почувствовала, как к горлу подступают слёзы.

Она сдержала.

Не здесь.

Не при них.

Не на этой площади, где её уже превратили в слух.

Лошадь тронулась.

Сначала медленно.

Потом увереннее.

Рынок начал отступать.

Люди смотрели.

Молча.

Кто-то с любопытством.
Кто-то со страхом.
Кто-то с облегчением, что забрали не его.
Кто-то с жадным ожиданием новой истории, которую можно будет пересказывать вечером у очага.

Никто не вмешался.

Потому что так и должно быть.

Вот что дошло до Арины окончательно.

Не потому что все плохие.
Не потому что всем всё равно.
А потому что в этом мире власть забирает — и люди отходят.

Это порядок.

Такой же привычный, как шум машин утром в Химках.

Только там он усыплял.

А здесь мог убить.

Она обернулась.

С трудом.

Через плечо.

Стефаний всё ещё стоял на краю площади.

Маленькая фигура среди чужих тел, лавок, мешков, дыма и грязи. Он смотрел ей вслед. Лицо его было бледным, губы сжаты, глаза огромные.

Арина хотела крикнуть ему что-нибудь.

Что?

Беги?
Спасибо?
Найди меня?
Не вини себя?

Ни одно слово не подходило.

Потом толпа закрыла его.

И он исчез.

Арина отвернулась.

Впереди поднималась дорога.

За крышами домов, за стенами города, за серой полосой неба виднелось что-то тёмное.

Сначала она не поняла.

Потом сердце похолодело.

Замок.

Он стоял на возвышении, тяжёлый, каменный, словно выросший не из земли, а из самой власти. Башни резали небо. Стены казались слишком толстыми, чтобы оттуда можно было выйти по своей воле.

Арина смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается новый страх.

Не тот, что на рынке.

Глубже.

Потому что рынок был хаосом.

А замок — системой.

Там её не просто схватят.

Там её рассмотрят.
Запишут.
Сравнят.
Спросят.
Решат.

И где-то внутри этой каменной громады был человек, которому её повезут.

Тот, кто решает.

Король?

Советник?

Судья?

Палач?

Она не знала.

Но уже понимала: в этом мире опаснее всего не мечи.

Опаснее всего — люди, которым не нужно объяснять свою власть.

Лошадь ускорила шаг.

Площадь осталась позади.

Мокрые кроссовки свисали по бокам чужого седла. Джинсы тянули на коленях. Чужая рука всё ещё держала её, не позволяя упасть и не позволяя сбежать.

Арина закрыла глаза на секунду.

Внутри вспыхнула мысль.

Чёткая.

Беспощадная.

Обратной дороги нет.

Когда она открыла глаза, замок стал ближе.

И вместе с ним — её новая реальность.

Холодная.

Каменная.

Чужая.

Конец главы 5

ГЛАВА 6

Замок

Лошадь шла рывками.

Не так, как в фильмах, где всадник будто срастается с животным, свободно держит спину и смотрит вдаль, а ветер красиво треплет волосы.

Нет.

Здесь каждый шаг был ударом.

Грубым.
Неловким.
Живым.

Арина сидела в седле так, будто её туда положили неправильно и забыли объяснить, как пользоваться собственным телом. Лошадь под ней была тёплая, сильная, чужая. Мышцы животного перекатывались под кожей, спина двигалась, и от каждого этого движения Арину подбрасывало, сдвигало, заставляло вцепляться пальцами в переднюю луку седла.

Пальцы быстро затекли.

Ладони саднило.

Спина ныла от напряжения так, будто она весь день таскала тяжёлые коробки, хотя прошло, наверное, не больше часа. Или больше. Здесь время стало другим. Оно не мерилось уведомлениями, расписанием электричек, звонками, обедом, концом рабочего дня.

Оно тянулось дорогой.

Пылью.

Солнцем.

Болью в бёдрах.

И страхом.

Она никогда не ездила верхом.

В прежней жизни лошади существовали где-то далеко — в парках, на картинках, в туристических объявлениях «конная прогулка для двоих», куда она никогда не собиралась. Максимум — видела их у метро на каких-нибудь праздниках, с ленточками в гриве и уставшими глазами.

Теперь она сидела на настоящей лошади.

Не для прогулки.

Не для удовольствия.

Её везли.

Как задержанную.

Как находку.

Как проблему.

— Держись ровнее, — бросил кто-то сзади.