Двуликие. Клетка для наследника

Юноша почувствовал себя неловко. Тётушка Эм сидела так близко, что он ощущал тепло её тела и видел её глаза совсем рядом. Какие же они удивительные, голубые, голубее неба, а эти искорки просто завораживают…

— Мир, твой дядя пригласил меня сюда, чтобы я кое-что сделала. Ты сможешь учиться в академии, но тебе придётся уйти из дворца сегодня же. Более того — никто не будет узнавать тебя, ты должен будешь научиться жить не как наследник.

— Что?.. — Он всё ещё не понимал.

— Я сделаю тебе другую внешность. Совсем другую. Ты уйдёшь из дворца сегодня же, амулетом, вместе со мной. Через месяц вступительный экзамен в академию, ты поступишь и начнёшь учиться.

— А Данита?

— Данита ничего не должна знать, — вмешался император. — Совершенно ничего, Дамир. Достаточно нас троих. В себе и Эмирин я уверен, проблема только в тебе. Никому нельзя рассказывать, понимаешь? Даже Даните. Она тоже будет учиться в академии, но под собственной внешностью.

— Но дядя, это опасно! Нита гораздо более слабый маг…

— Вот именно. Это ловушка, Мир, обыкновенная ловушка. Я до поры до времени нашего жадного до трона соперника не интересую, ты исчезнешь, останется Данита. Пойми, только так мы сможем поймать его и начать жить наконец нормальной жизнью. Твоя сестра будет находиться в академии, под присмотром преподавателей и Эмирин, до неё окажется сложно добраться. Но я думаю, его ничто не остановит…

— Ты правильно думаешь, Вел, — сказала Эмирин тихо. — Особенно теперь, когда цель так близка. Дамир, Данита и ты. Чем сложнее задачка, тем ему интереснее её решать…

— Вы знаете, кто организовывает покушения?!

Дамир переводил удивлённый взгляд с помрачневшей Эмирин на императора. Дядя отвернулся, усмехнувшись.

— Предполагается, что да. Но хватит болтать. Эмирин, делай, что собиралась, и выметайтесь отсюда оба.

Дамир услышал тихий вздох сидевшей перед ним женщины. А затем она вынула из волос нечто, похожее на заколку — очень маленькую, в форме жучка, с острыми краями.

— Расстегни рубашку, Мир. Можно не полностью, несколько пуговиц… Да, так. Сейчас будет немного больно. Я могла бы убрать боль, ты знаешь, но нельзя.

Дамир зашипел — резким движением Эмирин разрезала ему кожу где-то в районе ключицы, воспользовавшись собственными когтями, и он вдруг вспомнил, как впервые увидел тётушку Эм обращённой. Им с Данитой тогда было десять, и большая белая волчица позволила детям потискать себя и даже покатала их на своей спине.

С тех пор он видел Эмирин обращённой много раз, но и не предполагал, что у неё настолько острые когти.

Однако оказалось, что это было лишь началом. Когда женщина начала опускать в рану заколку-жучка, боль стала почти невыносимой. Плечо словно калёным железом обжигало.

— Терпи, мальчик, — сказала Эмирин, а потом певуче зашептала какие-то непонятные слова. Пение перешло в рычание, и Дамир узнал древнее наречие оборотней.

Когда наследнику показалось, что он сейчас бесславно потеряет сознание от боли, её вдруг словно выключили. Дамир открыл глаза и с удивлением обнаружил, что Эмирин, зависнув над ним и уперевшись руками в подлокотники кресла, быстро и аккуратно вылизывает его рану, которая исчезает буквально на глазах.

И когда не осталось даже маленького шрама — будто никто и не засовывал Дамиру под ключицу заколку-жучка! — женщина встала с колен и довольно посмотрела на наследника.

— М-да, — раздался весёлый голос императора из соседнего кресла. — А ты жестока, Эм.

— Почему? — спросил Дамир и моментально охнул, услышав свой голос. Тонкий, девичий…

Наследник резко вскочил на ноги, подбежал к зеркалу в углу покоев императора, теряя на ходу штаны, и, внутренне холодея, уставился на своё отражение. Или не своё?..

В зеркале отражалась девчонка. Росточком небольшая, ниже Дамира, с волосами морковного оттенка, большими зелёными глазищами и россыпью веснушек на бледном лице. Даже на бледно-зелёном…

— Тётя Эм… — простонал Дамир, ощупывая главное приобретение — небольшую грудь, похожую на две маленькие пирамидки. Потом, охнув, схватился за промежность… и рухнул на пол прямо возле зеркала.

— Да не волнуйся ты, Мир. Точнее, теперь Мирра. Мирра Дарлейн. Милая сиротка, выросшая в деревне рядом с Арронтаром. Остальное я тебе потом расскажу. А за… половые принадлежности свои не волнуйся. Целее будут.

— А что, мне даже нравится. — Велдон по-прежнему веселился. — Такого садизма от нас точно не ожидают. Мальчишку молодого в девчонку превратить!

Дамир почти не слышал, что они говорят. Он сидел возле зеркала и раскачивался туда-сюда, обхватив руками лицо, и с ужасом ощущал, как при каждом движении задевает локтями внезапно образовавшиеся груди.

— Послушай меня, — Эмирин вдруг села рядом и отняла его руки от лица. — Ничего в этом нет страшного. Это ведь не навсегда. Походишь так немного, пока мы не поймаем… кого надо. А потом я верну тебе твоё тело.

— Обещаешь? — спросил Дамир, совсем по-детски шмыгнув носом.

— Конечно, обещаю, — улыбнулась женщина и щелкнула его по носу. — Не унывай. Вырвешься сегодня из дворца, сможешь по столице погулять без стражи, сдашь экзамены, будешь учиться, как обычный человек. Наслаждайся, дурачок.

— А как же Данита?

— С ней всё будет в порядке, Мир. Обещаю.

***

Минут через десять, когда Дамир окончательно успокоился, Эмирин дала ему амулет переноса и сказала, что он перенесёт его в номер одной из лианорских гостиниц, где наследник должен сидеть до тех пор, пока она не вернётся.

И как только Дамир разбил амулет и исчез в серебристо-сером тумане, император тихо спросил:

— Ты уверена, что этот твой артефакт смены внешнего облика невозможно засечь?

— Уверена. Риланд над ним несколько лет работал, — ответила Эмирин, устало потерев глаза. — Чисто теоретически, артефакт возможно почувствовать, только если знать, в каком именно месте тела Дамира он находится, но и то придётся долго настраиваться и держать наследника в неподвижном положении. Нереально, Вел.

— Хорошо. Но ты всё равно за ним приглядывай.

— Буду, конечно, — она улыбнулась. — Я больше волнуюсь за Даниту.

Император поморщился. Сделал шаг вперёд и положил ладонь на талию Эмирин так невозмутимо и властно, будто имел на это право.

Она не стала ничего говорить или сопротивляться. Просто стояла, не переставая улыбаться. Как же это бесило Велдона… всегда бесило.

Ему хотелось хоть раз в жизни добиться от неё какой-то реакции на свои прикосновения. Пусть даже негативной. Но её не было… никогда.

Он сжал талию женщины сильнее, наклонился и поцеловал, раздвинув мягкие губы языком, лаская и покусывая их. Двадцать лет… двадцать лет назад он последний раз целовал Эмирин, и тогда она была такой же сладкой.

Но и тогда, и сейчас — никакой реакции. Просто губы.

— Разве это преступление — всю жизнь любить одну женщину? — прошептал Велдон, на секунду отстранившись. И содрогнулся от сочувствия во взгляде Эмирин.

За этот взгляд он ненавидел её ещё сильнее, чем любил.

— Не преступление. Но на твоей совести достаточно преступлений, совершённых из-за этой любви, Вел.

— Она сама виновата, — сказал он зло, запустив все пять пальцев в волосы Эмирин и чуть наклоняя её голову назад. — Триш сама виновата…

— Нет.

Твёрдый, уверенный голос. Император усмехнулся, в последний раз ожёг губы Эмирин поцелуем и оттолкнул женщину от себя.

— Она тебя едва не убила тогда из-за ревности. А ты её защищаешь. До сих пор защищаешь.

Она ничего не ответила. Как и тогда, двадцать лет назад, когда Велдон требовал, чтобы Эмирин помогла найти Триш, когда он рвал и метал, мечтая собственноручно удавить эту двуличную гадину. Но Эмирин не помогла. Она не произнесла тогда ни слова, просто стояла и смотрела на него. Она не смогла предать ту, что сама предала её.

Что ж, несмотря ни на что, император понимал Эмирин. Ведь он сам был в похожем положении — так и не смог разлюбить женщину, что никогда не любила его.

— Иди, Эм. Я больше не держу тебя. Но помни, что ты обещала сохранить жизнь Дамиру.

— А Даните?

— Зачем ты спрашиваешь? Ты же знаешь, что я скажу. Нита хорошая девочка, но как императрица она никакая. Мне будет больно, если она погибнет, но для Эрамира полезнее Дамир. Так что он в приоритете.

Она кивнула, так и не прокомментировав его циничное высказывание. А потом сказала:

— Береги себя, Вел. Я была рада тебя повидать… несмотря на то, что ты ни капли не изменился.

Он улыбнулся.

— Ты тоже ни капли не изменилась, Эм.

Глава третья

Шайна Тарс

Узнав, что я поступила в ЛАМ, матушка Роза закатила пир на весь мир. Точнее, на один конкретный бордель. Она даже закрыла его для посетителей, и вечер принадлежал только мне. Мы с девочками ели, пили, танцевали и бесились — и всё в мою честь. Вообще-то я не люблю торжества, но ради девчонок я готова потерпеть.

А вечером, когда я уже легла спать, ко мне в комнату вошла матушка Роза. Она всегда приходила ко мне, когда её что-нибудь волновало. Садилась рядом, гладила по голове, и глаза её влажно блестели. Я знала, о чём она думает в эти моменты.

У матушки Розы была дочь, её звали Эрли. Мы с ней были одногодками. Она была слабым магом, но тоже мечтала поступить в академию, как и я. Вот только мечтам её не суждено было сбыться — пять лет назад Эрли умерла.

Нет, её никто не убивал. Просто так иногда случается — дети умирают.

Она была моей лучшей подругой. Матушка Роза и девочки из борделя тоже мои друзья, я их очень люблю, но Эрли… она была для меня особенной. Я никому не рассказывала того, что говорила ей. Но почему-то сегодня, глядя в голубые глаза Дин, мне вдруг захотелось вновь это сделать. Рассказать о том, что меня мучает.

— Я горжусь тобой, Шани, — прошептала матушка Роза, погладив меня по голове. — Очень горжусь. И твоя мама тоже гордилась бы тобой.

— Спасибо. А знаете, матушка Роза… я сегодня встретила одну девочку… Она сказала, что в академии есть зал памяти и там выставлены портреты всех, кто окончил академию. Значит, там можно найти и мамин портрет?

Мне так хотелось вновь увидеть маму. Хотя бы так — на портрете. У меня не осталось ни одного её изображения. Да и вообще почти ничего не осталось…

Рука матушки Розы, которой она гладила меня по волосам, остановилась. Я услышала тихий вздох, а потом не менее тихий ответ:

— Не нужно, Шайна. Не ищи её там.

Я на миг задержала дыхание от удивления.

— Что вы такое говорите?..

— Я не шучу. Не нужно, не ищи. Она осталась в твоей памяти, она живёт там, храни её. А в академии не ищи.

Я нахмурилась. Матушка Роза никогда не давала мне дурных советов и была не склонна к дурацким запретам, так почему же сейчас…

— Почему…

— Шайна, я не могу сказать. Просто поверь и не ищи. Тебе это не поможет, да и легче никому не станет.

Что значит — никому легче не станет? А кому ещё должно стать легче, кроме меня?

Матушка Роза между тем продолжала:

— Кара умерла и унесла все свои тайны с собой. Не нужно пытаться…

— Что — пытаться? — прошептала я, приподнимаясь на постели. — Я не собираюсь пытаться, я просто хотела увидеть маму ещё раз.

Матушка Роза не стала отвечать. Только покачала головой, наклонилась, поцеловала меня в щёку и вышла из комнаты.

А я вновь опустилась на подушку и закрыла глаза.

.

Триш… Триш Лаира.

Ей нравилось.

В окне дома мелькнул чей-то силуэт. Аля вскинула голову.

— Там кто-то есть, да, Триш?

— Да. Бабушка.

Женщина встала с лавочки, бросила Риланду: «Присмотри за ней» — и зашла в дом.

Там было темно, пахло сырым деревом, кислым молоком и капустой. А ещё пеплом. Неприятно, даже нос зачесался.

Она прошла дальше, в гостиную, потом на кухню. За столом, покрытым какими-то разводами, сидела пожилая женщина. Седые волосы, грязные и спутанные, бельмо на одном глазу, второй же смотрел ясно и остро.

— Зря ты это, — сказала женщина, поднимая деревянную кружку и делая глоток. — Лучше бы её убили.

Аля улыбнулась уголками губ и села напротив, на обожжённый табурет.

— Почему вы так думаете?

— Брось ты выкать. Кто я тебе, принцесса, что ли? Я бы тебе могла «вы» сказать, да не хочу. Не привыкла я, уж извини. А эта девочка…

— Она твоя внучка?

Женщина кивнула.

— Моя.

— И ты хочешь, чтобы её убили?

Она вновь кивнула.

— Предсказатель я. И вижу — ничего, кроме беды, она не принесёт.

Аля задумчиво рассматривала лицо собеседницы.

— Значит, ты хочешь, чтобы её убили за то, чего ещё не случилось?

— Но ведь случится.

— Даже самый лучший предсказатель знает, что у будущего много вариантов. Тот, что видишь ты, не может быть единственным.

— Он и не единственный. Но самый вероятный.

— Вероятность здесь неважна. Главное, что он не единственный. И убивать за то, что ещё не случилось, нечестно. — Аля встала с табуретки. — Спрашивать, как её звали, не буду, это не имеет значения теперь. Я заберу её. Не возражаешь?

Женщина покачала головой.

— Не возражаю. Зря ты это… Жалеть будешь. Она ведь и тебе…

— Не говори. Не надо. Никогда не рассказывай того, что видишь. Никому. И не считай свои видения абсолютной истиной.

Женщина не ответила.

Только когда дом вновь опустел, прорицательница ухмыльнулась и прошептала:

— Пожалеешь…

.

Я проснулась в холодном поту.

Опять… но на этот раз — продолжение того сна про Триш. Оно мне никогда не снилось, а тут вдруг… Наверное, так подействовало на меня «знакомство» с Алей, то есть с Эмирин.

Надо будет поискать что-нибудь про Триш Лаиру. Не могла она совсем не оставить следов.

После этого сна я долго ворочалась и не могла уснуть. Со мной такое постоянно случается после приступов «вещих» сновидений, поэтому я их и не люблю.

Обычно в это время на первом этаже играет музыка, слышится мужской и женский смех — смена в самом разгаре. Но сегодня в борделе была тишина — после празднования моего поступления все девочки завалились спать.

Я попала сюда десять лет назад. И мне самой тогда было десять. До той ночи я ни разу не видела матушку Розу, да и не слышала о ней. Я мирно спала, причём без всяких снов, когда вдруг услышала какой-то грохот, а потом меня буквально выдернуло из постели.

— Шани, малышка, проснись! — Горячий шёпот мамы раздался возле моего уха. — Проснись, детка.

Я никогда не видела маму в таком состоянии, как той ночью. Её каштановые волосы были взъерошены и напоминали разорённое птичье гнездо, в голубых глазах плескался страх. Она лихорадочно кусала губы и заламывала руки.

— Мам?..

— Тс-с-с… Шани, малышка, — мама обняла меня изо всех сил, сжала плечи, поцеловала в щёку. — Я люблю тебя. Что бы ни случилось в дальнейшем, помни об этом. Я очень люблю тебя, Шани, прошу, помни об этом всегда.

Я не понимала, почему она так говорит.

— А теперь слушай. Я дам тебе амулет — никогда не снимай его, милая. Никогда! Всегда носи с собой, на шее. Это важно, очень важно, Шани! Обещаешь?

— Обещаю. А…

— Тс-с-с… Девочка моя, сейчас я отправлю тебя к одной хорошей подруге, она позаботится о тебе. Слушайся её, ладно?

Я помню собственную растерянность в тот момент. Мама никогда не оставляла меня одну надолго…

— Мам… — начала шептать я, но она меня прервала:

— Всё-всё. Очень мало времени, детка, очень мало… Вот амулет, — мама достала из-под собственной ночной рубашки свой талисман, с которым раньше не расставалась, поразив меня этим до глубины души, и надела его мне на шею. — Не снимай, поняла? Что бы ни случилось. И помни, что я люблю тебя. Больше жизни люблю, Шани.

Мама в последний раз прижала меня к груди, поцеловала, заглянула в глаза — пронзительно-требовательно, словно старалась запомнить…

А потом послышался звон, и меня заволокло туманом. Мама исчезла, а я оказалась в борделе, прямо в комнате матушки Розы.

Ровно через неделю я узнала, что случилось тогда с мамой, — прочитала заметку в газете. Наш дом, в котором мы до этого жили два года, сгорел. Вместе с мамой.

Её звали Карой Джейл. А меня тогда называли малышкой Шани Джейл.

Теперь же я — ШайнаТарс. А кто убил маму, так и осталось неизвестным.

.

Месяц до начала учёбы пролетел быстро. Всё это время я самостоятельно занималась магией, стараясь подтянуть то, что необходимо было подтянуть, и заполнить пробелы. Мне хотелось быть лучшей.

Рональдин я в этот месяц не видела, впрочем, она предупреждала, что сразу после сдачи экзаменов вернётся в Арронтар, к родителям. Через две недели я получила от Дин письмо, к которому был приложен небольшой браслет, сплетённый из разноцветных нитей.

«Моё изобретение, — хвасталась она в письме, — амулет для спокойного сна. Ты вроде говорила, что плохо спишь? Тогда надевай на руку, должно помочь! Единственный его недостаток — менять надо каждые полгода. Но я надеюсь, что со временем придумаю что-нибудь более долговечное. Твоя Дин».

Меня поразил даже не сам факт присланного амулета, а вот эта подпись: «Твоя Дин». Мне было странно, но где-то в глубине сердца я радовалась, что она так написала.

За три дня до начала занятий пришло письмо от администрации ЛАМ, в котором указывалось, что через сутки все поступившие студенты должны с вещами прибыть в академию — для распределения мест в общежитии и получения комплекта учебников.

Для матушки Розы и девочек борделя этот день стал почти трагическим. Меня провожали так, будто я не учиться собиралась, а на войну. И отправлялась не в ЛАМ, находящуюся на другом конце города, а в суровые северные земли.

Впрочем, я понимала девочек. Мне самой было страшно и волнительно осознавать, что следующие пять лет жизни я проведу преимущественно в стенах академии, а не там, где жила последние годы. Наверное, это странно прозвучит, но я привыкла к борделю. Привыкла к матушке Розе с её вечными странностями, привыкла к девочкам с их пошловатым юмором, привыкла к разнообразным звукам, доносящимся со всех сторон по ночам. Привыкла к мужскому смеху, скрипу кроватей, обилию специальных костюмов, что постоянно попадались мне на глаза повсюду, к каждодневной стирке простыней.

Я всегда была здесь чужой, и я чувствовала это постоянно. Нет, ко мне хорошо относились и любили, просто я хотела от жизни иного.

— Ты у меня пирожок совсем из другого теста, — говорила, улыбаясь, матушка Роза. — Мы — сдобные булочки. Кто просто с сахаром, кто с ванилью, кто с вареньем. Ты же — хлеб с отрубями.

— Почему? — недоумевала я.

— Потому что булочки — вкусные, но бесполезные. А хлеб с отрубями, особенно если он тёплый, — и вкусный, и полезный.

Матушка Роза любила подобные сравнения. Я же всегда была более прямолинейной, поэтому просто говорила, что жизнь в борделе — не моя мечта.

Лекарское дело — вот что нравилось мне по-настоящему. До дрожи в коленях.

И мне было немного стыдно за то, что, в отличие от девочек и матушки Розы, я всё-таки больше радовалась, чем грустила о предстоящей разлуке. Конечно, мне было страшно, но и радостно тоже. Ведь я двигалась к своей мечте.

— Смотри не забывай нас, — тихо сказала матушка Роза, сажая меня в карету и подавая чемодан с вещами. — И навещай почаще. Договорились?

— Договорились, — кивнула я и чмокнула свою приёмную мать в щёку.

— Будь умницей, Шайна! — крикнула с крыльца Клоди.

— Учись хорошо! — вторила ей пышногрудая Лизетт.

— Лучше всех! — заключила рыжая Кэрри.

Я обещала.

.

Кареты в ЛАМ съезжались со всех концов Лианора. Самые обычные, как у меня, и парадные — у студентов побогаче. Останавливались, высаживали пассажиров возле ворот, где был организован пункт приёма багажа, и дальше все шли уже пешком и без чемоданов. Это напоминало ритуал — все студенты, и неважно, какого курса, шли в академию пешком. Сбивались в стайки, знакомились…

— Эй!

Я с удивлением осознала, что сердце от радости забилось сильнее.

— Привет, Шайна! — Дин налетела сзади — я даже не успела обернуться — и крепко сжала мою руку. — С возвращением в эти стены!

Она ничуть не изменилась за месяц — такая же толстая золотая коса, дружелюбные голубые глаза, большие улыбающиеся губы. Россыпь мелких веснушек на носу — словно капельки росы. И простое серо-коричневое платье с завязками под грудью.

— И тебя с возвращением, Дин.

Она принялась болтать о каких-то глупостях — о погоде и будущей учебе, о том, как она недавно покупала себе платья для того, чтобы ходить в них в академии, — а я просто шла рядом, слушала её голос — и мне было хорошо. Просто хорошо, без всякой причины.

На Дин оглядывались, пару раз я замечала заинтересованные взгляды парней, и я понимала их интерес — Рональдин была удивительно живой, настолько живой, словно она никогда не видела плохого и не знала о нём. Словно её сердце было свободно от боли… в отличие от моего.

В холле первого этажа академии, именно там, где мы стояли, ожидая начала экзамена, все толпились возле огромных чёрных досок со списками. Поначалу я не сообразила, что это такое, но потом, когда Дин, проталкиваясь сквозь толпу, подвела меня к одной, всё поняла.

— Вот, смотри! Первый курс. Мы, значит. Та-а-а-ак. Ага! Рональдин Арро, группа АР-1-1, комната 305.

— Что значит — АР?

— Артефактор. Давай, Шайна, ищи себя!

Я быстро проглядела список фамилий.

— ШайнаТарс, группа ЦЛ-1-2, комната 305.

Рональдин первая взвизгнула, сообразив раньше меня, что это значит.

— Комната 305! Ура! Мы будем жить вместе!

А я в тот момент окончательно уверилась в том, что академия действительно не совсем обычное здание. Она живая. Иначе почему нас с Дин поселили вместе?

В совпадения я никогда не верила.

.

Очереди в административно-хозяйственном отделе, где выдавали ключи от комнат, могли бы позавидовать все лучшие булочные Лианора. Правда, рассасывалась она быстро. Каждый студент получал не только ключ, но и бумажку с расписанием, а ещё небольшую книжулю — свод правил академии.

— Свод правил выносу с территории ЛАМ не подлежит, — напоследок объявил мне тот самый гном, что сидел у ворот в день сдачи экзамена. — Иди, деточка, обживайся. Следующий!

Стоявший следом за мной студент-старшекурсник немедленно заныл:

— Господин Круц, а нельзя ли договориться, чтобы меня всё-таки переселили? Ну не могу я жить с братьями Люмер, они хулиганы и по ночам не спят, а мне учиться надо…

— Я уже говорил тебе, Грегор, как в списках появилось — так и селитесь. Никаких изменений! Иди-иди, заселяйся. Следующий!

Дин рядом скептически хмыкнула, подхватив меня под локоть и уводя из АХО.

— Что значит — как в списках появилось? — спросила я у неё, почему-то пребывая в уверенности, что она знает ответ на этот вопрос.

— Потому что академия сама эти списки составляет. Замректора просто вешает пустые листочки на доску, а к утру на них появляются списки. У академии какие-то свои критерии расселения студентов. Нам с тобой, видишь, повезло, а вот этому Грегору, видимо, не очень.

— С другой стороны, может, он этих братьев Люмер перевоспитает постепенно, — пожала плечами я. — А если к ним кого другого подселить, с похожим характером, они вообще учиться не будут. А так, наверное, хоть что-то делают.