На краю пропасти

Игорь медленно приблизился к девушке, которая сразу же напряглась, выставив вперёд нож. Короткий клинок, сверкнувший в слабом свете, в руках безумца мог стать опасным оружием. А с той психологической травмой, которой наградил девушку отец, она была подобна зверям, бродящим сейчас за воротами.

— Не подходи ко мне! — снова начала она.

— Эй, тихо, спокойно… Не поранься!

— НЕ-ПО-ДХО-ДИ-КО-МНЕ!

— Слушай, Оль, я тебе не враг, но могу и руку сломать для профилактики… — сказал Потёмкин негромко, ласково, очень нежно.

Эти слова странным образом подействовали на девушку. На что, собственно, и рассчитывал Игорь. В испуганных глазах сначала отпечаталось удивление: откуда этот странный мужчина, которого она видела первый раз в своей жизни, знает, как её зовут? Угадал? Потом удивление сменилось недоверием и яростью. Девушка вскочила, словно пружина, метнула руку с ножом, стараясь попасть мужчине в горло, но лекаря уже на месте не было. Лишь большая, грубая ладонь перехватила и сжала запястье, отчего нож выскользнул, а затем завела предплечье назад. Ольга сама не поняла, как оказалась на матраце лицом вниз с заломленной вспять и ноющей от боли рукой. Потёмкин навалился всем телом на девушку и прямо ей в ухо, пока не прошёл шок, начал медленно выговаривать слова:

— Я спас тебя. Я забрал тебя у отца. Ещё немного, и ты умерла бы, если бы, опять же, не я. Кто угодно в этом мире враг, но не я…

— А кто ты? — прошептала с ненавистью девушка, силясь выдавить воздух из сжатой грудной клетки.

— Я лекарь и помогу тебе. Но если ты этого не хочешь, то можешь лечиться сама. А я просто понаблюдаю, как ты медленно зачахнешь, выплёвывая кровь из своих больных лёгких. Нам, врачам, видишь ли, иногда очень интересно наблюдать за ходом болезни, чтобы своевременно понять и разбить болезнь на стадии, чтобы у других это вылечить до фазы «труп». Что ж, можешь сдохнуть, если тебе того хочется… — он отпустил Ольгу, забрав и спрятав нож. Отошёл к койке и с невозмутимым видом принялся копаться в рюкзаке.

Девушка некоторое время лежала, не шевелясь, переваривая услышанное. Кажется, слова мужчины проникли в её сознание, что-то изменив. Потом Ольга перевернулась на спину и, глядя на тусклую лампу, заговорила голосом, полным отвращения и боли, словами, неожиданно красивыми для девушки, извлечённой на свет из какой-то тёмной грязной избы в диком захолустье:

— Нет в этом мире никого, кому бы я доверяла. Небеса отвернулись, Ад забыл давно обо мне. Тела матери и братьев съели червяки, а сына, что породил ОН, — пиявки в колодце, а я моего мальчика даже подержать не успела, глянуть в маленькое личико. Ещё ОН не дал мне умереть, когда я захотела уйти вслед за сыном, бросил в сырой и холодный подвал, и… и… Разве есть Бог? Или дьявол? А справедливость существует? — она надолго замолчала, вспоминая страшные картины прошлого.

Игорь не отвлекал, смешивая травы, которые надо было дать девушке. Ей же просто необходимо высказаться и понять, что всё не может оставаться по-прежнему. Если мир перевернулся, то его надо возвращать обратно, и никто, кроме неё, не способен в этом разобраться. Когда могильный холод в голосе, наконец, сменится человеческим теплом, трудно было сказать. Скорее всего, этого уже не случится, но попытаться стоило. Каждый человек на счету в этом мире, и если отворачиваться от одного, то можно в итоге отказаться и от мироздания. Чем-то эта трагедия задела Игоря. Наверное, жестокостью и зверством существа, которое теперь трудно было назвать человеком — не то, что отцом. Оно оставило глубокий отпечаток в памяти, в душе́ доверчивой девушки. Потёмкин сжал мешочек с травами так сильно, что на материи проступила влага. Жалко, что не задушил эту нелюдь собственными руками. Ой, как жаль. Девушка меж тем продолжала:

— Где свет, где тьма? Люди или нелюди? Всё одно… Всё только хуже и хуже, и нет ничего, что заставляло бы остаться в этом мире… Знаешь, мама… — глаза девушки увлажнились. Это было заметно даже при тусклом свете лампочки, очевидно, воспоминания о лучших годах всё ещё жили в голове Ольги, — немало читала мне когда-то, много рассказывала, как устроен этот мир, обучала… красивым фразам по старым книгам, что у нас стояли в стенке. Страсть сколько их было, интере-е-есные-е… А ОН… ОН их просто сжёг! А потом убил всех… за их разумность. А меня оставил лишь для того… — девушка надолго замолчала. Видимо, знания, полученные из книг и вбитые в голову матерью-преподавателем, прекрасные слова и интересные сказки, безжалостно сожжённые, но не выжженные из памяти, помогли ей не сойти с ума в том подвале и в тех условиях, какие предоставил ей отец. — Что светлого ещё осталось в этом мире?

— Есть друг, который хочет помочь, — тихо заметил Игорь, не отрываясь от своего занятия.

— А ещё чего он жаждет? — с сарказмом выдавила она, повернув голову в сторону Потёмкина. — Любви, тела?

— Нет, только помочь. И, возможно, мир вокруг обретёт новый смысл, который ты так хочешь увидеть и отыскать. Ты не против попробовать?

— Чего?

— Узнать иную жизнь, остальных людей…

— А как мне забыть старую?

— Я помогу, — пожал плечами Игорь, — я же лекарь, много чего знаю, главное, ты сама должна этого захотеть.

— И что мне делать?

— Перво-наперво съесть это. Не бойся, смесь трав от твоего кашля поможет, — Игорь протянул ей щепотку травяной мешанины. — Но будет немного противно.

— Противней случившегося со мной? Вряд ли, — Ольга взяла из рук эскулапа предложенное лекарство и принялась жевать, даже не поморщившись. Это был хороший знак. Девушка подчинилась воле Игоря. Теперь надо провести ко́мплексное лечение, но к гипнозу прибегать пока рано. Она сама должна решить, хочет или нет уничтожить те воспоминания.

— Ещё надо будет поесть. Скоро принесут…

И она ела! Самостоятельно, маленькую порцию, которую отмерил Игорь. Иначе истощённый организм просто вывернуло бы. И это был хороший знак. Апатия исчезла, сменившись другими эмоциями. Да, именно злость, ненависть и отвращение — самые что ни есть нормальные чувства, пусть и отрицательные, но требовалось время, чтобы в этой израненной душе смогли зародиться и положительные эмоции. И времени надо много.

Ещё одной ниточкой к выходу из западни стала, как ни странно, повариха Лидия, принёсшая им завтрак. Дородная, розовощёкая женщина лет тридцати пяти, которая с ходу набросилась на Джорджика, являющего по сравнению с ней жалкое зрелище: худющий, с большой лысеющей головой, покрасневшими глазами и впалыми щеками. От Потёмкина не ускользнуло, каким похотливым взглядом он смотрел на пышные формы женщины, так и распирающие старенький бушлат изнутри. А когда она гаркнула: «Ну, что еле шевелишься, убогий?» — с такой скоростью кинулся открывать замок решётки, какой Игорь от него не ожидал. Вот ещё один кирпичик в фундаменте их освобождения, но надо правильно рассчитать время, иначе идея так и умрёт идеей и, вероятнее всего, обернётся для всех катастрофой.

Остался незакрытым лишь вопрос блуждающего где-то по вине учёных вируса, превращающего людей в монстров, но с этим удастся разобраться, лишь когда сложится остальная мозаика. Что ни говори, но спасение девушки и последующий поход в этот город оказались не самыми лучшими затеями. Он не продвинулся к Москве ни на шаг, только задержался. Но как бы там ни было, Игорь узнал о вирусе, и ради таких вот наивных, но чистых существ, как Ольга, тихо сидящая в углу камеры и предоставленная своим страшным мыслям, стоило данный вирус уничтожить…

***

— Что с ним? Как с этим выродком Ярославом подрались вчера, так сам не свой, а за ночь только хуже стало, лихорадка какая-то странная. Мощная и быстрая. Я боюсь, доктор. Скажите хоть что-нибудь, — промолвил Воевода. Лицо мужчины вспотело от волнения за сына. Он стоял и нервно переминался с ноги на ногу, пока Разин склонялся над лихорадящим Митяем, укрытым кучей одеял. Закончив обследование, Вениамин Игоревич поднялся и взглянул на главу города. Чуть помолчал, не решаясь открыть рот, но всё же выдавил:

— Скорее всего, вирусная инфекция. Жар, озноб, обильное потоотделение…

— Скорее всего? — Воевода побагровел. Он очень не любил, когда ходили вокруг да около. — А точнее можно?

— Вот, антибиотики, Юрий Сергеевич, — Разин протянул упаковку таблеток, вновь уходя от ответа. — Очень сильные. Достать практически невозможно, я, так сказать, хранил на крайний случай. И он, мне кажется, настал…

— Что с ним? — повторил Воевода с нажимом.

— Грипп, — соврал Разин. Он боялся признаться в том, что не способен точно диагностировать болезнь. Воевода очень остро реагировал на всё, что происходило с сыном, и признаться в своей некомпетентности означало: обречь себя на смерть в лучшем случае. В худшем — на прозябание в катакомбах вместе с остальными. — Эти антибиотики помогут непременно. Но советую не подходить к больному. — О том, что лекарство может не оказать нужного действия, Разин старался не думать. Смерть сына главы в любом случае скажется на докторе, и далеко не лучшим образом.

— Хорошо, — согласился Воевода, но тут же вновь встрепенулся. — Я знаю, из-за кого это! По стенке этого чёрта размажу! — Глава посмотрел недобрым взглядом на доктора. Тот уже понял, о ком идёт речь, но возражать побоялся. — Крикни мне Грома, Разин.

***

Вонь застилала всё вокруг. Забивалась в рот, нос, душила, терзала, заставляла кашлять. Хотелось умереть, но уж точно больше не чувствовать её. Смердящую людскую вонь — за семнадцать лет жизни Яра настолько сильно въевшуюся в душу, что невозможно просто избавиться от неё или отгородиться. Она внутри, так глубоко, что точит юношу, перемалывает, перекраивает, делает похожим на остальных.

На тех, кто копошится за свободными грязно-брезентовыми занавесками, живущими собственной жизнью. Кто-то прошёл — они колышутся, кто-то ткнул локтем — бугрятся, а дети вообще любят их, постоянно теребят, заворачиваются… Словно не противно дотрагиваться до этой бесконечно-заскорузлой, просаленной тысячами рук ткани.

Гулкий звук чьего-то голоса. Он буравит, он с треском расползается в черепной коробке, щелчками. Словно это и не человек говорит, а насекомое стрекочет глубоко в банке под глухой пластиковой крышкой. Как и все остальные в этом сраном и никчёмном мире, ополчились, обвились, нависли со своей раздувшейся моралью, которая после двадцати лет безумств, жестокости и травли не стоит и ломаного гроша. Бесконечно далёкая, нереально изогнутая, скрученная, завязанная в тугой узел жалкого прозябания — мораль просто исчезла, поизносилась, и теперь вместо лика Святой Матери на этом изодранном лоскутке людской мысли проступило лицо само́й смерти. Её печать была на всём вокруг. От облезлых, больных, но озлобленных серых падальщиков, до ребёнка, который, лёжа в колыбельке, уже махал третьей рукой или неестественно вывернутой ладонью, напоминающей морскую звезду…

Всё вокруг пульсировало, сжимаясь и набухая, и Ярос не понимал, что происходит. Пот крупными каплями стекал по телу, разъедал кожу и солоноватыми струйками скатывался вниз, на мокрую простыню. Одеяло тоже увлажнилось, и сколько юноша ни старался укутаться потеплее, у него не получалось. Отсыревшая грубая ткань, наоборот, помогала болезни запускать холодные руки озноба глубоко внутрь человека. Губы высохли, а жажда с каждым вздохом лишь усиливалась, словно некто бросил внутри ветошь, впитывающую в себя всё, что было в человеке…

Лихорадка взяла верх к утру, дав возможность измученному человеческому телу и душе немного отдохнуть. Теперь же Яр будто шёл по раскалённой пустыне, ноги увязали, песок терзал плоть, а тело налилось болью, и внутри поселилось нечто огромное и мучило теперь человека, разрывая на части…

Он этого не знал, но вирус активизировался, и, как следствие, медленно, клетку за клеткой, начал изменять человека…

Утром стоны привлекли внимание соседа, шестидесятилетнего дедка Антипа. Но, как только тот увидел молодого человека, покрытого потом, с пепельно-серой кожей, со стенаниями метавшегося по койке, тут же исчез за занавеской. Даже воды не принёс!

К девяти утра, когда колокола часовни дали сигнал всему трудоспособному населению к работе, у Яроса свело конечности. Он скорчился и застонал от боли, не мог разогнуться, чтобы встать и набрать воды. Через полчаса, когда мышцы расслабились, в комнату влетел Гром в сопровождении двух бойцов. Приказал одеть юношу, так как тот не стоял на ногах. Ярослав так и висел, словно грузный мешок, на руках мучителей, пока они тащили его до полигона — места для тренировки молодых стрельцов. Народ выходи́л из своих закутков, но сказать хоть слово против либо никто не решался, либо просто не хотел. Яр кожей чувствовал усиливающуюся ненависть к себе, точно взгляд мог эту ненависть передать на расстоянии.

Перед глазами всё расплывалось, ноги безотчётно следовали за бойцами, но чаще просто волочились по земле. Холодный воздух поздней осени, когда первый снег пытается накрыть землю, но силой своей ещё не может соперничать с температурой поверхности, окутал Яроса, оказал живительное воздействие на человека, но лишь на мгновение. Через секунду жар ударил в голову, и картинка внутреннего двора расплылась перед глазами, превратилась в нечто серое. Наверху, снизу, вокруг. Просто размазанное пятно, в котором очень трудно было угадать что-то или кого-то.

Через некоторое время его швырнули на студёную грязную землю. Яр не успел выставить ладони, как погрузился лицом в вонючую жижу. Холодно, противно, липко. Трясущимися руками он оттолкнулся от земли, попытался поднять тело, налившееся тяжестью, но они заскользили, и юноша вновь рухнул лицом в грязь. Ярос с силой выдыхал воздух, чтобы земля не попала в нос, так как во рту её было уже полно́. Не было ни омерзения, ни гнева, ни страха… ничего, лишь желание поддаться этой темноте, в которую пыталась превратиться серая действительность.

— Вставай! — его кто-то схватил за шкирку, встряхивая.

Яр уже не понимал, кто и зачем, он повис на человеке, пытавшемся его поднять. Но и тому не удавалось удержать Яроса. Они вместе скользили, словно на коньках, кружились в странном, убогом танце и, наконец, упали…

— Вставай, сучоныш! — холод немного привёл юношу в чувство. Он понял, что гул, раздававшийся круго́м, — это не колокольный звон, а голос Грома. — Мы с тобой ещё не закончили! Слышишь, сукин сын? Вставай, говорю!

Несколько ударов в бок ботинком. Яр расплылся в улыбке — в жуткой, но честной: то ли тычки были слабыми, то ли это так казалось.

— Вставай, урод!

И он поднялся. Медленно, шатаясь, из последних сил посмотрел на Грома, яростное лицо которого закрыло полнеба. Ненавистная морда.

— Ещё раз хоть что-то вякнешь Митяю, я тебя лично покромсаю и скину в Колокшу вслед детишкам-уродцам. Ясно?

Какие странные, длинные слова. Даже удивительно, насколько время может их растягивать… И главное, что всё понятно. «Еещеераазз ууу теебеяя…» Ярос почему-то оскалился — всё это было так чудно́ и смешно одновременно, что юноша не смог подавить ухмылку, за что и получил в солнечное сплетение от Громова, рухнул на землю, не в силах больше подняться, а начальник охраны ещё долго лупил безвольное тело ногами.

— Если ещё раз… — орал тот во всю силу своих связок. — С Митяем что… Да я… Вот этими руками… Ты понял?!

— Тащите его обратно! — это было последнее, что Ярос услышал, прежде чем погрузился в спасительную тьму.

Глава 6. Испытание

Что за странная штука — жизнь? Когда всё идёт хорошо, ни о чём не задумываешься, ни о чём не мечтаешь, просто берёшь от жизни всё… И вот тут она бьёт. Удар в любом случае будет страшным: погибли близкие, предали друзья или равнодушно бросили люди, когда ты в них сильно нуждался. Теперь рядом с тобой только Бог, и неважно, в каком он виде. Это может быть некий символ там, наверху, созданный воображением людей и навязанный тебе их змеиными устами. Или же неизвестный и невидимый собеседник — ты сам, кто правильно и хорошо разговаривает, кто всегда будет с тобой, никогда не бросит и всяко поддержит, хоть и шуткой с долей сарказма, ибо больше помочь ему нечем. И ты уже совершенно другой человек, не верящий никому, только Богу — созданному самим или людьми, которые тебя неоднократно обманывали… Но знаете что? Иногда в таком состоянии встречаешь на своём пути и более наивных людей, которые ещё не потеряли той веры, что у тебя давно исчезла. Они не видят подлости других и не могут осознать их испорченности. Только тогда тот Бог, которого ты нашёл в одиночестве, исчезает, сменяясь этим светлым человеком и его наивной верой в людей. Вот тогда и исцеляешься. Правильного встретил человека, правильной доро́гой пошёл. Вот, оказывается, где Бог существует…

И этот самый Бог готовил Яру встречу с такими людьми.

Бойцы Грома отнесли его — больного, грязного и избитого — прямиком в камеру лекаря. Под удивлёнными взглядами Игоря и Ольги бросили ватное тело на кирпичную крошку грязного пола, потом притащили из жилища парня койку и поставили рядом.

— До востребования, — пробурчал Гром в ответ на вопросительный взгляд лекаря, и охранники Воеводы быстренько смылись из подземелья.

Игорь сплюнул на пол, выражая отношение к происходящему. За время далёкого путешествия ему с семьёй приходилось бывать в нескольких выживших или, по крайней мере, пытающихся это делать общинах. И в любой из них находились изгои — люди, с которыми обращались, как с тварями, а то и хуже. Лекарь не ведал всей доподлинной истории этого противостояния, но был уверен, у медали имелась и другая сторона. Зная Грома и кому он предан, вспоминая недавнюю драку двух юнцов в коридоре, нетрудно догадаться об истинных причинах происходящего. И решить, кто тут волк, а кто — добыча, было не сложнее, чем пример из детского учебника математики. В любом мире, даже в старом — до Великого Трындеца, люди, облечённые властью, не могли сдержать своё упоение силой и безнаказанностью, отчего находили изгоев, а окружающее население закрывало глаза на произвол. Всегда.

— Оль, — обратился он к девушке, та вздрогнула, но всё же повернулась в сторону лекаря, — поможешь мне? Надо парню пособить.

Девушка кивнула. Хоть слабость ещё держалась в теле и не отпускала, Ольга была готова помочь, так как ничто человеческое ей было не чуждо. Порой человек, побывавший в грязи, больше и лучше понимает страдания других. Бледная кожа, слегка подкрашенная румянцем выздоровления, впалые щёки и глаза, мешки под ними, растрёпанные русые волосы, печальный, а иногда — пустой взгляд. Вроде заморыш, но такая красивая… Чувствовалось, что при должном уходе она расцветёт и покажет мёртвому миру, что невозможно уничтожить цветок. Он всё равно расправит лепестки и будет стремиться к солнцу, к жизни.

Они вместе кое-как перетащили бессознательного юношу на койку. Оля осталась рядом, рассматривая Яра, а Игорь отошёл к решётке. Девушка в какой-то момент поняла, что знает уже эти черты. Худое лицо, высокие скулы и узкие, полуоткрытые губы. И чёрную вязаную шапочку, укрывающую голову. Этого человека она увидела первым, когда пришла в себя. И он дрался с другим… Только сейчас лицо юноши было будто неживым, бледность сливалась цветом с серой грязью, растёкшейся по лицу. Это вызывало брезгливость и отвращение, но подёргивающиеся сухие и потрескавшиеся губы заставляли девушку чувствовать ещё и жалость.