Полная версия
У меня просто ноги подкосились.
Я вдруг ощутила как болят побитые старухой ноги, и нервы мои не выдержали.
Я прямо у порога сползла по стене и беззвучно зарыдала, зажимая рот руками.
Почему эти дети, ради которых я так стараюсь, ради которых я хлопочу, ведут себя так враждебно, словно я им зло причинила?!
За что они так сурово меня наказывают своей нелюбовью?!
— Я же для вас все, — рыдала я, глядя на них совершенно беспомощно. — За что вы так ко мне?
— Дураки! — зло выкрикнул Курт, сжимая кулаки.
Он-то готов был за меня и в огонь, и в воду. А я всего-то помогла ему выучить стишок.
Лоранс тоже не вынесла, всхлипнула, и заревела во весь голос.
— Прости, Лотти, прости! — выла она, утирая бледными ручками мокрые щеки. — Мы все съели! Все яйца! Вообще все! Но так хотелось есть…
И из-за этого они смотрят на меня волчатами? Ожидают наказания?
Дау меня просто сердце кровью облилось.
Как можно сердиться на голодных детей за то, что они, добравшись до еды, все съели?!
— Пушок тоже был голоден, — бурчал Алан, немного осмелев. — Мы и его накормили.
Я не подпрыгнула, как ведьма на метле, не вцепилась им в волосы, не принялась избивать их.
И мальчишка осмелился подойти ко мне.
— Вот, — вдруг ото всей души произнес он, вытаскивая из-за пазухи яйцо. — Последнее. Я не стал доедать свою порцию. Хочешь, я отдам его тебе? Ты-то тоже наверняка голодна. Ну, не надо плакать!
— И это все? — хлюпая носом и улыбаясь до ушей, прорыдала я. — Вы всего лишь съели яйца? Из-за этого смотрели на меня врагами?
— А ты не сердишься? — прошептала Лотти. — Я говорила, я же говорила, что ты тоже голодна. И хотела оставить тебе немного еды, но не смогла…
— Ах, глупые, бедные, голодные дети! — всплеснула я руками, и плача, и смеясь. — Разве можно на такое сердиться! Разумеется, я совсем не зла! Я испугалась, что произошло что-то недоброе! А яйца — это ведь такая мелочь.
— Дураки, — повторил Курт, недобро глядя на детей. — Обжоры!
— Смотрите, что у меня в корзине!
И я им показала и новый котелок, и кусок мяса.
— Мы сейчас сварим хороший, сытный, густой и жирный суп! — как можно веселее произнесла я, поднимаясь. — И накормим всех. И даже Пушка.
— Правда? — недоверчиво, с придыханием, спросил Алан. — Нас? Горячим супом?
В его голосе была такая вера и надежда, что я не выдержала снова.
Порывисто привлекла его к себе и поцеловала в макушку, зарывшись лицо в его волосы.
— Конечно, правда, — тихо пообещала я. — Мы теперь будем жить иначе. Совсем не так, как в старом приюте!
Пушок, унюхав мясо, бегал кругами под ногами, путаясь в юбке, и орал хриплым мявом, заявляя о своем праве первым отведать мяса.
Пришлось отрезать ему кусок. И он впился в еду, пожирая ее с подвыванием и чавканьем.
А я принялась разбирать корзину и мыть мясо для супа.
— А где цепь? — с недоверием произнес Алан, рассматривая котелок, пока я тщательно его мыла и споласкивала кипятком, поливая из чайника.
— На нашем котелке цепи не будет, — твердо ответила я. — Ни цепи, ни замка. Мы будем есть все вместе, в обед, но досыта. Лоранс, а ты что это разгуливаешь? Ну-ка, выпей лекарств и марш в кровать. Давно жара у тебя не было?
— А это еще кто?! И чего он тут делает?
Тут все внимание Алана сосредоточилось на Курте.
Мальчишки были примерно одного возраста, только Алан одет кое-как, а Курт — в шерстяную синюю форму с серебряными пуговицами.
И теперь оба они недоброжелательно поглядывали друг на друга.
— Это Курт. И жить он будет с нами, — ответила я.
— Это с какой такой радости?!
— Тебя не спросили, тонконогий! — бесстрашно и дерзко ответил Курт.
Кажется, необучаемый ученик был еще и не дурак подраться.
— С такой радости, — как можно тверже и уверенней ответила я, — что теперь мы официально признаны приютом. А я вашей воспитательницей и опекуншей. И я буду воспитывать всех детей, нуждающихся в моей помощи и любви.
Алан мучительно кусал губы.
— Я думал, — глухо произнес он. — Ты только наша!
— Как наша мама, — вторила ему из постели Лоранс.
Мое глупое сердце дрогнуло и разорвалось от боли, густо замешанной на умилении и любви, уже который раз за день.
— Но если у мамы появляются еще дети, — заметила я, — то она не перестает любить старших. Даже наоборот. Они становятся источниками ее гордости. Моей любви и заботы хватит на вас всех!
Но Алан по-прежнему смотрел на Курта враждебно, сжав тонкие губы. Попробуй объясни ревнивому мальчишке, который только-только начал мне доверять, что я его не предам и не брошу?
— Ничем не лягу с ним спать под одним одеялом! — выпалил он.
Но Курта было не просто прошибить.
— Об этом можешь не переживать, — хохотнул он. — Вот явится сестра Агата, и скажет, что спать всем в одной постели грех. И скоро тут будет четыре отдельных койки. А еще она научит тебя спать на спине, вытянув руки на одеяле вдоль тела. И никак иначе.
— Ну и получит паука себе в шляпу! — агрессивно пообещал Алан.
Курт скорчил уважительную физиономию.
— Неплохо, — произнес он, качая головой. — Очень неплохо!
И он солидно протянул Алану руку, предлагая мировую.
— Никаких пауков! — строго крикнула я. — У нас будет приличный приют! Вы будете не побираться на улице, а учиться писать и читать. Ну, и слушаться взрослых, разумеется!
— Паука все равно посадим, — невозмутимым голосом шепнул Курт.
Только вздохнула тяжело.
Кажется, я намаюсь с этими мальчишками с характерами.
Но что делать?
**
Когда явилась сестра Агата, мои воспитанники как раз заканчивали обед, дружно стуча ложками в новеньких глиняных мисочках.
Суп удался на славу: жирный, нарядный. Я зажарила морковку и лук на остатках сала, и добавила в бульон. Это придало ему оранжевую окраску.
Картофель я тоже не пожалела, почистила весь.
И мои несчастные воспитанники, наверное, впервые за много дней могли нормально поесть горячего.
Кот Пушок тоже получил свою порцию еды и теперь томно вылизывал оттопыренную лапу, сыто урча.
Его поведение не укрылось от бдительного ока монахини.
Она просто-таки позеленела от отвращения. Не любит котов? Считает их исчадиями ада?
— Животное! — сердито воскликнула монахиня, переведя дух. — В воспитательном доме! Как это возможно!? Немедленно прочь! На помойку!
И она, бросив на пороге мешок, со всех ног рванула к ничего не подозревающему Пушку.
Но раньше нее до кота добрался Алан.
Он ухватил зверька в охапку и шмыгнул с ним под кровать.
Так что сестре Агате, не обладающей такой подвижностью, оставалось только встать на карачки и смотреть на беглецов.
Что она и проделала, несмотря на свой почтенный возраст и тучность.
— А ну, вылазь, негодный непослушный мальчишка! — провизжала она, задыхаясь и пытаясь дотянуться до Алана.
Но он забился в самый угол, к стене, и храбро отбивался от нее ногами в новых крепких ботинках.
Так.
Кажется, не воспитанники с характером будут моей главной проблемой.
Нет, не они…
— Ты не получишь Пушка, раскормленная свинья! — орал из-под кровати Алан.
Вот это он зря. Она, кажется, способна припомнить ему это унижение и через год.
— Что!.. — задыхающимся от ярости голосом сипела монахиня. — Да я тебя розгами!.. Запорю! В угол на целый день!
Какая странная женщина. Не успела переступить порог, а уже командует?!
Еще и имеет наглость запугивать моих учеников!
Ее наглости можно только позавидовать.
— Сестра Агата! — гневно вскричала я. — Потрудитесь встать и прекратите запугивать воспитанника! Фу, стыд какой! Явиться в дом и тотчас устроить драку с мальчишкой! Ползать с угрозами по полу! Вы в своем уме?!
Услышав мой крик, сестра Агата захлопнула рот и живо поднялась на ноги.
Мои слова ее ничуть не напугали. Алана она не сумела покарать. И потому сосредоточила всю свою ярость на мне.
— Что?! — ядовито произнесла она, сверля меня своими недобрыми глазками через стекла круглых очков. — Да как вы смеете! Что вы себе позволяете!
— Этот вопрос себе задайте, — резко перебила ее я. — Вы в моем доме впервые. А ведете себя неподобающе!
— Это не просто ваш дом теперь, — зловеще произнесла монахиня. — Теперь это приют для сирот! Вы обратились за помощью к его светлости, и он внял вашей просьбе! И взял вас под свое крыло! Изъявил милосердие и сострадание! Значит, вы должны отплатить ему смирением и благодарностью! На ваш приют будут распространяться те же правила, что и на прочие заведения, которым покровительствует его светлость! А это означает, что вы должны слушаться меня и подчиняться…
— Я вам пока что ничего не должна, — отрезала я. — И, кажется, вы путаете себя с его светлостью. Он в праве устанавливать правила, но не вы. Я учитель и опекун в этом заведении, а ваше место у плиты и у мойки! Вы мне посланы в помощь, но не как начальник!
— Я имею громадный опыт, — зловеще сообщила мне сестра Агата. — Я знаю, как нужно все организовывать! Его светлость мне доверяет всецело. И я…
— Вы пойдете мыть посуду за детьми, коль уж явились, — резко перебила ее я. — А кот останется. Это мой кот! Мое имущество, если пожелаете. И вы не имеете права им распоряжаться. А я — имею. Дети учатся ответственности и дисциплине, ухаживая за этим животным по очереди. Ясно?
Монахиня смолчала, злобно испепеляя меня взглядом.
Меж тем Лоранс, чтобы как-то сгладить неловкость, подняла оброненный у порога мешок.
— Ваши вещи, — пролепетала девочка.
— Не тронь! Это мое! — рявкнула монахиня.
От испуга Лоранс вздрогнула, мешок вывернулся из ее слабых пальчиков и снова упал на пол.
Из него веселой россыпью покатились… деревянные солдатики, выкрашенные синей и зеленой краской!
— Вы играете в солдатиков на досуге, сестра Агата? — резко спросила я.
И прежде, чем она ответила, я решительно подняла этот мешок и заглянула внутрь.
Разумеется, ничего, принадлежащего ей, там не было.
Там лежали перья в коробочке, бутылка чернил, пачка писчей бумаги, завернутая в упаковочную. Несколько учебников, краски и кисти и — о, какая милота! — большая деревянная коробка с набором прекрасных новых солдатиков в разрисованных мундирах.
На самом дне, в отдельном холщовом мешочке, лежала головка сыра, мешочек с кофейными зернами и каравай хлеба.
Та-ак…
— Ваше? Вы хотели это присвоить, сестра Агата? — спокойно спросила я, показывая ей коробку солдатиков. — Украсть? А мне показалось, что это все нам предназначалось, от его милости. Разве нет?
Монахиня сопела, как раненный носорог, и зло смотрела на меня, крепко сжав тонкие губы.
— Его светлость щедр, — проговорила она. — Но я должна была удостовериться, что вы достойны его милости и его даров. Поэтому…
— Вы берете на себя смелость оспорить решение его светлости? — уточнила я. — Вы решаете, имеет ли он право кого-то одаривать или нет? Однако. И как часто вы отменяете его подарки? Как часто не доносите их до приютов?
Услыхав это, сестра Агата изменилась в лице и побледнела.
— Воруете, — повторила я, покачав головой. — Боюсь, мне придется отказаться от вашей помощи.
***
— Да как вы смеете! — вспыхнула монашка. — Я ворую?! Я пришла сюда с этими продуктами, и я отдала бы их, но…
— Вы обязаны отдать их безо всяких «но»! — повысила я голос.
— Дети должны знать умеренность в еде!
— Это я буду контролировать, кто и сколько съест, — не уступала я. — К тому же, я тоже как будто бы питаюсь от приюта. А я не ребенок. И меня воспитывать и держать в ежовых рукавицах не надо!
Тут монахиня как-то странно на меня посмотрела. И я поняла, что она собиралась вить из меня веревки и вертеть мною, как ей вздумается.
— Нет, сестра Агата, — угадав ее мысли, произнесла я. — Вам это не удастся.
— Нужно быть практически святой, — едко ответила она, — чтобы на вас от меня не поступило ни единой жалобы его светлости! За этим я здесь. Он обязал меня приглядывать за вами, ясно? И вы просто не можете отказаться от моих услуг!
В этот миг нашего разговора я поняла, что нажила себе смертельного врага.
И она будет бегать ябедничать по любому поводу.
— Быть святой… или делиться? — вкрадчиво спросила я.
Почему-то пришел на ум приют папаши Гаспара.
Там я что-то не видела ни одной монахини.
Верно, потому, что он аккуратно выплачивал им их долю.
— Думайте как хотите, — ядовитенько ответила монахиня. — Только о каждом вашем шаге, о каждом сказанном вами слове будет доложено его светлости!
— Как и о вашем, — сладко сказала я. — В эту игру можно ведь играть вдвоем?
Монахиня снова нервно дрогнула.
— Так что спасибо за то, что доставили мне продукты и книги, но сейчас вы можете быть свободны! — сказала я и аккуратно оттеснила монахиню ко входу.
Она только рот открыла от такой наглости.
— Да-да-да, — продолжала я.
— Но ужин!.. — выкрикнула она. — Я рассчитывала на ужин и на чашку кофе!
— Ужин я буду готовить на свои деньги, — неприязненно ответила я. — А мы с вами не так близки и не так дружны, чтобы я вас кормила. Кофе же выпьете завтра с утра. Пару чашек, так и быть.
— Мне что, сегодня ложиться спать голодной?! — взбунтовалась сестра Агата.
Я критически ее оглядела.
— Вам бы не помешало, — заметила я.
— Что?! — вскипела она.
— Говорю — ни за что не поверю, что вы уже истратили все свое жалование и не можете себе позволить куска хлеба купить, — ответила я. — Идите уже.
И я вытолкала ее на лестничную площадку, закрыла за ней дверь и перевела дух.
Курт неодобрительно качал головой и цокал языком.
— Заиметь сестру Агату во враги это очень, очень плохо, — тоном знатока произнес он.
— Да разве же мы враги, — бодро ответила я. — Просто немного поспорили.
Но Курт был неумолим.
— Сестра Агата не любит, когда ей перечат.
— А я не люблю, когда мной командуют. И покончим с этим! Давайте-ка лучше займемся учебниками.
— И солдатиками! — подсказал важно Курт. — Это ведь учебные пособия, верно?
До вечера я перелистывала учебники, а прилежная Лоранс шила новое нижнее белье себе и Алану.
Завтра надо было дать первые уроки, а я и материал-то толком не знала! Да и откуда его знать мне, попаданке, и необразованной Лотти?
— С этого дня называйте меня сударыня Кант, — велела я детям. — Элис Кант. И никак иначе.
Алан посмотрел на меня как-то странно, глаза его блеснули.
Он вспомнил что-то из своего прошлого?
Вряд ли…
А может, он сам носит ненастоящее имя?! Вот и щелкнуло в голове, понял, что я от кого-то что-то скрываю, и вспомнил, что сам скрывает…
Та-ак. А ищет-то его кто?!
Если имя ненастоящее?
Слишком много вопросов.
И ответов нет!
***
Поутру спохватилась, что кончается хворост и немного угля, что я перехватила по случаю у доброго аптекаря.
На утро протопить печку хватило, но к обеду тепло, конечно, выдует из комнаты.
А в холодном помещении разве учеба?!
Да еще и темно с утра было. Надо бы раздобыть свечей, чтоб вечером дети могли учить уроки.
Я поспешно оделась, решив, что надо сходить на рынок за углем, пока не явилась сестра Агата и не сунула всюду свой длинный нос.
Курт вызвался идти со мной.
Лоранс тоже хотела, но она была слишком слаба. Ее я оставила дошивать рубашки при свете огня в печи.
— Можешь сшить совсем маленькую куклу? — спросила я у нее. — Нам сегодня понадобится королева, а одевать бравых солдат в юбки не хотелось бы.
Лоранс просияла.
— Конечно, — радостно ответила она.
— Вот и чудесно. Значит, ты роль королевы и будешь исполнять, — сказала я. — Сегодня у нас урок истории.
А Алана я оставила дома из предосторожности.
— Сторожи своего Пушка, чтоб Агата не похитила и не выкинула его прочь, — велела я. — И сидите оба тихо-тихо, как мышки! Особенно если услышите, что за дверью кто-то ходит.
Мало ли, кто подстерегает его на улице…
— Закройтесь на ключ и никому не отпирайте, — велела я им. — Только мне.
— А если явится монашка? — поморщил нос Алан.
— А она обязательно явится, — встрял всезнайка Курт.
— Значит, пусть ждет, — отрезала я. — Нечего ей делать тут без меня. Я хозяйка этого жилья. И я решаю, кто и когда переступит порог этого дома.
Дав ценные наставления, мы с Куртом отправились за углем.
На улице было все так же сыро, промозгло и холодно.
Свечи были в одной лавке, а к угольщику пришлось идти чуть не через всю базарную площадь.
И, конечно, мы не могли не напороться на воспитанников Гаспара, моего дражайшего муженька.
Увидев этих золотоволосых ангелочков, я невольно попятилась.
Раньше мне б и в голову не пришло их бояться.
В приюте я смотрела на них как на детей. Гадких, злых, но детей. Им всего-то по десять лет!
Теперь я видела перед собой двоих закоренелых преступников.
Двоих карманников, воров, которые не погнушаются и забить свою жертву палками.
И этой жертвой была я.
Одеты они были из рук вон плохо. Точнее, так казалось.
Но их куртки, грязные и тертые, были целыми и крепкими.
Башмаки, словно посеревшие от дождя и грязи, подбиты железом. И шарфы связаны из настоящей шерсти.
Не удивлюсь, если их одежду старуха нарочно пачкала, сидя у огонька и посасывая трубочку. Чтобы несчастные детишки казались оборванцами.
И вызывали больше жалости.
А значит, и зарабатывали больше.
Таблички с надписью «приютские», болтающиеся на их шеях, должны были вызвать еще больше сочувствия к их сиротской доле.
— Ба, какая встреча! — хохотнул один мальчишка, вразвалочку направляясь ко мне. — Папаша Гаспар говорил, что она обязательно тут появится. Жрать-то ей что-то надо.
Я беспомощно оглянулась. Ни единого полицейского поблизости!
Впрочем, эти засранцы умеют ловко удирать от блюстителей порядка. И знают все лазейки, по которым можно уйти…
— А это что за хорек? — неуважительно спросил второй «ангелочек», смачно сплюнув в лужу и рассматривая Курта. — Вырядился-то как… Словно оловянный болванчик! Только это не Алан. Ты куда его дела? Папаша Гаспар страсть как по нему соскучился.
И оба малолетних мерзавца зашлись в сатанинском хохоте.
— Алана больше нет с нами, — резко ответила я, отступая от них и пряча за собой ничего не понимающего Курта.
Но мальчишек так просто не проведешь.
— С чего вдруг он преставился бы, этот черт? — сузив глаза, спросил один мальчишка. — Да он всех нас переживет. Куда ты дела его? Где оставила? Где спрятала? Скажи сама. А то мы кармашки-то твои обыщем, найдем ключик, а по нему и комнатку…
У меня мороз по коже пробежал от той циничной и грязной злости, что сквозила в детском голосе.
Достойный воспитанник папаши Гаспара…
— Трупоеды, — почему-то рявкнул из-за моей спины Курт. — Крысы помойные! Пошли вон, не то головы расшибу!
— Ах ты, приютская чурка! — озлились мальчишки.
То, что Курт приютский, они поняли по его униформе.
Дети из приличных приютов обычно носили такую. Это верно.
Но дело оборачивалось из рук вон плохо.
Курт, вооружившись камнями, начал с неимоверной точностью начал швырять их в «ангелочков» папаши Гаспара.
Те не остались в долгу и тоже открыли огонь по моему защитнику.
Один из мальчишек оглушительно свистнул, и из холодного густого тумана вынырнул знакомый силуэт.
— Ах, вот она! — вскричал Гаспар, на ходу срывая шляпу с напомаженных кудрей и кланяясь слишком театрально, чтоб поклон можно было принят за настоящий. — Добрый день, женушка! Как дела? Не хочешь ли вернуть мне похищенных детей?
Глава 5.Обсидиановое зеркало
— Похищенных?! — окрысилась я. — А не выкинутых на помойку?!
Гаспар захохотал каким-то тяжелым, жирным смехом.
Заколыхался весь, придерживая руками пузо. Словно оно вот-вот лопнет от смеха.
— Кто же тебе поверит, побирушке-нищенке, — снисходительно произнес он, отсмеявшись. — Нищие часто воруют детей. Чтоб продать или чтобы заставить их работать на себя.
— Я не такая, ты же знаешь!..
— Другие не знают. И они легко поверят мне, если я скажу, что сегодня видел его тут, на угольном складе, работающим на тебя.
— Так ты еще не подал заявление в полицию? — быстро спросила я.
— Еще нет… видишь, какой я великодушный? Даю тебе последний шанс все исправить. Верни мне мальчишку, и разойдемся по-хорошему. Даю слово: я даже искать тебя не буду.
— Она сказала, черт помер, — встрял один из «ангелочков».
Да почему черт?!
Не чертенок, не засранец, не как иначе — а черт?
Почему-то мне стало жутковато от этого прозвища Алана.
За что они его так называют? Должна же быть причина?
Что за тайна и сила скрывается в теле маленького мальчика?..
— Вранье, — беспечно ответил Гаспар. — Такие не умирают. Даже если ему голову отсечь, нельзя быть полностью уверенным…
Тут Гаспар прикусил язык, сообразив, что сболтнул лишнего.
— Верни мальчишку! — рыкнул он, угрожающе шагнув ко мне.
Я еле сдерживала злорадство.
— Ты опоздал со своими угрозами, — хохотнула я, отступая, однако, от него и от его малолетних негодяев. — У меня теперь свой приют. И Алан приписан к нему как найденный на улице позавчера! Так что к тебе будут бо-о-ольшие вопросы, если ты раскроешь свой рот!
— Ах ты, пигалица…
Гаспар бросился на меня, подобно лесному вепрю.
С рычанием, с сопением и фырканьем.
Его подлая свита активизировалась.
Мальчишки снова похватали камни и целый град обрушился на смелого Курта.
Впрочем, тот в долгу не остался.
Конечно, ему попало.
Но и «ангелочки» были выведены из строя, получив по каменюке под глаз.
— Мама, мама! — тотчас же завыл тот, что был понаглее, закрывая руками скулу, на которой расцветал свежий синяк.
— Еще желаем, барышни? — задиристо спросил побитый, взъерошенный, но непобежденный Курт, подкидывая что-то увесистое на руке. — Пироженку?
И он ловко метнул свой камень во второго, более крепкого и терпеливого «ангелочка», попав ему точно в загривок.
Тот тоже разрыдался, натирая кулаками свои голубые глаза.
Но мне было не до победы Курта.
Потому что Гаспар до меня добрался и вцепился мне мертвой хваткой в горло.
— Я сейчас тебе шею сверну, — задыхаясь от злости хрипел он. — И твои детки будут мои детки! Аферистка…
Я надсадно кашляла, изо всех сил стараясь расцепить его железные пальцы, а он все тряс и тряс меня.
В голове пронеслась нелепая мысль о том, что Курт спасет всех, запертых в комнате, и помирать мне, в общем-то, можно.
Хотя я в этом мире даже осмотреться толком не успела.
И тут вдруг Гаспар взвизгнул высоким голосом. Он покраснел, как помидор, и отдернул свои руки от моего горла.
Но только затем, чтоб схватиться за зад и заскакать, как молодой козлик.
С воем и скулежом.
Вж-ж-жух!
Рассеченный воздух свистнул, и Гаспар заголосил еще громче.
