Насильно отданная. Запретная любовь Шаха

— Ты его знаешь? — Вадим бросил на меня взгляд. — Это за тобой?

Я не смогла ответить. В горле стоял ком. Я смотрела в зеркало, не отрываясь, и каждый раз, когда фары приближались, сердце уходило в пятки. Он снова врезался — удар, скрежет, машину качнуло. Я вскрикнула, а Вадим едва не потерял управление.

— Он нас убьёт! — крикнул он. — Кто он, мать твою?!

Но я знала: он не собирался нас убивать. Он всего лишь хотел остановить нас. Во что бы то ни стало. Он не даст мне уйти. Не позволит. Даже если ради этого ему придётся разбить чужую машину.

Мотоцикл снова прижался к нам, почти скользя боком вдоль машины. Я видела, как его тень мелькает в свете фонарей, как он опасно наклоняется, и в этой фигуре было столько ярости и решимости, что у меня перехватило дыхание. Его железная воля догоняла нас, и я чувствовала, как будто он держит в своих руках не руль, а меня за горло.

— Он псих! — заорал друг, когда Шах врезался боком с такой силой, что машину качнуло и едва не вынесло с дороги. — Он нас угробит к чёртовой матери!

Снова удар. На этот раз еще сильнее. Машину швырнуло к обочине, я закричала. Ещё секунда — и мы бы слетели в кювет.

Мотоцикл вырвался вперёд, обогнал нас и оказался прямо перед нами.

— Господи… — выдохнула я.

Я испугалась. За нас, конечно, но и … за него?!

Друг ударил по тормозам, пытаясь сбить скорость, уйти в сторону, но Шах петлял перед нами, перекрывая нам дорогу.

— Кто это, твою мать?! — снова заорал Вадим. — Ты скажешь мне или нет?

— Это… это мой охранник, — выдохнула я, чувствуя, что голос дрожит.

— Да какой к чертям охранник?! — вспыхнул друг. — Он чуть не убил нас!

Шах прибавил скорость, выровнял мотоцикл и пошёл на таран.

Я закричала — сама не понимая, от страха или от безысходной ярости. Вадим резко свернул, машина подпрыгнула на кочке, и нас бросило вбок.

Рёв мотоцикла и визг шин слились в один гул, и в следующую секунду железо ударило в железо. Авто дёрнуло вбок, и я ударилась о панель. Мир вокруг взорвался ослепительной болью.

Вадим тоже не удержался — его голова врезалась в руль. Я услышала глухой звук, после которого он застонал, осел, пытаясь выровнять дыхание.

Я подняла глаза — и увидела его. Он приближался. Мотоцикл завалился набок, но он сам двигался уверенно и спокойно, будто и не было секунду назад этой бешеной гонки. Его глаза, холодные и тёмные, были прикованы только ко мне, и в них было то, чего я боялась больше всего: безусловная власть, в которой не оставалось места ни сомнениям, ни чужой воле. Его лицо, освещённое уличными фонарями, казалось каменной маской, а глаза — ледяными, чёрными омутами, в которых отражалась только одна мысль: ты не уйдёшь.

И вот — рывок. Дверь машины с силой распахнулась. Он наклонился, и, прежде чем я успела что-то сказать, я снова оказалась в его руках. Его ладони, горячие и сильные, сомкнулись вокруг меня, как стальные тиски. И мне хватило одного мгновения, чтобы ощутить, насколько он непоколебим — словно сама скала, неподвижная и вечная.

— Пусти! — я ударила его кулаком в грудь. — Ты не имеешь права!

Он только сжал меня крепче и рывком вытащил из машины, словно я не весила ничего. Я брыкалась, царапалась, вырывалась, но он держал так, что у меня не оставалось ни единого шанса.

И вдруг он меня отпустил. Просто разжал пальцы, словно я ему больше не нужна, словно всё, что было секунду назад — моя отчаянная попытка сбежать, его жесткое преследование, остановка машины, мой крик, его грубая хватка — ничего не значит.

Я застыла, не веря, что он действительно сделал это. Его пальцы только что впивались в мое запястье, оставляя болезненные следы, словно железные кандалы, и вдруг — раздался звонок, он резко выхватил телефон и отпустил меня. Я осталась стоять на том месте, куда он меня поставил, пытаясь услышать хоть что-то из обрывков его коротких, глухих ответов по телефону.

Я едва дышала, боялась пошевелиться, хотя еще секунду назад изо всех сил дергалась, пыталась вырваться, не замечая ни боли, ни страха.

Он убрал телефон, повернул голову.

— Можешь идти, — сказал он тихо. Разрешение. Даже приказ.

Но я осталась стоять, не в силах сдвинуться с места, словно ноги приросли к асфальту.

— Что?..

— Можешь валить… Куда ты там хотела.

Он уже даже не смотрел на меня — бросил мне в лицо эту фразу и спокойно направился к своему мотоциклу.

Я сделала шаг назад. Еще один. В ожидании, что вот сейчас он снова схватит меня, что он просто играет со мной, как кошка с мышкой.

Но нет. Тяжелая тень его взгляда скользнула по мне на прощание, он сел на мотоцикл и уехал, оставив меня в полнейшей растерянности.

Глава 5

Музыка гремела так, что казалось — стены дрожат. Свет мигал, резал глаза, а я пила, пила, пила, надеясь, что алкоголь смоет всю ту невыносимую смесь злости, отчаяния и какой-то странной пустоты.

Я сидела за столиком, уткнувшись в бокал, а рядом Вадим оживленно рассказывал нашим общим друзьям, как мы попали в аварию из-за того, что какой-то псих, которого я назвала своим охранником, гнался за нами. Он пытался преподнести это как забавный эпизод, шутил и смеялся, несмотря на то, что ему пришлось смывать кровь с лица и застирывать рубашку. Я тоже что-то говорила, поддерживала общую атмосферу веселья, но на самом деле мне было совсем не до него.

Я приехала в клуб не для того, чтобы веселиться. Мне нужно было заглушить шум в голове, заглушить воспоминание о том, как его ладонь впивалась в мою руку, как он выволок меня из машины. О том, как его глаза смотрели на меня, будто пронзая до самого сердца. И о том, как он вдруг… отпустил.

Я залпом допила бокал и жестом позвала официанта. Тело отказывалось напиваться, сознание оставалось чересчур ясным, хотя я уже чувствовала, как качается под ногами пол.

— Аврора, ты тормозни, — шепнул Вадим мне на ухо. — Тебе уже хватит. А то придется тебя на руках нести…

Я посмотрела на него и подумала: какой он замечательный, какой добрый, хороший… и какой удивительно для меня чужой.

Музыка ударила по ушам, и я поднялась, пошатываясь.

— Танцевать! — бросила я Вадиму и потащила его в самую гущу людей.

Я хотела раствориться в этом ритме, в чужих прикосновениях, в чужих лицах, но ничего не получалось. Я закрывала глаза — и тут же видела его. Его руки, сжимающие меня. Его глаза.

Я видела его даже там, где его быть не могло. В отблеске огней на зеркальной стене, в силуэте у входа, в татуированных руках какого-то парня, мелькнувшего рядом.

Я мотнула головой, отгоняя эти мысли. Нет. Я не должна сейчас думать о нём.

Чужие руки скользнули по моим плечам, и я резко обернулась. Какой-то незнакомый парень пытался пристроиться ко мне в танце. Я с силой оттолкнула его, и он недовольно отпрянул.

Я вернулась к столику.

— Эй, красотка, ты слишком хороша, чтобы сидеть одна, — бросил мне очередной незнакомец и поставил передо мной коктейль. Я была только рада — теперь, когда у меня совсем нет собственных денег, когда все мои карточки заблокированы, мне остается только гулять за чужой счет.

Я схватила бокал и почти залпом его осушила.

— Ты, кажется, перебарщиваешь, — Вадим тронул меня за руку. Я увидела, что у него нос распух от удара об руль. Мне стало жаль его. Он так пострадал из-за меня...И его новая машина.

— Я в порядке, — улыбнулась ему нарочито радостно. — Просто хочу… развеяться.

Он нахмурился, хотел что-то еще сказать, но я уже встала и снова пошла на танцпол.

Но на этот раз ноги вели себя странно — не слушались, как будто мигом стали ватными. Перед глазами все поплыло гораздо сильнее. Я осела на пол, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание сбивалось, а мысли путались.

"Со мной что-то не так…" — пронеслось в голове.

Но я отмахнулась. Наверное, наконец подействовал алкоголь.

Я оглянулась по сторонам — люди смеялись, танцевали, касались друг друга. Никто не смотрел на меня. Но у меня было отчётливое ощущение, что за мной следят.

Что он где-то здесь.

Шах.

Я даже на секунду поверила, что увижу его в толпе.

Как только я встала, клуб закружил меня в своей бешеной воронке. Тогда стало ясно как день: я уже ничего не контролирую.

Тело не слушалось. Я сжала кулаки, пытаясь удержаться в реальности, но она проливалась, как вода сквозь пальцы.

Мне нужно было срочно выбраться из толпы, в которой я начинала задыхаться. Кожа горела, как в лихорадке, волосы липли к вискам.

— Аврора! — донесся до меня крик Вадима, и я оглянулась. Он пробирался за мной, тоже пошатываясь.

Я почти прорвалась к выходу, я уже чувствовала впереди прохладу ночи, но тут пространство сжалось. Внезапно на меня что-то налетело, сбило с ног.

Я даже вскрикнуть не успела — как асфальт ударил в лицо. Щёку обожгло, будто кожу содрали наждаком, во рту мгновенно появился металлический привкус крови.

Я не понимала, что происходит. Меня прижали к земле, так, что грудь сдавило. Руки грубо выворачивали назад. Боль была такой резкой, что перед глазами на секунду все потемнело. Я кричала, но сама не слышала своего голоса, он растворился в общем шуме, в панике, в чьих-то выкриках.

— Лежать! Руки за голову!

Перед глазами замелькали тени в черных куртках, вспышки фонарей, чужие лица в полумраке клуба. Музыка оборвалась, будто кто-то выключил рубильник.

— Вы че творите…! — успел крикнуть Вадим прежде, чем его тоже уронили рядом со мной.

Я видела, как его прижимают ногами к полу, бьют коленом в спину, как он дергается, выкрикивает что-то нечленораздельное. Его лицо на секунду оказалось прямо напротив моего — перекошенное от боли и ярости, глаза полные ужаса.

Я пыталась сказать кому-то, что я просто хотела уйти, что мне плохо, но слова путались, застревали в горле. В следующую секунду холодный металл сомкнулся на моих запястьях — наручники.

— Это какая-то ошибка! — услышала я крик Вадима, которого волокли к выходу. — Вы за это ответите!

Голос его сорвался, захрипел, когда кто-то ударил его, чтобы он заткнулся.

Меня тоже толкнули вперед, заставляя идти. Ноги не слушались, все плыло. В голове вспыхнула запоздалая мысль: «Коктейль… мне туда что-то подмешали…» — и тут же утонула в панике.

И меня увели в темноту.

Глава 6

Холодный воздух на улице не привел меня в чувство, напротив — вбил последний гвоздь в крышку моей трезвости, и я окончательно поплыла. Меня вели куда-то, грубо дергая, а я уже даже не сопротивлялась.

Еще час назад я сидела за столиком с друзьями, смеялась, пила, а теперь… теперь меня толкают в машину с решетками на окнах. Я пыталась что-то сказать, но во рту пересохло.

— Я ничего не делала! — наконец выдавила я, но в ответ лишь услышала:

— В отделении объяснишь.

Машина рванула с места, и меня швырнуло в сторону. Я ударилась виском о металл и зашипела от боли. Всё происходящее казалось каким-то дурным сном. Но сны не бывают такими реальными — с металлом, который режет кожу на запястьях.

Когда меня втолкнули внутрь участка и посадили на металлический стул, я чуть не завалилась на бок, настолько ватным и ослабленным было тело.

— Фамилия, имя, отчество? — раздался над ухом жёсткий голос.

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться.

Они что-то записывали, щёлкали ручками, переговаривались. Я не понимала, что вообще происходит.

— Вам вменяется хранение, сбыт и распространение запрещенных веществ, — произнёс мужчина в форме, глядя прямо на меня.

— Что? — я вскинулась, но тут же почувствовала, как наручники болезненно дернули запястья. — Нет! Это ошибка! Я… я не… Я даже не знаю, о чем вы говорите!

— У нас есть свидетели, показания и следы запрещенных веществ у вас в организме, — холодно отрезал другой.

Я вспомнила тот последний коктейль — как он сладко обжег горло, когда я почти залпом выпила его. Ухмыляющееся лицо незнакомого парня, когда он протянул мне бокал…

— Я ничего не продавала! — попыталась объяснить я служителям закона. — Вы должны мне поверить! Я жертва, понимаете? Мне что-то добавили в коктейль!

Но они не слушали. Для них я была просто очередной "дилеркой", богатенькой девчонкой, которая решила подзаработать на таблетках.

Я всхлипнула и опустила голову, чувствуя, как наручники впиваются всё глубже.

— Я ничего не делала. Меня подставили…

Собственные слова показались мне жалкими. Мне не верили — это было ясно даже по взгляду, который полицейский бросил на меня. Он и не пытался скрыть скепсис. Только записал что-то в своих бумагах и продолжил, всё тем же бесцветным тоном:

— Где брали? Кто передавал вам вещества?

Я замотала головой, чувствуя, что в любой момент могу расплакаться или потерять сознание. Слёзы стояли в глазах, и я глотала их, чтобы не дать им скатиться по щекам. Я пыталась объяснить, что как только я выпила какой-то странный коктейль, всё и началось, что я даже не понимаю, что вообще со мной случилось.

Меня слушали ровно столько, сколько нужно было, чтобы создать видимость.

Потом в комнату завели Вадима. Он выглядел уже не таким дерзким и уверенным, каким всегда любил казаться, а испуганным, растерянным, словно мальчишка. На щеке у него расплывался свежий синяк, глаза бегали. Он тоже пытался оправдываться, но его почти не слушали, как и меня. Его слова тонули в пустоте.

Я смотрела на свои колени, ободранные об асфальт, и не могла поверить, что это всё действительно происходит со мной. Я знала только одно: всё происходящее — ловушка. И выбраться из неё будет куда сложнее, чем из отчего дома этой ночью.

— Сейчас проведём обыск, — услышала я голос.

У меня не было сил сопротивляться, но сама мысль о том, что меня будут обыскивать, вызывала тошноту.

– Сумку, – коротко бросил один из них, и другой тут же схватил мою маленькую черную сумочку, которая лежала на столе. Я увидела, как он деловито распахивает замок, достает оттуда помаду, зеркальце, пачку жвачки и… Маленький прозрачный зип-пакет. В нем лежали таблетки.

– Это… это не мое! – выдохнула я испуганно.

Они переглянулись между собой с такой снисходительной улыбкой, словно слышали эту фразу тысячу раз. Один из них, высокий, с усталым лицом и морщинами у глаз, кинул пакет на стол.

– А чье? – спокойно спросил он. – Что скажешь, подкинули?

В этот момент Вадим дернулся вперед.

– Это мое! – выкрикнул он. – Это все мое, ясно? Она тут вообще ни при чем!

Но вместо облегчения меня обдало ледяным страхом. Его слова не прозвучали как защита. Они звучали так, будто подтверждали все худшие подозрения. Один из офицеров, тот, что с холодным прищуром, криво усмехнулся:

– Значит, барыжил ты, а она помогала? Значит вместе и отвечать будете.

Я не понимала, что страшнее – перспектива, что они действительно поверят в эту абсурдную версию, или то, что, возможно, Вадим и правда каким-то образом замешан.

Одно я знала точно: он увяз вместе со мной. Неважно, виноват он или нет, для них мы уже были одним целым.

– Нет! – крикнула я. – Вадим тут не при чем, так же, как и я! Вы не имеете права… Мне нужно позвонить матери! Немедленно!

Мне неожиданно безропотно принесли телефон. Когда мама сняла трубку, я заговорила торопливо, сбивчиво: всё вывалила разом — про клуб, про коктейль, про задержание, про таблетки, про Вадима. Я ждала от нее криков, истерики, слез, чего угодно… но только не этого.

— Успокойся, — только и сказала она. Голос её был ровным, будто я позвонила рассказать про двойку в школе.

Я даже прижала трубку сильнее к уху, думая, что ослышалась. Но нет. Она не удивилась. Будто ждала чего-то подобного.

— Мама, — я задыхалась, слова путались, — ты понимаешь, они нашли у меня таблетки, я не знаю откуда, они думают, что я… что я с Вадимом… что я тоже… — я не могла договорить. Горло сдавило, в глазах поплыли слёзы. — Я прошу тебя, сделай что-нибудь!

— Аврора, — наконец сказала она, — я предупреждала тебя, что это всё плохо закончится.

— Мама… пожалуйста… я не знала, я не виновата, я…

— Я понимаю, — перебила она. — Сейчас я пришлю человека. Он знает, что делать. Тебе нужно слушаться его всегда и во всем.

— Какого человека? Кто он? Что он будет делать?

Но мать не объяснила. Она лишь произнесла спокойно:

— Жди, Аврора. Он скоро придет.

И после этих слов она бросила трубку.

Глава 8

Железная дверь захлопнулась за моей спиной, и я осталась одна. Каморка была совсем крошечной: бетонные стены, жесткая кровать и решётчатое окно под потолком, куда почти не проникал дневной свет.

Меня посадили в одиночку.

Я сидела, обхватив колени, и думала: сколько времени прошло? Неделя? Больше? Каждый день мне казался продолжением одного и того же кошмара, от которого невозможно проснуться.

Первое время я ещё пыталась отсчитывать часы по приносимой еде. Но вскоре и это стало бессмысленно: тарелки приносили в разное время, порой слишком рано, порой слишком поздно. Я теряла нить. Сбивалась со счёта. Всё смешалось.

Мне снились кошмары, и я уже не знала, где сон, а где явь. Я просыпалась в холодном поту, думая, что кто-то стоит у двери. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца.

Мыслями я снова и снова возвращалась к нему. Он мог быть строгим, даже суровым, заставлял учиться, подолгу ругался за всякие глупости, но я всегда знала, что он хочет для меня самого лучшего. Что он просто меня обожает. Я — его первенец, его маленькая избалованная принцесса.

Я помнила, как он подхватывал меня на руки, когда я была маленькой, и смеясь, кружил по комнате. Помнила его огромные ладони, которыми он трепал меня по голове, будто я все еще ребенок. Помнила его голос — глубокий, уверенный, когда он говорил, что со мной никогда ничего не случится, пока он рядом.

Но его больше не было рядом. Его больше не было вообще. И эта мысль разрывала меня изнутри.

Я начинала бояться, что схожу с ума, что перестану отличать реальность от воспоминаний. Иногда мне казалось, что отец стоит прямо передо мной — грустный, но с мягкой улыбкой — я тянула к нему руки, но пальцы касались лишь воздуха.

Однажды мне вдруг очень ясно привиделось его лицо. Я не сразу поверила — слишком явственно, слишком живо. Строгий, сдержанный, такой, каким я всегда его помнила.

— Папа… — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам. — Как ты мог меня оставить? Как ты мог вот так бросить меня одну?

— Я бы никогда не оставил тебя, детка. Никогда… — сказал он тихо. — Я не делал того, что тебе сказали. Я бы никогда этого не сделал. Меня… Меня убрали.

У меня перехватило дыхание.

— Что?… Что ты сказал? — почти выкрикнула я, но в тот же миг видение растаяло в воздухе камеры, оставив меня один на один с этим невыносимым знанием.

Тут же отворилась тяжелая дверь. Я вздрогнула. Свет из коридора хлынул в камеру, растворяя темноту, в которой я жила все эти дни.

Сначала я даже не могла понять, кто стоит в дверях. Глаза, привыкшие к темноте, резало так, что выступили слёзы, и я зажмурилась, заслоняя лицо ладонью.

Сначала смогла различить лишь силуэт, тёмное пятно на фоне коридорного света. Высокая фигура, знакомые очертания, движения — и сердце болезненно сжалось. Это была моя мама.

— Аврора, — произнесла она хрипло, — упрямая девчонка… Сколько ты еще будешь упираться?

Я молчала.

— Если тебе не жаль сестру и брата, если тебе плевать на мать, — она приблизилась ко мне, — то хотя бы себя пожалей. Тебе что, нравится сидеть в этой дыре, где день за днем ты теряешь рассудок? Ты хочешь, чтобы я похоронила не только твоего отца, но и тебя при жизни?

Она подошла вплотную, заглянула мне в глаза.

— И подумай в конце концов о нас. О брате и сестре, которые пострадают из-за твоего эгоизма. Они ничего плохого не сделали, но они будут расплачиваться за твоё упрямство. Им перекроют все дороги, все возможности... Ты готова похоронить их будущее ради своей гордыни?

Я понимала, что всё это — игра, давление, манипуляция, и всё же слышать это было невыносимо больно. Я вспомнила сестру. Она — ребёнок. Она не должна платить за ошибки взрослых. Или — брат. Вместо будущего — запертые двери и клеймо на всю жизнь.

Мать ударила именно туда, где больно.

Я металась между «устоять» и «сдаться». Между «я сильная» и «я убийца своей семьи». Между жгучим чувством вины и ледяной решимостью.

Если я поддамся — меня больше не будет. Я буду жить, но как оболочка. Буду ходить, говорить, выполнять чьи-то приказы, но Авроры внутри не станет. Я умру не здесь, не в одиночной камере, а там, среди них, со сломанным сердцем и пустыми глазами.

Но если не поддамся… если выдержу — пострадают они. Сестра, брат, мать. Вадим. И это разрывало меня на части.

И это было самое страшное: знать, что моя жизнь связана с их жизнями. Что любое моё решение — это не только я. Это всегда «мы». И потому каждая минута сопротивления стоила мне в сотни раз дороже.

— Здесь тебя будут держать столько, сколько сочтут нужным, — мама резко наклонилась ко мне. — Неделя? Месяц? Год? Сколько ты выдержишь? Они доведут тебя до того, что ты сама будешь умолять об их условиях.

И вдруг я поняла, что единственное, чего я жду — это чтобы она хоть на секундочку прижала меня к себе, как когда-то в детстве, когда я болела или плакала. Я ждала этого прикосновения, слов утешения, хоть крохи любви.

Но мать только выпрямилась и сухо сказала:

— Я сделала все, что могла. Дальше решай сама.

И развернулась к двери.

— Мам, — сорвалось с моих губ. — Не уходи, прошу тебя! Не оставляй меня одну здесь! Пожалуйста!

Она остановилась всего на секунду, но даже не обернулась. Дверь захлопнулась, и невыносимая тишина накрыла меня с новой силой.

Я бросилась к двери, ударила кулаками в холодное железо. Кричала, плакала, умоляла — обещала всё, что угодно, только бы она вернулась, только бы снова заговорила со мной.

Но за дверью было пусто. Лишь глухое молчание и шаги, которые удалялись, пока не растворились совсем.

И в ту же секунду во мне что-то сломалось. Я соскользнула вниз, к стене, осела на грязный пол, прижавшись лбом к холодному бетону.

Я больше не могла держать оборону. Сопротивление, которое столько дней жгло меня изнутри, рассыпалось в миг.

Я плакала и клялась, что однажды сполна отомщу тому, кто разрушил мою жизнь и запер в этой клетки. Я жила этой злостью, я дышала, только лишь потому что она придавала мне сил.

Глава 9

Я сидела перед зеркалом и видела в отражении незнакомую мне девушку. Заплаканная, истощённая, с впалыми щеками, с мутным, потухшим взглядом, в котором больше не было огня. Казалось, что эти недели или месяцы, которые я провела в камере, стерли из меня всё живое, оставив только пустую оболочку.

Та, что глядела на меня из зеркала, уже не могла смеяться, не могла мечтать. Её готовили, как жертвенное животное, омывали, расчёсывали, чтобы отдать под венец.

Мать стояла за моей спиной и неторопливо проводила гребнем по моим волосам. Когда-то в детстве я любила, когда она меня подолгу расчесывала, любуясь моими локонами, но теперь... Она будто расчесывала не меня, а куклу.

— Испортились волосы, — проворчала она. — В тюрьме вода совсем жесткая. И похудела ты. Смотри на себя: кожа да кости!

Я молчала.

Каждый раз, когда зубцы застревали в спутанных волосах, она недовольно цокала.

— Вся красота твоя пропала, — продолжила она причитать. — Волосы испортились, стали как мочало, да ещё и похудела так, что страшно смотреть. И перестань плакать, наконец. Из-за слёз у тебя лицо распухло, глаза покраснели, и красоты твоей как не бывало!