Полная версия
— Оставайтесь здесь.
Не успела дверца захлопнуться, как Беатриса побледнела еще сильнее и схватилась за живот театральным жестом:
— Мне дурно... Лекарь!
Целитель, дремавший в углу кареты, встрепенулся и засуетился вокруг нее с флакончиками и примочками. Удушливый запах нюхательной соли заполнил тесное пространство кареты, вызывая тошноту. Я поспешила выбраться наружу, жадно глотая свежий осенний воздух.
Туман клубился между деревьями, превращая лес в призрачный лабиринт. Узкая тропинка, едва заметная среди опавших листьев, вела в ту сторону, куда ушли офицеры с Дареком. И именно оттуда, из молочно-белой пелены, до меня донесся звук — тихий, похожий на детский плач. Я замерла, прислушиваясь. Может, показалось?
Но нет — снова этот звук, такой отчетливый и в то же время нереальный. Что-то внутри меня отозвалось на этот плач, потянулось к нему, словно невидимая нить связала меня с его источником. Я шагнула вперед, не в силах противиться этому зову.
Подол платья намок от росы и отяжелел, цепляясь за влажные кусты, но я упрямо продиралась вперед, пока не услышала приглушенные голоса. Осторожно раздвинув ветви, я застыла, зажав рот рукой, чтобы не закричать.
Поляна перед моими глазами казалась декорацией к кошмарному спектаклю. Земля была залита кровью, превратившей осеннюю траву в бурое месиво. Тяжелый металлический запах ударил в ноздри, вызывая приступ тошноты. По краям поляны, словно жуткие часовые, возвышались пять столбов. К каждому была привязана женщина в белом — точнее, в некогда белом одеянии, теперь пропитанном кровью. Их руки, исполосованные глубокими ритуальными ранами, безжизненно повисли, и с запястий все еще капала кровь, собираясь в маленькие лужицы у основания столбов.
— Тот же почерк, — услышала я голос одного из офицеров. В его тоне сквозило плохо скрываемое отвращение. — Те же символы на земле, та же пентаграмма из жертв...
Дарек стоял в центре поляны, его серебристые волосы казались почти белыми на фоне окружающего багрянца. Он медленно поворачивался, изучая каждую деталь страшной картины, и воздух вокруг него словно кристаллизовался от холода.
— Четвёртый случай за месяц, — проговорил он, и его голос был подобен морозному ветру. — И снова все жертвы — рыжеволосые.
Я невольно коснулась своих медно-рыжих локонов, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В этот момент под моей ногой предательски хрустнула ветка. Дарек развернулся одним стремительным движением. Его глаза вспыхнули ледяной яростью, когда он увидел меня:
— Я же велел оставаться в карете.
— Я... я услышала плач, — пробормотала я, отступая под его тяжелым взглядом. Только сейчас я поняла, насколько глупо было идти сюда .
— Плач? — один из офицеров нахмурился, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. — Здесь некому плакать, миледи. Все жертвы мертвы уже несколько часов.
Но я снова услышала его — тихий, надрывный звук, похожий на всхлипывания ребёнка. Он доносился откуда-то из-за деревьев, с противоположной стороны поляны. Звук был таким отчетливым, таким настоящим, что я не понимала, как остальные могут его не слышать.
— Нет, я точно слышу! Кто-то плачет! — я сделала шаг в сторону звука, но Дарек схватил меня за локоть. Его пальцы были ледяными даже сквозь ткань платья.
— Немедленно возвращайся в карету, — в его голосе звенела сталь. — Здесь небезопасно.
— Но там кто-то есть! — я попыталась высвободить руку. — Что, если там кто-то живой? Что, если им нужна помощь?
— Мы всё осмотрели, — вмешался офицер. Его лицо выражало смесь раздражения и беспокойства. — Здесь никого...
— Но я слышу плач, — упрямо повторила я, вглядываясь в сумрак леса за поляной. Всхлипывания становились все отчетливее, словно манили меня, звали за собой. — Там кто-то есть!
Дарек нахмурился, его пальцы на моем локте чуть разжались. В его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство:
— Это нервы. После всего увиденного неудивительно...
Но я уже не слушала. Тихие всхлипывания, которые, казалось, слышала только я, вели меня все дальше от страшной поляны. Вырвавшись из хватки мужа, я бросилась через заросли, не обращая внимания на цеплявшиеся за платье ветки и колючки. Подол безнадежно испортился, но мне было все равно.
— Амели! — голос Дарека прозвучал раздраженно. — Немедленно вернись!
За спиной затрещали ветки — муж и офицеры бросились следом. Но я не могла остановиться. Плач становился все отчетливее, вел меня, словно путеводная нить.
За поляной начинался старый лес. Деревья здесь были выше, их кроны смыкались над головой, почти не пропуская свет. Огромное дерево, чьи корни, вывороченные каким-то древним ураганом, образовывали причудливый природный грот, преградило мне путь. Я обогнула массивный ствол и замерла.
В укрытии между корней, свернувшись калачиком, сидела маленькая девочка. Ее рыжие волосы спутались и слиплись от грязи, а некогда нарядное платье превратилось в лохмотья. Она тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в колени.
— Вот видите! — воскликнула я, когда услышала за спиной тяжелое дыхание догнавших меня мужчин. — Я же говорила, что здесь кто-то есть!
Только сейчас, обернувшись, я заметила, как изменились их лица. Они смотрели то на корни дерева, то на меня, со смесью удивления и тревоги
— Где? — хрипло спросил один из офицеров. Его рука снова легла на меч. — О ком вы говорите, леди?
— Как где? Вот же она! — я указала на девочку, которая, казалось, даже не заметила нашего появления и продолжала плакать. — Прямо перед вами!
Дарек медленно положил руку мне на плечо. От его пальцев исходил такой холод, что я почувствовала его даже сквозь ткань платья. Когда он заговорил, его голос был непривычно мягким, почти нежным:
— Амели, — произнес он очень тихо, — там никого нет.
Данный роман участвует в литмобе "ПОПАДАНКА В БЕДЕ"
Все книги этого моба можно найти здесь : https://litnet.com/shrt/n2c8
10
— Как это нет? — я в растерянности переводила взгляд с призрачной фигурки на хмурые лица мужчин. Реальность словно раздвоилась: с одной стороны, маленькая девочка, такая настоящая, живая, что, казалось, протяни руку — и коснёшься её спутанных рыжих волос. С другой — эти непроницаемые лица, полные скептицизма и тревоги. — Она же прямо здесь, между корнями! Посмотрите внимательнее...
Слова срывались с губ помимо моей воли, пока я лихорадочно описывала каждую деталь: грязное белое платье, некогда нарядное, с оборками и кружевами, а теперь превратившееся в лохмотья. Изодранный подол, на котором бурые пятна складывались в жуткий узор, заставивший моё сердце сжаться от ужаса. Тонкие, почти прозрачные пальчики, вцепившиеся в колени с такой силой, что костяшки побелели.
— Ей не больше десяти лет, — мой голос дрогнул, когда я заметила на её шее тонкую полоску — след от верёвки, впившейся в нежную кожу. — Она так напугана...
Офицер, немолодой мужчина с седеющими висками, переглянулся с остальными стражниками. В его взгляде читалось снисходительное сочувствие, с каким обычно смотрят на душевнобольных или юродивых.
— Миледи, вы, должно быть, перенервничали, — протянул он, тщательно подбирая слова, словно боялся спугнуть дикого зверька. — После зрелища на поляне неудивительно, что вам мерещится всякое... Может, вызвать целителя?
В его тоне сквозило плохо скрываемое беспокойство — не за меня, а за свою карьеру. Ещё бы — супруга высокопоставленного инквизитора вдруг начала видеть то, чего нет. Такие слухи могут дорого обойтись всем причастным.
Температура воздуха резко упала — Дарек развернулся к офицеру одним стремительным движением, и тот замолчал на полуслове. Его ледяной взгляд был красноречивее любых слов — одно неверное движение, и карьера станет наименьшей из проблем болтливого стражника.
Не говоря ни слова, муж схватил меня за локоть. Его пальцы были как железные тиски — не вырваться, даже если очень захотеть.
— Но послушайте! — я отчаянно пыталась сопротивляться, спотыкаясь о собственный подол и оглядываясь на девочку. Она всё так же сидела, сжавшись в комочек, между корнями старого дерева, и теперь в её глазах появилось что-то новое — немой укор. — Мы не можем оставить её здесь! Она совсем одна...
Дарек молча тащил меня к карете, не обращая внимания на мои протесты. Его движения были резкими, отточенными, как у хищника, готового к прыжку. Когда мы добрались до экипажа, он практически втолкнул меня внутрь — так бесцеремонно, что я едва не упала на колени перед Беатрисой.
— Сиди здесь, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе звенела такая сталь, что я невольно вжалась в сиденье. — И не смей никуда выходить. Это приказ.
Дверца захлопнулась с такой силой, что задрожали не только стёкла, но, казалось, и вся карета. Я осталась наедине с Беатрисой и лекарем, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы бессилия и отчаяния.
— Что ты там натворила, сестрица? — голос Беатрисы сочился приторным сочувствием, за которым явно слышалось злорадство. — Что умудрилась разозлить нашего мужа?
— Не нашего, а моего, — огрызнулась я, но осеклась на полуслове.
Слова застряли у меня в горле, потому что рядом с Беатрисой, прямо на бархатной обивке сиденья, сидела та самая девочка. Её рыжие волосы всё так же были спутаны и слиплись от грязи, а на разорванном платье расплывались бурые пятна. Она больше не плакала — просто смотрела на Беатрису немигающим взглядом, и в её глазах застыло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.
Беатриса самодовольно улыбнулась, явно приняв мою внезапную бледность за испуг:
— Что, прикусила язычок? Правильно, знай своё место, — она погладила свой живот с видом королевы. — Скоро всё изменится, вот увидишь.
Я не ответила. Я не могла отвести взгляд от призрачной девочки, которая теперь протянула ко мне свою маленькую, испачканную кровью руку.
— Помоги мне, — беззвучно прошептала она, и её глаза, полные невыразимой тоски, впились в моё лицо.
11
Девочка смотрела на меня немигающим взглядом, и в этой жуткой тишине я слышала только бешеный стук собственного сердца. В её глазах застыла такая тоска, такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание. Маленькая ладошка, испачканная кровью, всё ещё тянулась ко мне в безмолвной мольбе о помощи.
Внезапный хлопок дверцы заставил меня вздрогнуть — Дарек одним стремительным движением забрался внутрь. В тот же миг малышка растаяла в воздухе, словно её и не было. Я часто заморгала, пытаясь прийти в себя. Только что она была здесь — такая реальная, что я могла разглядеть каждую прядь спутанных рыжих волос, каждое пятнышко на её разорванном платье. И вдруг — пустота.
Сердце колотилось где-то в горле. Что это было? Призрак? Галлюцинация? Может быть, я действительно схожу с ума после всего, что увидел на той поляне? Но нет — я слишком отчётливо помню каждую деталь: и следы от верёвки на тонкой шее, и бурые пятна на белом кружеве, и этот пронзительный, полный мольбы взгляд. Такое невозможно придумать.
— О, милорд! — Беатриса мгновенно оживилась, расправив складки платья. — Как хорошо, что вы вернулись! Я так волновалась... — она кокетливо поправила выбившийся локон. — Расскажите, что там произошло? Должно быть, что-то ужасное, раз потребовалось ваше вмешательство.
Её голос, пропитанный медовой слащавостью, вывел меня из оцепенения. Я попыталась сосредоточиться на реальности, но перед глазами всё ещё стояло лицо той девочки. Откуда она взялась? Почему появилась именно сейчас? И главное — почему только я могу её видеть?
Дарек, даже не удостоив сестру кивком, достал какие-то бумаги и погрузился в работу с невозмутимым видом, который обычно означал крайнюю степень его раздражения. Но его очередной пристальный взгляд в мою сторону заставил меня похолодеть. В этих ледяных глазах читался холодный расчет, профессиональный интерес инквизитора, привыкшего докапываться до сути любой странности.
И тут меня пронзило острое, болезненное осознание — призраки. Я вижу призраков. Воспоминания об уроках истории в поместье Эвертонов обрушились на меня тяжёлым потоком, каждое слово старого наставника теперь звучало как приговор: «Только чернокнижники, практикующие магию крови и смерти, способны видеть души умерших. Этот дар — или проклятие — достаётся тем, кто осмелился переступить грань между миром живых и мёртвых. Тем, кто запятнал свою душу самой тёмной из всех магий».
А ведь именно за такую магию инквизиторы отправляют на костер без суда и следствия. Без права на оправдание. Без надежды на пощаду. Однажды я видела такую казнь — еще ребенком, когда отец взял нас с Беатрисой на площадь, чтобы «преподать урок». Помню, как пахло горелым мясом, как кричала осужденная, как Дарек — тогда еще совсем молодой инквизитор — стоял у костра с непроницаемым лицом, наблюдая за исполнением приговора.
Я украдкой взглянула на мужа — его пальцы сжимали перо чуть сильнее обычного, выдавая внутреннее напряжение. Неужели он что-то подозревает? В памяти всплыли слова верховной жрицы о странных пятнах на моей ауре, и от этой мысли внутри все похолодело. В висках застучала кровь. Что, если моя способность видеть призраков как-то связана с тем, как я оказалась в теле Амели? Что, если само мое существование здесь — результат запретной магии?
Беатриса тем временем продолжала щебетать о каких-то переменах в доме, явно воодушевлённая происходящим. Её голос звенел от едва сдерживаемого торжества, а глаза блестели нездоровым возбуждением. Она то и дело поглаживала живот, демонстративно морщась при каждом толчке кареты. Каждый её жест, каждое движение были рассчитаны на публику — особенно на Дарека, который упорно игнорировал её присутствие.
— Знаете, милорд, — щебетала она, поправляя складки платья, — я думаю, нужно полностью обновить убранство в восточном крыле. Там такая мрачная атмосфера, совсем не подходящая для детской. А ведь маленькому наследнику нужно расти в светлой, радостной обстановке...
— Вы можете делать всё, что считаете нужным, — неожиданно отозвался Дарек, не поднимая глаз от бумаг. Его голос был ровным и безразличным, как у человека, которому приходится отвлекаться на что-то несущественное. — Но каждое изменение должно быть утверждено леди Амели. Не стоит беспокоить меня подобными мелочами.
Беатриса осеклась на полуслове, и на мгновение её лицо исказилось от досады. Но она быстро взяла себя в руки и снова расплылась в приторной улыбке.
Я же едва сдержала дрожь. В другое время такая поддержка мужа порадовала бы меня, но сейчас... В голове шумело от калейдоскопа мыслей и догадок. Столько всего навалилось за последние дни. Беатрисса со своей беременностью, странные пятна на моей ауре, убийства женщин рыжеволосых, еще и призрак...
Карета подпрыгнула на очередном ухабе, и я с трудом удержалась на месте. Мой взгляд снова упал на то место, где совсем недавно сидела призрачная девочка. Пустое сиденье. Но я помнила каждую черточку её лица, каждый взгляд, полный невысказанной мольбы.
В любом случае, теперь у меня есть проблема посерьёзнее, чем интриги Беатрисы. Если я действительно вижу призраков, если это не игра моего воспалённого воображения... Я скосила глаза на мужа, который продолжал что-то писать, время от времени бросая на меня изучающие взгляды. Вдруг он сочтет меня чернокнижницей?
Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и я могу оказаться на костре. И сожжёт меня тот самый человек, с которым я делю постель. Такова суровая правда этого мира: для инквизитора долг превыше всего, даже семейных уз. Особенно семейных уз.
День растянулся в бесконечность. После возвращения домой в особняке воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь шорохом шагов слуг да редким шепотом за углом — прислуга обсуждала странные события этого утра. Я заперлась в своих покоях, не в силах ни есть, ни спать.
Беатриса тоже не вышла к обеду. Прислала записку витиеватым почерком — "из-за волнений этого утра чувствует недомогание и просит подать ужин в покои". Лицемерка. Смысл ей ужинать в столовой, если Дарека в доме нет.
Дарек, едва переступив порог особняка, сразу же уехал по каким-то срочным делам. В последнее время он все чаще пропадал где-то допоздна. Обычно это меня беспокоило, но сегодня я была даже рада его отсутствию — нужно было время, чтобы собраться с мыслями.
Вечер принес с собой промозглую сырость. Туман заполз в сад, окутал деревья белесой пеленой, заглядывал в окна мутными глазами. В такую погоду старый особняк всегда казался особенно мрачным. Магические светильники через равные промежутки разгоняли тьму в длинных коридорах, но между островками света клубились густые тени. Я старалась не всматриваться в них — после сегодняшних событий в каждом темном углу мерещились призрачные фигуры.
Карета мужа подъехала к дому около часа назад — я узнала характерный звук колес по гравию подъездной дорожки. Он, по своему обыкновению, сразу прошел в кабинет. Его шаги гулко отдавались в пустых коридорах — твердые, уверенные, не знающие сомнений.
Мысли о том, что он может думать обо всем произошедшем, не давали мне покоя.
Решение далось нелегко — идти к нему в кабинет без приглашения я обычно не рисковала. Это была его территория, его крепость, куда даже жена входила только по особому разрешению. Но сейчас, когда надо мной нависла тень обвинения в запретной магии, медлить было нельзя. Нужно поговорить с ним. Объясниться. Или хотя бы попытаться понять, что творится в его голове.
Я накинула теплую шаль — в коридорах по вечерам всегда гулял холодный сквозняк — и вышла из своих покоев.
Возле кабинета я на мгновение остановилась, пытаясь унять дрожь в руках. За массивной дубовой дверью горел свет — полоска теплого сияния пробивалась из-под порога. Я уже занесла руку, чтобы постучать, но замерла, уловив голоса.
12
За дверью кабинета раздавался голос Беатрисы — такой медовый, что от этой приторной сладости сводило зубы.
— Она начала болеть примерно полгода назад, — каждое слово сестры сочилось заботливой обеспокоенностью, от которой к горлу подступала тошнота. — Поначалу все выглядело как обычная простуда. Слабость, головокружения... — Беатриса сделала драматическую паузу. — Но потом ей становилось всё хуже и хуже. Мы все так переживали.
Я прижалась к холодному дереву двери, боясь пропустить хоть слово. Сердце колотилось как безумное, и казалось, его стук эхом разносится по всему коридору, выдавая моё присутствие.
— Кто имел доступ к дому в тот период? — голос Дарека звучал сухо и отстранённо, словно он вёл допрос очередного подозреваемого. От этого тона у меня по спине пробежал холодок — я слишком хорошо знала, что скрывается за этой показной безучастностью.
— О, к нам приезжало столько гостей! — Беатриса заметно оживилась, и в её голосе зазвенели торжествующие нотки. Торговцы с востока — они привозили какие-то редкие травы. Амели всегда питала странную страсть к целительству. — Она снова сделала паузу, и я почти физически ощущала, как она подбирает следующие слова, словно ядовитые стрелы. — И к книгам. Особенно старинным. Представляете, она могла часами сидеть в библиотеке! Пока другие девушки думали о нарядах, о балах, она всё читала и читала...
В её голосе появились интимные нотки, от которых меня передёрнуло:
— Помните, когда вы приезжали уладить формальности помолвки? Амели как раз начала болеть... А между нами проскочила та самая искра. — Беатриса понизила голос до шёпота, но каждое её слово било, как хлыст. — Я знала, что это неправильно, что вы жених моей сестры, что у вас якобы идеальная магическая совместимость... Но разве можно противиться настоящему притяжению? Поэтому той ночью я пришла к вам. И вы не оттолкнули меня.
Я до крови прикусила губу, сдерживая рвущийся из груди крик.
— Расскажите подробнее о её увлечении книгами, — в голосе Дарека появились новые нотки. Я слишком хорошо знала этот тон — так говорит инквизитор, почуявший след. Намёки Беатрисы на их связь он пропустил мимо ушей.
— Ах, это... — Беатриса заговорила тише, придавая своему голосу заговорщицкие нотки. — Знаете, она всегда была... другой. Не такой, как все мы. И дело не только в книгах. Она ни на кого в семье не похожа. Ни на отца, ни на мать... — последнее слово она выделила с особым значением, и у меня внутри всё похолодело.
— Что именно вы имеете в виду?
— В семье об этом не принято говорить, но... — голос Беатрисы стал ещё слаще, словно она собиралась поделиться особенно лакомым кусочком сплетен. — На самом деле, Амели не родная дочь моей матери. Отец нагулял её от служанки. От какой-то простолюдинки с севера. — Она сделала эффектную паузу. — Матери пришлось делать вид, что она беременна, чтобы официально записать Амели наследницей. Дед настоял.
Я прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу возглас. Вот оно что! Вот почему леди Эвертон всегда смотрела на Амели с плохо скрываемым презрением. Вот почему в доме к ней относились как к нежеланной обузе.
— Нам пришлось принять её в род, — продолжала Беатриса с притворным сожалением. — Дед тогда был ещё жив и имел огромное влияние на семью. А через год его не стало. — Она снова сделала паузу. — Мать, конечно, хотела избавиться от этой... от Амели. Но было уже поздно — все считали её законной дочерью семьи Эвертон.
— Что случилось со служанкой? — голос Дарека оставался таким же бесстрастным, но что-то в нём заставило меня вздрогнуть.
— Её выгнали, разумеется! — Беатриса произнесла это с таким презрением, словно речь шла о бездомной собаке. — Заплатили отступные и отправили куда-то на север. Надеюсь, она там и сгинула.
— Вернёмся к вашей сестре, — холодно прервал её Дарек. — Расскажите о её поведении до болезни.
— О, она всегда была странной, — в голосе Беатрисы зазвучало плохо скрываемое отвращение. — Вечно сидела в библиотеке, зарывшись в какие-то древние фолианты. Словно одержимая! Иногда я заходила туда ночью за книгой романов, а она всё сидит, что-то пишет при свечах. И взгляд такой... жуткий. Пустой, словно у мертвеца.
— Что именно она изучала? — в голосе мужа появились новые, опасные нотки.
— Всё подряд — травы, древние языки, историю... Но особенно её интересовали старые легенды. О призраках, о тёмной магии... — Беатриса понизила голос до драматического шёпота. — А потом она заболела. И знаете что? Я сама видела, как она умерла той ночью.
Холодок пробежал по моему позвоночнику, пальцы до боли впились в дерево дверного косяка. В горле пересохло так, что было больно глотать.
— Объяснитесь, —голосе Дарека так же не выражал никаких эмоций.
— Я была там, — в голосе Беатрисы звучало мрачное торжество. — Сидела у её постели. Она не дышала, милорд. Совсем не дышала! Я сама пыталась нащупать пульс — его не было. А через час она просто... открыла глаза. Как ни в чём не бывало! — Она сделала драматическую паузу. — Разве это не странно? Разве это... естественно?
Я отшатнулась от двери на подгибающихся ногах, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В висках стучала кровь, перед глазами плыли чёрные пятна. То, что только что сказала Беатриса, было страшнее любых обвинений в чернокнижии. Потому что это была правда — или, по крайней мере, часть правды.
У Дарека теперь были все основания заподозрить неладное. Странная болезнь. Внезапное "воскрешение". Необъяснимые пятна на ауре. И теперь ещё способность видеть призраков — главный признак запретной магии. О боги, Беатриса только что подписала мне смертный приговор.
Я побрела к своим покоям, едва переставляя ноги. В ушах шумело, словно я тонула. Теперь всё встало на свои места — и холодность семьи Эвертонов к Амели, и явное предпочтение Беатрисы, и те презрительные взгляды, которые бросала на падчерицу леди Эвертон. Бастард, незаконнорождённая дочь служанки — клеймо, которое не смыть никакими титулами.
Дрожащими руками я заперла дверь на засов, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Что теперь делать? Бежать? Но куда? В этом мире у меня нет ни единой родной души, ни одного союзника. К тому же от инквизиции не скрыться — у них везде есть глаза и уши, их агенты есть в каждом городе, в каждой деревне.
