Больше не его жена

А теперь вдруг развода не будет?!

Мне даже любопытно узнать:

— С чего вдруг ты передумал разводиться? У тебя же там новая невеста, свадьба на носу, будущие дети в планах.

— Все это глупости, Наира, — машет рукой Вазген. — Я думал, ты умнее… Догадаешься, что этот фарс с любовницей был не чем иным, как попыткой привлечь твое внимание. Внимание я привлек, так что…

— Ты сейчас шутишь? — Не верю своим ушам. — Зачем же тебе понадобилось мое внимание?

Он мнется.

Впервые за годы я вижу в нем нерешительность. Пальцы барабанят по столу, взгляд бегает. На какую-то секунду мне даже кажется, что он собирается извиниться…

Ему есть за что.

Целый список: за то, что гробил жизнь сына, наврал мне пять лет назад про Дину. Наконец, за то, что вел себя со мной как последняя свинья. Любовницу эту показушно мне представил в ресторане. Или за ту самую первую любовницу, что завел, еще когда наш тридцатипятилетний сын был мальчишкой. Ведь именно ее ему простить до сих пор не могу.

В общем, поводов для извинений у Вазгена море.

Но, разумеется, он и не думает извиняться.

— В конце концов, Наира, мы женаты тридцать шесть лет, скоро и на тот свет пора будет. А коней на переправе не меняют, слышала такую поговорку?

Это он меня сейчас так элегантно кобылой назвал? Или клячей старой?

Впрочем, даже если не акцентировать на этом внимания…

Обалденный повод не разводиться — скоро ведь все равно умрем.

Как тонко он сейчас подчеркивает мой немалый возраст. Ну да, ну да, я не так молода и свежа, как его вчерашняя пассия.

Вазген продолжает добивать меня аргументами:

— В конце концов, что люди скажут? Мы — уважаемая семья, а развод — это скандал. Давай так: я погулял, ты погуляла, а потом восстановили семью.

Так и знала, просто боится скандала. Все как обычно.

— Я не гуляла, в отличие от некоторых, — выпаливаю тут же.

— Еще бы ты гуляла… Если бы только посмела, мы бы сейчас с тобой не разговаривали, — Он щурит глаза.

Ах, ну разумеется, его величеству можно, а мне не по чину.

Пока я давлюсь возмущением, Вазген продолжает:

— Дадим несколько интервью, что, мол, решили возродить отношения. Все забудут о шумихе в прессе, и мы вернемся к прошлой жизни. Ты согласна?

Как здорово придумал, прямо умереть не встать.

Вот только я лучше удавлюсь, чем снова стану тенью в том огромном доме. Тенью, чье мнение не важно, кого замечают только на людях.

— Я лучше останусь голой и босой. Но ни за что не вернусь в твой дом, — отвечаю с достоинством.

— Что за дикость, что за юношеский максимализм — вот так отказываться от обеспеченной жизни с мужем… — качает головой Вазген.

— Как ты сам неоднократно дал мне понять, я далеко не юна. Решение хорошо обдуманное.

Вазген снова начинает стучать пальцами по столу. Окидывает меня недоуменным взглядом и цедит:

— Я не понимаю, зачем тебе нужен этот развод, когда до могилы рукой подать…

Все, хватит! Меня буквально трясет от ярости.

— Замолчи! — выкрикиваю я, сама в шоке от своей смелости. — Замолчи немедленно и посмотри сюда!

Дрожащими руками достаю телефон, нахожу фото четырехлетней внучки.

Аля на снимке смеется, обнимая плюшевого мишку. Хорошенькая как картинка и жутко похожая на нашего сына Азата в детстве. Те же карие глаза, те же непослушные кудри.

— Это наша внучка, Вазген! Аля! — Тычу телефоном прямо ему в лицо. — Это вот ее ты со счетов списал, даже помочь не хотел, когда ее похитили. Жил себе все эти годы, вкусно ел, пил, а Дина тянула малышку на зарплату учительницы. Не стыдно тебе, а?

Ладно со мной он вел себя как последняя свинья, себя я защищать никогда не умела. Но внучку обижать не позволю. Никому и никогда! Ногтями в лицо вцеплюсь, глаза выдеру любому, кто посмеет ее тронуть.

Продолжаю резким тоном:

— За то, что скрыл от меня внучку, я не прощу тебя никогда! Но, впрочем, ты и не просишь прощения.

Вазген выпрямляется в кресле, голос становится жестче:

— Кто тебе сказал, что я на внучку плевал? Не знаешь ничего, но обвиняешь! Я при ее рождении открыл счет, куда ежемесячно идут отчисления, и после моей смерти или по достижении двадцати одного года они достанутся ей. Кто тебе сказал, что я отказался помочь, когда Алю похитили? Я всех, кого мог, подключил, чтобы того ублюдка, что посмел ее похитить, сгноили в тюрьме…

Какое потрясающее лицемерие, какая вопиющая ложь! Если бы это было правдой, Дина бы мне рассказала. А помогать так, чтобы об этом никто не знал, — не в стиле Вазгена. Он слишком любит показуху.

— Даже не смей сейчас изображать из себя благородство! — продолжаю я резким тоном. — Ни на грош тебе не верю, ты просто не хочешь разводиться, чтобы в прессе не было шумихи. Тебе чужое мнение дороже всего, и всегда так было. А мне вот нет. Мне мое мнение дороже, а ты его никогда не учитывал. И да, я собираюсь дожить до ста лет. Нянчить второго внука, помогать воспитывать его и Алю, на свадьбе у них гулять. А ты живи со своей тупоголовой блондинкой и делай новых детей сколько хочешь!

Лицо Вазгена темнеет, кулаки сжимаются.

— Тебе что надо, чтобы я сделал? На брюхе перед тобой ползал при адвокатах? Не будет этого, Наира! Я никогда так не унижусь…

— И я не унижусь. Вот это соглашение никогда не подпишу.

Я уже собираюсь встать, чтобы наконец сбежать подальше от этого наглого лицемера.

Но тут Вазген с иронией тянет:

— На что же ты собираешься жить, Наирочка? На что собираешься сумки брендовые покупать? Цацки свои любимые… На какие шиши старость встречать?

Не то чтобы я об этом не задумывалась, просто внезапно обнаружила, что мне много не надо. На самом деле, даже если я не куплю себе больше ни одной вещи до конца жизни, мне хватит того, что есть. На складе до сих пор томится целый ворох коробок с брендовой одеждой, туфлями и сумочками всех мастей. Некоторые ни разу не ношенные, с бирками.

Вазген всегда требовал, чтобы я была одета по последней моде, иначе стыдно на люди показаться, как он мне всегда говорил. А мне оно до такой степени обрыдло, что смотреть не хочу. Кстати, можно это все продать.

— Или считаешь, наш сын должен всю жизнь тебя обеспечивать? — продолжает Вазген все с той же издевкой. — Работать-то не приучена…

— Не волнуйся за меня так, не пропаду. Вот получу через суд все, что мне от тебя причитается по закону, и открою свой бизнес.

— Через суд ты получишь только дырку от бублика! Тогда как оставшись моей женой ты могла бы претендовать на очень многое…

Купить меня решил? Ой, не той валютой он меня соблазняет. Мне другая нужна — эмоциональная. А с этим у Вазгена всю жизнь был напряг.

В эмоциональном плане мой муж — последний из бедняков.

Глава 5. Сама по себе

Наира

Дольше не слушаю Вазгена.

Мягко стелет, да твердо спать.

Резко встаю, хватаю сумку.

Ноги дрожат, но я иду к выходу, не оборачиваясь. За спиной слышу, как Вазген что-то говорит своему адвокату, но слова не доходят до сознания.

Выхожу из конференц-зала.

Неожиданно у лифта меня догоняет Вазген.

— Наира, зачем ты так убегаешь? Давай поговорим!

Даже за руку пытается схватить.

— Нет, — отвечаю, не глядя на него.

Вырываю у него свою руку и заскакиваю в лифт.

Спускаюсь вниз.

Но он не останавливается, видимо спускается на втором лифте, и тут же снова пытается преградить мне дорогу.

— Наира, нельзя так убегать. Хотя бы позволь тебя подвезти…

На улице и вовсе мне еле удается игнорировать его попытки все-таки затащить меня в машину, ухожу подальше от здания быстрым шагом.

Хорошо еще, он за мной не гонится.

Впрочем, из плюсов это единственное.

Зря пришла, можно было не ходить.

Этим липовым соглашением по разделу имущества Вазген затеял очередную игру, видимо уже прикидывал, как бы придавить меня посильнее. А мне вот совсем не хочется играть по его правилам. Ведь я отлично их знаю.

На душе скверно, а в теле странная слабость. То ли сахар в крови упал, то ли перенервничала. Голова кружится, ноги ватные.

Захожу в первое попавшееся кафе, на удивление оказавшееся приличным. Небольшое, уютное место в стиле Прованс — светлые стены, живые цветы на столиках, запах свежей выпечки. Забиваюсь в самый дальний угол, заказываю круассан и кофе.

Но даже когда официантка приносит заказ, я не притрагиваюсь к нему.

Пялюсь в никуда, прокручиваю в голове фразы Вазгена, перевариваю случившееся. Купить меня решил, ага. Какой же он все-таки манипулятор! Я больше чем уверена, даже если бы по великой глупости согласилась к нему вернуться, он потратил бы всю оставшуюся жизнь, чтобы отомстить мне за «предательство». И блондиночка, несомненно, осталась бы в его жизни. А чтобы побольнее меня задеть, еще и сына бы от нее принес. Типа — упс, дорогая, я не хотел, но так случилось.

Подонок!

Он может предавать сколько угодно и делал это с завидной регулярность. А мне не по чину…

Но все-таки то, как я разговаривала с ним сегодня, меня окрылило. Никогда я себе таких резких выпадов не позволяла. Возможно, никогда так и не набралась бы духу от него уйти, если бы не узнала, что он скрывал внучку.

А теперь без него мне будто легче дышать, по-другому себя чувствую. Больше никакого абьюза, мне больше не нужно скрывать эмоции из страха, что меня за мои эмоции накажут.

Я могу просто жить.

Да, мне будет больно видеть, как Вазген заменяет меня молодой. Придется выдержать шквал звонков от «сочувствующих» друзей, нападки журналистов. Но лучше так, чем всю жизнь под пятой. А если та блондинка думает, что сорвала джекпот, так это она его еще плохо знает.

За своими мыслями я не замечаю ничего вокруг.

Даже не сразу вижу, как к моему столику подходит мужчина.

Вскидываю голову, когда он наглым образом подсаживается ко мне.

Седеющий брюнет, все еще статный, хорошо одетый. Но больше всего поражает то, что его карие глаза кажутся мне удивительно знакомыми.

Искра узнавания прожигает мозг.

— Карен Бурасян, — представляется он, протягивая руку.

Выжидательно смотрит мне в глаза.

— Забыла меня? — тянет он с грустной улыбкой.

Как можно забыть человека, которому в юности отдала невинность? И который бросил меня сразу после этого? Исчез, растворился, только его и видели. По его вине я досталась в жены Вазгену порченной, и он мне этого так и не простил.

Нет, я не забыла Карена Бурасяна.

Женщины никогда не забывают подлецов.

Глава 6. Карен Бурасян

Наира

Я не протягиваю ему руку в ответ.

В тихом шоке продолжаю сидеть за столиком, пялюсь в лицо Карена.

Время будто остановилось — вокруг замирают звуки, исчезает аромат кофе, остаются только эти до боли знакомые глаза напротив.

Почти не изменился, гад.

Постарел, да, но как-то благородно, что ли.

Седина в волосах не портит, а только добавляет солидности.

Качественный такой мужик, волевой, видно по внешности. Он модно и дорого одет, часы на запястье явно не дешевые. Руки ухоженные, холеные — явно не слесарем трудится.

Карен Бурасян — моя первая любовь, порыву которой я по глупости поддалась. Несмотря на строгий запрет родителей, сбегала к нему на свидания, наивная дурочка. Потому что верила в неземную любовь.

Тайком встречались в парке, он читал мне стихи, дарил цветы, говорил, что я самая красивая девушка в мире.

Девственность свою ему вручила на блюдечке с голубой каемочкой. Думала, что у нас это навсегда, что мы будем вместе до конца жизни.

А потом он исчез, а меня увезли в Москву и выдали замуж. Из-за потери той проклятущей девственности весь брак с Вазгеном пошел наперекосяк.

В первую брачную ночь, когда выяснилось, что я не невинна, он устроил мне такое, что до сих пор вспоминаю с дрожью. Ревновал, обвинял, кричал, что сын не его — будто я до брака его нагуляла, хотя по срокам там никак не сходилось.

Унижал, называл грязной, порченной. Тридцать шесть лет я расплачивалась за ту юношескую глупость.

Сколько всего в моей жизни произошло из-за того, что когда-то Карен Бурасян решил поиграть со мной в любовь, а потом исчез, как дым.

— Я ведь так и не женился, Наира, — вдруг сообщает он мне, наклоняясь ближе.

Голос низкий, бархатистый, такой же, как в молодости.

Красивый, обеспеченный мужчина — и холостяк в пятьдесят пять лет? Ну да, конечно, так я и поверила.

Впрочем, если даже правда — это его выбор.

— На кой черт мне эта информация? — отвечаю ледяным тоном, стараясь спрятать волнение.

— Наира, я давно хотел тебе кое-что сказать… — В его голосе слышится скрытая боль. — Ты извини меня за прошлое, за то, как у нас вышло…

Он издевается надо мной? Зачем?

— Я понимаю, такому прощения нет, — продолжает Карен.

— Ты прав, нет, — отвечаю строго.

Уже хочу вежливо, но твердо послать его подальше.

Однако он просит с жаром:

— Дай хоть объясню…

Откидывается на спинку стула, проводит рукой по волосам. Жест выдает его нервозность. Что ж, хорошо, что я тут не одна нервничаю.

— Понимаешь, Наира, я ходил вокруг тебя кругами последние два месяца, с тех самых пор, как в прессе объявили о скандальном расколе между тобой и мужем. Ведь я все эти годы украдкой следил за тобой через прессу.

Меня передергивает.

Следил? Как маньяк какой-то.

— Ни на что не надеялся, разумеется, — продолжает он, видя мою реакцию. — Просто хотелось хотя бы издали за тобой наблюдать. Светская львица, благородная душа, которая сделала столько добрых дел. Твой фонд помощи детям-сиротам, программа поддержки молодых матерей, благотворительные аукционы. И конечно же, ты просто красавица. Я любовался тобой на страницах журналов светской хроники. Издали восхищался. Не смел приблизиться, ведь ты казалась такой счастливой в браке…

Счастливой? Да казалась, такая у меня была «работа» в браке. А что внутри, никому не интересно.

— Ты — моя первая любовь, Наира, — вдруг признается Карен. — Тогда, давно, в юности, когда мы познакомились в Ереване, я вынужден был ненадолго уехать в Москву. Помнишь? Говорил, что вернусь через месяц…

Конечно, помню. Как можно забыть обещания, которые не выполнили.

— Но ты не вернулся, — подмечаю строго.

И одним лишь этим сломал мою жизнь.

Последнее не озвучиваю, потому что не хочу показывать, как больно он мне когда-то сделал.

Карен тем временем продолжает:

— Наира, пойми, я ведь не просто так уехал, там случилось несчастье с дедом. Инфаркт, и требовалась моя помощь. Дед воспитал меня после смерти родителей, я не мог его бросить. Он лежал в реанимации между жизнью и смертью. Потом долгая реабилитация, операции… Я не мог оставить его одного.

Голос Карена дрожит. Интересно, это такой финт, чтобы я поверила? Если так, то зря старается.

— Карен. — Я смотрю на него исподлобья. — Это, конечно, очень интересно, но абсолютно потеряло актуальность. Лет эдак тридцать шесть как. Я понимаю, что дело было в мохнатые девяностые, но спешу заметить, телефоны тогда уже были. Ты мог просто позвонить, если бы хотел…

— Но я звонил тебе домой много раз, — вдруг заявляет он. — Множество раз! И каждый раз меня посылал твой отец. Говорил, что ты не хочешь со мной разговаривать, что забыла меня. Я писал письма — ни одного ответа.

Как удобно, и свидетели-то в могиле. Ведь мои родители ушли в мир иной.

Но я уверена, как бы сильно мой отец ни хотел выдать меня замуж, все-таки о звонке бы сказал. И письмо бы передал.

Карен продолжает гнуть свою линию:

— В результате, когда я наконец смог вернуться в Ереван, узнал страшную правду — что тебя увезли в Москву и выдали замуж. Я волосы на голове рвал, приехал в Москву за тобой! Мечтал забрать тебя.

Да неужели…

Не верю ему ни на грош, а сердце отчего-то пропускает пару ударов.

Ведь это именно то, о чем я мечтала тогда. Втайне грезила, что он найдет, что… Сама не знаю, что.

— Правда приезжал? — Я все еще держу на лице саркастическую улыбку.

— Приезжал, — кивает он.

— А что ж не забрал? — Мой голос сочится издевкой.

Ведь не забрал же.

И я вышла замуж за Вазгена, в какой-то момент даже посчитала, что он моя судьба, пыталась быть ему хорошей женой. Даже поверила, что люблю. Пока он не показал мне свое уродливое нутро. После этого любить мужа стало очень сложно и больно.

Сквозь туман воспоминаний просачивается вкрадчивый голос Карена:

— Я увидел тебя цветущую и беременную. Ты шла по Арбату под руку с мужем, улыбалась ему. Казалась такой счастливой… И я не стал портить тебе жизнь. Ведь ты вышла за очень обеспеченного человека.

От его слов у меня колет в груди.

Да, все верно, мы с мужем часто гуляли по Арбату в самом начале. Вазген очень любил изображать любящего мужа на людях. А дома… дома уже начались упреки, обиды холодность, вот это вот все.

Неужели Карен вправду видел меня, искал…

Впрочем, тот факт, что он сейчас упомянул Арбат, ровным счетом ничего не доказывает. С тем же успехом он мог назвать и другую улицу, человек за жизнь посещает множество разных мест.

— Ты еще опиши, во что я была одета…

— Я мог бы, но не буду. Знаешь, Наира, я очень жалел, что не наплевал на все и не украл тебя еще тогда в Ереване. Или не забрал с собой, когда встретил в Москве, не объяснил, что произошло. Неужели тебе не передавали информацию о моих звонках? Письмах?

Качаю головой:

— Нет, не передавали.

Сложно передать то, чего нет. Или все-таки были письма? Звонки?

Мне трудно поверить, что отец мог такое скрыть.

Карен тем временем продолжает:

— Понятно, что прошло много лет, и юношеская любовь давно поросла мхом. — Его голос становится глуше. — Но может быть, ты позволишь мне просто быть где-то в радиусе досягаемости? Хотя бы на краю орбиты? Я, конечно же, ни на что не рассчитываю, но не смог заставить себя остаться в стороне, когда ты вот-вот разведешься.

Он наклоняется ближе, и я чувствую едва уловимый аромат его одеколона. Надо же, он пахнет почти так же, как в молодости. Нотки сандала, чайного дерева…

— Я многого добился в жизни, Наира, — зачем-то продолжает изливать душу он. — Начинал простым следователем, потом сделал карьеру в органах. Есть квартира в центре Москвы, дача в Подмосковье, машины… Но вот семьи так и не случилось. Я старался, но… Ты ведь была занята.

Я сижу, прибитая к месту его рассказом.

Но что этот рассказ меняет сейчас? Прошло столько лет…

Я уже не та наивная восемнадцатилетняя девочка. Мне пятьдесят четыре, и за плечами багаж боли и разочарований.

— Зачем ты мне все это рассказываешь, Карен? — произношу наконец. — Что хочешь услышать? Что я тебя прощаю? Что мы начнем все сначала? Это глупо.

— Я просто хочу быть рядом, — тихо говорит он. — Не претендую на большее. Просто… быть.

— Будь где-нибудь в другом месте, рядом не нужно, — бросаю я.

Хватаю сумочку и ухожу.

Потому что давно разучилась верить в сказки.

Глава 7. Сталкер

Наира

Любопытство — опасная штука.

Вчерашний вечер я провела за собственным небольшим расследованием, сидя в халате перед ноутбуком до глубокой ночи. Хотелось выяснить, сколько из того, что говорил мне Карен, наглая ложь, а сколько — правда.

Зачем это делаю? Кто бы мне рассказал, я бы тому спасибо сказала.

Взрослая женщина, даже престарелая местами, а поди ж ты — ворошу прошлое человека, с которым имела отношения в прошлом тысячелетии… И это не фигура речи.

Просто очень он меня задел тогда, очень ранил.

Та травма прошла со мной через всю жизнь, коверкая все.

К счастью или нет, но сейчас не найдешь человека, о котором нет информации в Сети. Особенно, если он хоть что-то из себя представляет.

А Карен Бурасян представляет…

Я нашла многое.

Правда закоренелый холостяк — ни одного упоминания о браке или детях.

Поскольку служит в органах, соцсети его весьма скупы на личную информацию. Фотографии официальные, посты сухие, деловые. Но вот разных статей о нем в прессе много. «Достойный своего чина», «честный», «трудолюбивый», «принципиальный»… Благожелательных эпитетов хоть отбавляй, но это ни о чем не говорит.

Мне ли не знать!

О Вазгене, например, тоже пишут много хорошего. «Успешный бизнесмен», «меценат», «семьянин», «любящий муж и отец»… Но от этого мой муж лучше не стал. Я-то в курсе, какой он на самом деле.

А ближе к полуночи я получаю на почту очень интересное письмо.

Адрес отправителя — почтовый ящик-однодневка, зарегистрированный за пару часов до того. Но каково содержание…

Я всю ночь про то письмо думала.

Уже утро, а я снова сижу на кухне. К слову, сейчас живу в квартире, которую Вазген когда-то по глупости записал на меня, ведь свято верил, что никогда от него не уйду.

За окном щебечут птицы, погода хорошая. Погулять бы, но я до сих пор изучаю письмо, периодически прихлебывая остывший кофе.

Вчитываюсь в информацию.

Ее много…

Карен прикрепил к письму целую кипу документов.

Старые выписки из больницы, пожелтевшие от времени. Фотография с дедом в больничной палате — черно-белая, зернистая. Карен там еще совсем молодой, лет двадцать. Худой, взъерошенный, глаза усталые от недосыпа. Рядом — старик в больничной рубашке, подключенный к каким-то аппаратам.

Потом документ об операции на сердце, датированный тем самым роковым годом. И наконец… Свидетельство о смерти. Дед прожил еще три года после нашего с Кареном разрыва.

И самое поразительное — скан старого, пожелтевшего заказного письма с почтовым штампом: «Возврат отправителю. Адресат не явился за получением». Дата — ровно тридцать шесть лет назад.

Письмо удивительного содержания, написанное размашистым почерком:

«Наира, моя любовь!

Я надеюсь, ты не забыла меня. Надеюсь, ждешь! Я очень жду нашей встречи, мечтаю о тебе каждую ночь. Засыпаю и просыпаюсь с мыслями о тебе.

Ты прости, что я так задерживаюсь, деду все хуже, скоро отправят на сложную операцию на сердце, про которую я писал тебе ранее. Врачи не дают гарантий, но я не могу его оставить. Я приеду, как только смогу, ты только жди!

Пожалуйста, напиши хоть строчку или позвони. Твое молчание меня убивает.

Еще раз дублирую телефон…

Твой до гроба Карен».

Ну вот и что мне думать после всего этого?

Дрожащими пальцами отодвигаю ноутбук.

В горле першит, глаза предательски увлажняются. Я не просила у него никаких доказательств. Я не давала ему намеков или надежд, не хотела его возвращения в мою жизнь.

Но точно знаю — получи я это письмо тогда, сбежала бы от Вазгена еще до свадьбы. Плевать на скандал, на родителей, на все. Убежала бы к любимому.

Прошло столько лет, целая жизнь, я родила и вырастила ребенка, нянчусь с внучкой.

Мне сейчас все это не нужно и не ко времени.

Но…

Чувствую ли я что-то к Карену сейчас? Пф-ф-ф, не могу ответить на этот вопрос. Сердце колотится, когда думаю о нем, но это могут быть просто воспоминания о молодости. Кому не хочется вернуться в свои восемнадцать и пережить все те чистые и яркие эмоции заново?

Внезапно телефон оживает сообщением с неизвестного номера:

«Наирочка, ты получила письмо? Это Карен. Прости, что пишу, хотя номера ты не давала».