Полная версия
Завернувшись в них, как бабочка в кокон, я легла на жесткий топчан и почти тотчас провалилась в сон.
***
Утро встретило меня холодом.
За ночь прогорели дрова в железной печурке, ветер сквозь щели в заколоченных ставнях выдул остатки тепла.
Три одеяла — это ужасно мало, когда дело касается холода.
Подвывая от мороза, щиплющего меня за бока, я снова пособирала все, что можно было сжечь.
Деревянные обломки мебели, доски, которыми заколачивали окна.
Все это я накидала в печку и кое-как развела огонь.
Спичек у меня было мало. Коробка, что завалялась в кармане моего пальто, была почти пуста. Осталось всего три спички. Надо беречь… и при случае, прикупить еще спичек.
— Если останемся без огня, погибнем вернее, чем от голода или жажды, — пробормотала я.
Дети по-прежнему спали, зарывшись под тряпки и тесно прижавшись друг к другу.
Между их бледными мордашками торчала мордочка кота.
В отличие от детей, кот выглядел весьма довольным жизнью.
Его полосатое пузко было набито едой под завязку, ему было тепло. А что еще коту для счастья нужно?
Человеку нужно для счастья намного больше.
Когда огонь разгорелся, а печка раскалилась докрасна, я огляделась кругом.
Ну и вертеп…
Ночлежка итак не королевские апартаменты, а давно заброшенная и вовсе похожа на медвежью берлогу. Только вот в берлоге теплее!
На первое время нам придется жить тут.
Может, совсем недолго. А может, и несколько месяцев.
Эта мысль меня пугала.
Серые обшарпанные закопченные стены, черный пол, заколоченные окна… Да тут даже крысы не жили, потому что было ужасно холодно и нечего есть!
Тараканы с клопами и те сбежали…
Значит, ночлежку бросили уже давно.
Это не место для счастливой жизни!
Поэтому надо бы привести его в порядок хоть немного.
В скудном свете пылающего в печи огня я отыскала на полу брошенный старый фонарь.
Масла в нем было чуть; но с фонарем в комнате стало намного светлее.
Старой полулысой метлой я кое-как вымела мусор из комнаты.
Притом деревянные обломки и все, что можно было сжечь, я складывала у печи. И безжалостно отправляла в огонь, как только в печи образовывалось местечко.
Собрать мусор, аккуратно расставить топчаны и целые табуреты — это все, что я могла пока что сделать.
Но даже с этой небольшой уборкой комната стала выглядеть приличнее и чище. И как будто бы больше.
Пока я возилась с уборкой, проснулись дети.
Это был первый их выходной день, когда не надо было подниматься, чуть свет, и идти по холоду и дождю на улицу — попрошайничать для ненасытного хозяина приюта.
Поэтому они не спешили покидать свою постель. Кутались в одеяла плотнее и смотрели полусонными глазами на то, как я привожу в порядок помещение.
Директор бы давно вытащил их из постели, да пинками погнал бы прочь. Без завтрака, в худых ботинках…
Как бишь его звали?
С трудом разогнув натруженную спину, смахнув с лица прядь волос, я с изумлением поняла, что имя мужа не помню.
Господин директор — так он велел себя называть.
Даже мне, его жене.
Хотя женился он на мне скорее для пользы дела, чем из каких бы то ни было чувств.
Приют скорее позволят возглавить женщине, чем мужчине.
Еще лучше, если приютом будет заниматься семейная пара.
Поэтому господин директор — кажется, имя его Гаспар! — отыскал меня.
Точнее, юную девицу Лотти, в одной из ночлежек.
Лотти была юна, свежа, еще не побита и не изуродована тяжелой жизнью.
Богато одетый господин в суконном костюме, при шляпе и в чистых ботинках показался ей, наверное, пределом мечтаний.
Такой важный и гладкий, собрался на ней жениться!
Конечно, юная дурочка согласилась… Думала, переедет в светлый теплый дом из трущоб.
Как глупа она была!
Впрочем, не знаю, как поступила бы я, помыкавшись по холодным грязным ночлежкам с ее…
Мои мысли причудливо переплетались с ее мыслями. С мыслями маленькой тихой забитой Лотти.
И мне было ужасно жаль ее. Погасший невинный огонек.
Отчего она умерла?
Тихо, во сне, никого не потревожив болезнью или стонами.
Мне кажется, у нее сердце разорвалось от горя.
Она так надеялась на то, что найдет свое теплое местечко в том мире!
Она так хотела, чтоб ее любили!
Но муж, использовав право брачной ночи, оттолкнул ее.
Сделал служанкой, почти рабыней.
Дети в приюте тоже ее не приняли.
Это были либо гадкие, испорченные любимчики директора, жестокие плуты, воры и пройдохи. Либо забитые и обиженные огрызающиеся, как волчата.
И нежная Лотти не вынесла жестокости этого мира.
А ее место по какой-то нелепой случайности заняла я…
Самое смешное, что я, в своей прежней жизни, тоже хотела воспитывать детей. И даже поступила в педагогический.
И не так, ох, не так мне представлялась моя педагогическая карьера!
Послушные дети, просторный класс, арифметика и поделки из желудей…
Но никак не озлобленные голодные оборванцы, которые и говорить-то со мной не желают.
— Мы что, будем здесь жить? — подала голос девочка.
Она смотрела на комнату испуганными глазами.
Озиралась так, словно в каждом углу сидело по призраку.
Кажется, ее подобрали в такой вот ночлежке, когда ее родители то ли сгинули, то ли просто ушли, оставив ее на произвол судьбы.
Поэтому она боится таких мест.
— Недолго, — солгала я ей. — На первое время. Потом подыщем себе что-то более подходящее.
Щеки девочки как-то подозрительно горели.
Я бы подумала, что она раскраснелась ото сна, если б не мальчишка рядом.
Он-то был по-прежнему бледненьким. А у него за пазухой дополнительна грелка, кот!
Заболела? Только этого мне не хватало!
**
— Дитя мое, почему ты дрожишь? Тебе холодно?
Девочка поникла.
Когда в приюте кто-то заболевал, директор без всякой жалости отправлял несчастного работать по дому.
И порой эта работа была тяжелее, чем на улице.
Таскать воду, мыть полы, стирать белье.
— Все должны трудиться! — назидательно говорил он. — Труд облагораживает и лечит. Делает чище душу и крепче тело!
Надо ли говорить, что от такого лечения несчастный сваливался в самое ближайшее время, после чего его определяли в карантин?
…Из карантина мало кто возвращался.
Только самые крепкие.
— Знобит немного, — тихо сказала девочка. — Это пройдет скоро. Я совершенно здорова и могу работать!
— Работать? — переспросила я, коснувшись ее щеки. — Боже, да ты вся горишь!
— Лоранс не будет убирать этот хлев! — ершисто влез мальчишка. — Ты не посмеешь ее заставить! А еду… я пойду и заработаю на нас двоих! Я сильный! Лоранс, позаботься о Пушке. Я скоро вернусь.
— Стоять! — грозно крикнула я, и мальчишка замер с башмаком в руках. — Никто и никуда не пойдет без моего разрешения!
— Ты мне не мать! — выкрикнул мальчишка. — Ты мне вообще никто! И слушаться я тебя не обязан!
Эти слова словно ножом по сердцу полоснули.
Никто, да. Это верно.
Только у этого «никого» душа разрывается, глядя на две маленькие детские жизни. Невыносимо больно думать, что с ними что-то случиться может.
И смотреть, как девочка погибает, тоже.
А еще больнее получать грубость в ответ на желание позаботиться. Спасти.
Мальчишка отчаянно сопротивлялся, не подпускал меня к себе. Он отвергал меня. Словно в душу глядел, понимал, что для меня страшит одиночество.
Их двое; они есть друг у друга, Алан и Лоранс. Им есть с кем поговорить, кому пожаловаться. Есть тот, кто поддержит и позаботится.
У меня нет.
Я пыталась прижаться к этим детям и у них обрести хоть немного душевного тепла. Хоть капельку дружеского участия и поддержки.
Но и этого мне было не дано.
Я проглотила щекочущие нос слезы. Сжала сурово губы, чтоб этот ершистый злой мальчишка не заметил, как они дрожат.
— Иногда можно и послушаться, если хочешь, чтобы она поправилась! — я встряхнула кошельком у него над головой. — Лоранс сейчас разденется и ляжет в постель. Я напою ее горячим молоком с бренди, и пойду за лекарством. А ты будешь смотреть за ней, и поддерживать огонь в печи, чтоб Лоранс не замерзла. Ясно? Так ты ей больше пользы принесешь.
Мальчишка смолчал; только зыркнул недобрым взглядом исподлобья.
Разогреть молоко было то еще испытание.
Я следила, чтоб глиняный горшок не лопнул, иначе мы б остались и без единственной посуды, и без молока.
Но обошлось.
Из бутылки старухи, так удачно отвоеванной вчера, я дала Лоранс отпить глоток, и тотчас же велела выпить молока.
Девочка покорилась, хотя видно было, что она пьет через силу.
Потом я постелила ей постель, кое-как приспособив одеяла.
Лоранс разделась, стащила свое пальто, в котором спала всю ночь, ветхое платье, и я как следует осмотрела ее.
— Нет ни сыпи, ни каких-то других признаков опасной болезни. Похоже, ты всего лишь простыла, — как можно бодрее сказала я. — А это лечится. Ничего страшного! Пару-тройку дней полежишь, и будешь как огурчик. Ну, полезай в кровать!
Она с готовностью послушалась меня, и я накрыла ее одеялами и укутала ее шалью как следует.
Она вся горела.
— Алан, — позвала я мальчишку. Знала, что не ответит, но мне его ответ и не нужен. Главное, чтоб услышал меня. — Здесь немного продуктов. Поешь и накорми своего кота. И следи за Лоранс. Я скоро приду.
— А если нет? — вдруг спросил он.
Я с удивлением обернулась к нему.
— Что значит нет? — спросила я.
— Тут помойка, — вызывающе ответил мальчишка. — И пахнет дурно. Деньги у тебя есть. Значит, ты можешь найти место получше.
Лоранс из-под одеял смотрела испуганно.
Наверное, она бы заплакала, но из-за жара все слезы ее высохли.
Бедняжка, больная, беспомощная… Она до ужаса боится, что я брошу их.
Ее.
И она умрет в этом заброшенном доме, как когда-то ее родители.
— Эй! — рассердилась я. — Я же сказала, что не брошу вас! Прекрати пугать Лоранс! Просто схожу и куплю лекарств и кое-чего нужного нам, только и всего.
И я решительно вышла вон.
…А лекарства нынче были дороги.
Бутылка микстуры от жара стоила как четыре буханки хлеба.
И в нашем положении лучше б никто не болел.
Но выбирать мне не приходилось.
В кошельке, отобранном у старухи, было пять серебряных монет — целое состояние! — и горсть медяков.
Вспомнив о ветхой обуви моих подопечных, я прикидывала и так, и этак, могу ли я купить им по паре башмаков.
По сему выходило, что не могу.
Уж больно мало денег, и слишком дорогая обувь.
Нет, купить-то можно было.
Но потом на что жить?
— Лучше комнату снять! — осенило меня. — И тут же устроиться на работу. Хоть бы горничной… Или гувернанткой…
Но вот вопрос, возьмут ли девушку с улицы в услужение?
Рекомендаций у меня нет.
А муженек и его битая мамаша, поди, ищут меня…
С такими невеселыми мыслями я явилась в аптеку, за лекарством.
— Чего изволите? — аптекарь был не очень-то приветлив.
Верно, думал, что я начну попрошайничать.
Но я раздобыла несколько монет и выложила их на прилавок.
— Микстуру от простуды, будьте добры, — как можно спокойнее проговорила я. — И микстуру для снятия жара.
— Вы щедры, благодарю, — проворчал аптекарь. — Хвораете сами? Муж?
— Дочь, — ответила я. — Тринадцати лет.
— Совсем взрослая, — хмыкнул аптекарь, гремя склянками. На мою юность он как-то внимания не обратил. И вопросов лишних задавать не стал. — Да, когда в твоем распоряжении всего одни руки помощницы, лишиться их большая утрата… гхм.
— Не подскажете ли, — продолжила я, — не сдают ли где поблизости комнаты. Мне нужно бы переехать в более комфортное жилье. Чтоб дети не простывали.
Аптекарь почесал за ухом.
— В этом доме, на втором этаже, — ответил он нерешительно. — Отличная комната, просторная и теплая. Но подойдет ли вам?
— Отчего нет? — удивилась я.
— Дорого, — ответил он. — Серебряный за месяц. Но зато есть вода, небольшая кухня, чистая постель…
— Годится! — обрадовалась я. — А где мне найти хозяина?
— Да он, собственно, перед вами, — ответил аптекарь, еще раз оглядев меня с ног до головы поверх своих очков. — Но я хотел бы увидеть деньги, прежде чем говорить дальше о съеме.
Я выложила на прилавок еще и серебряный.
И аптекарь оживился, потер ручки.
— Ну, идемте смотреть ваши новые апартаменты?
Комната действительно была хороша.
Намного лучше грязной ночлежки.
И даже той каморки в приюте, что служила мне спальней.
Комната была очень чистенькая и большая. Светлая — в ней была пара окон.
Кухонный уголок у печки был оснащен столиком из струганных светлых досок и парой стульев.
Правда, постель была одна.
Но зато широкая. И с толстым одеялом.
И небольшая жестяная ванна за ширмой.
Похоже, аптекарь ею особенно гордился.
— Гигиена, — проворчал он, важно раздуваясь от гордости, — это путь к здоровью!
— Совершенно с вами согласна! — кивнула я. — Ну, меня все устраивает. Вот ваш серебряный. Могу ли я получить ключи?
— Когда думаете переезжать? — спросил аптекарь, вручая их мне.
— Вечером, — ответила я.
Нет, можно было бы и сию минуту.
Но я не знала, как себя чувствует Лоранс. Тащить больную через город?
Нет. Надо б дождаться, чтоб ей стало немного лучше.
Да и показывать аптекарю оборванцев-попрошаек, называя их своими детьми, что-то не хотелось. Лучше уж привести их домой по темну, когда аптекарь закончит работу. Отмыть, привести в порядок. А потом уж людям показывать.
Так что я заперла свое новое жилище на ключ и распрощалась с аптекарем до утра.
***
Когда я покидала дом аптекаря, под окнами пронесся звонкий клич:
— Благодетель! Благодетель приехал!
Какая удача!
Такое нечасто можно услышать на улицах нашего города. Но иногда случается.
Люди, что побогаче, могут послать своих слуг с целой тележкой добра, чтоб те раздали вещи нуждающимся и нищим.
Обычно это ношеная одежда, или остатки сервизов, половина из которых разбилась.
Иногда богатые дамы жертвуют свои дорогие, но порядком ношеные туалеты бедным девушкам — на подвенечные платья.
В общем, в приезд такого благодетеля можно было поживиться хорошими и дорогими вещами.
Мне богатые туалеты были ни к чему.
Но вот для детей я бы подыскала что-нибудь. Это сэкономило бы мне целую кучу денег!
Конечно, я торопилась к больной Лоранс.
Но подыскать пару чулок — это ведь быстро?
У тележки с вещами уже шел нешуточный бой.
Кажется, привезли хорошие вещи. По крайней мере, в руках убегающих, тех, что отыскали и ухватили самое дорогое, я увидела фарфоровую дорогую супницу и дорогие напольные часы с боем.
На самой тележке, раздерганные и разбросанные, лежали какие-то шали, пальто.
А чуть поодаль, у дороги, лежал растрепанный тючок с явно детскими вещами.
Из развязанного узла выпал яркий алый ботиночек.
На этот-то тюк я и накинулась, как коршун.
О, небеса!
Какое же везение! Я чуть не зарыдала от счастья.
Среди вещей были и пленки-распашонки на младенцев, и вещи, как раз подходящие моим воспитанникам.
Среди нескольких пар ботинок я выбрала две нужных мне, меряя подошву ладонью.
Крепкие, целые, яркие!
Я радовалась, как ребенок.
Подобрала и чулки.
Хоть и чиненные, но теплые, шерстяные.
Для девочки даже с розовыми подвязками!
Отыскалась и чистая рубашка для мальчишки, и чистая юбка для девочки.
Ну, вот, уже не стыдно в таким виде показывать их людям!
Остальные вещи, что мне не подошли, я аккуратно увязала в узел и положила его на тележку. Может, кому сгодится.
Кроме всего прочего я отыскала совсем маленький, но еще целый и крепкий чайник, и тоже прихватила его с собой. Нам-то он точно пригодится.
А затем развернулась и со всех ног помчалась к ночлежке, где оставила детей.
Встретил меня перепуганный Алан.
— Скорее, скорее! Она разговаривает во сне! — выпалил он, тараща на меня испуганные глаза. — Лоранс смотрит на меня, но не видит! И бормочет что-то!
— Ай, ай! — я прямо-таки помертвела от этих вестей.
Покупки едва не вывалились из моих ослабевших рук.
Все эти чулки, рубашки — все теперь казалось мне таким ненужным и глупым! А я-то радовалась, когда нашла их!
Теперь мне казалось, что девочка умирает из-за моей жадности и глупости.
Если б я пришла на полчаса пораньше…
Лоранс бредила.
Это значит, что болезнь серьезнее, чем я могла подумать.
Я кубарем скатилась по лестнице, бросилась в нашу комнату.
Лоранс разметалась во сне. Она сбрасывала с себя одеяла, отталкивала котенка, который лез к ней погреться.
Щеки ее пылали, и сама она просто обжигала руки, когда я к ней прикасалась.
— Ох, детка, — я с трудом взяла себя в руки.
От страха хотелось выть. Никогда не видела, как дети болеют и… умирают.
В приюте за больными присматривала старуха.
Она их поила своим бренди, и, если им везло, они выживали.
— Лоранс умрет, да?! — испуганно воскликнул мальчишка.
— Нет, что ты, — как можно мягче произнесла я. Хотя у меня поджилки тряслись, когда я освобождала девочку от грязных серых одеял и усаживала ее. — Я не позволю ей умереть.
— Ты ведь купила лекарство?! — прорыдал в отчаянии Алан. — Купила?!
В его голосе был только страх.
Похоже, и он раскаивался в своем поведении, в своих необдуманно брошенных мне словах.
«Ты мне никто!»
А разве никто обязан заботиться о них?
Я могла взять деньги и исчезнуть.
Я могла прогулять их, вернуться к детям, отлупить их как следует и заставить на себя работать.
Так поступил бы «никто», которому эти дети не нужны.
Всего лишь разменная монета в его жизни.
Но я не никто.
Я им друг, старший друг и опекун!
— Конечно, купила, — как можно увереннее и тверже произнесла я. — Давай, помоги мне. Разбери покупки, принеси воды. Там, в корзинке с вещами, чайник. Я пока напою Лоранс лекарствами.
Но легко сказать — напою.
Девочке было холодно. Она стучала зубами, и в сознание не приходила.
Руки и ноги у нее были ледяными, а тело пылало.
Алан мигом обернулся с водой, и я решительно взялась обтереть Лоранс.
Взяла ее старый драный чулок, смочила его холодной водой и принялась тереть ее колени, бедра.
— Ты что делаешь?! — завопил Алан. — Ей же и так холодно! Ее надо укрыть, смотри, она вся дрожит!
— Нужно снять жар с тела, — процедила я. — Этим я и занимаюсь. Вот увидишь, ей станет легче. Она придет в себя и сможет принять лекарство. Иначе никак.
Лоранс слабо вскрикивала, когда я касалась ее тела мокрой холодной тряпкой, и пыталась защититься, закрыться руками.
Алан, чтобы не смотреть на эту пытку, со слезами отвернулся от нас.
Но жар действительно спал, как только я обтерла Лоранс всю.
Ее тело из обжигающего стало теплым и мягким.
Она вздохнула и с трудом открыла глаза.
— Ты вернулась, — слабо прошептала она и попыталась улыбнуться.
— Конечно, я вернулась, — твердо ответила я, накрывая девочку своим пальто. — И кроме лекарства, принесла вам подарки. Ну-ка, давай примем микстуру! А потом посмотрим, что я вам принесла.
Алан чуть ли не прыгал от счастья.
В кармане моего пальто я раздобыла бутылочки с лекарствами и с трудом сорвала засургученные пробки.
— О, целых две микстуры?! — удивился мальчишка.
— Одна чтобы снять жар, а вторая чтобы лечить болезнь.
— А разве снять жар недостаточно?
— Нет, конечно. Если болезнь не лечить, то и жар может вернуться, как его не сбивай.
Лоранс покорно выпила обе микстуры по очереди, хоть и было понятно — они отвратительно горькие на вкус.
Через пять минут лоб ее покрылся бусинами пота. Жар ушел, и мутные глаза посветлели.
— А что ты нам принесла? — спросила она звонким голоском.
Она уже рассмотрела и чулки, и новую юбку в разворошенной Аланом корзине. И ей не терпелось примерить их — и не верилось, что это для нее.
— О! Алан, принеси-ка сюда поближе корзину, — весело велела я, прижимая девочку к себе.
Мальчишка метнулся и мигом притащил обновки.
— Это для Лоранс?! — удивился он, вытаскивая чулки с подвязками.
— Какие красивые! — воскликнула девочка восторженно. — И чистые!
Штопки ее не смущали.
Главное — вещь была не порвала на стопе. Из дыр не торчали пятка и пальцы.
— Давай-ка наденем их, — скомандовала я. — А старые чулки в печь!
— Они могут еще пригодиться, — заметил Алан.
— Такие грязные? — ответила я. — Рваные? Нет уж. В печь! И ботинки туда же.
— Как?! — ахнула Лоранс. — А в чем я ходить буду?
— В новых, — торжествуя, ответила я.
И в подтверждение моих слов Алан подал ей яркие алые ботинки.
Они, конечно, были ношеные. С чуть поцарапанными носами и уже не такие алые, как изначально. Но все еще крепкими и целыми.
Но для этих нищих детей эти ботинки были словно елочная игрушка, невообразимо прекрасное чудо.
— Ну, давайте шустрее переодевайтесь! — тихо велела я.
Мое сердце прост пело от счастья. Так просто этим детям принести счастье!
Подарив чиненную одежду и ношенные ботинки…
И много-много любви вместе с ними!
— У меня есть еще один сюрприз для вас, — произнесла я.
— Какой? — удивился Алан, топоча каблуками своей новой обуви.
Его ботинки оказались ему немного велики.
Но уж какие были.
— Мы переезжаем отсюда в приличную комнату! — ликуя, ответила я.
***
Глава 3. Новая жизнь, начинающаяся с приключений
Вечером, когда стемнело, мы отправились в наш новый дом.
Дело это было непростое.
Лоранс едва могла идти.
Жар у нее спал, но сил у девочки не было совсем.
И я практически несла ее на руках.
Следом за нами тащился Алан. Он нес корзину с нашими припасами, которая была для него слишком тяжела, немного дров из ночлежки, и своего кота.
Да, он не бросил своего питомца.
Упрятал за пазуху и нес, прижимая попеременно то одной, то другой рукой.
Еще и подбадривал сам себя.
— Какие хорошие ботинки! — говорил он, останавливаясь через каждые десять шагов, чтоб отдохнуть. — Подошвы крепкие, и кожа толстая! Им век сносу не будет!
Лоранс, бедняжка, была почти без сознания и еле передвигала ноги.
Иногда я обхватывала ее за талию, прижимала к себе и несла.
И Алан нас тогда догонял, и плелся рядом, настороженно шмыгая носом.
В комнату на второй этаж мы с Аланом практически втащили Лоранс на руках.
