Бастарды Сибирской Империи

Наверное, будь счет только до десяти и повторись он несколько раз, им было бы проще. Но увы, как оказалось, тут было принято хором считать до ста. А так как происходило это медленно и потому долго, то повторять процедуру не было желания ни у учеников, ни у учителей: обязательное задание сделали, и ладно.

– Теперь сложение, – все так же степенно велела Феофания, когда мы досчитали. – Один плюс один?

– Два! – дружным хором ответил “класс”.

– Один плюс два?

– Три!

– Один плюс три?

– Четыре!...

И вновь все пошло по тому же принципу. Феофания по порядку называла простые примеры, а дети говорили ответы. Возможно, старшие и делали это осознанно, а вот младшие просто бездумно повторяли. Впрочем, и на лицах старших тоже особой осмысленности не наблюдалось.

Затем настал через таблицы умножения. И опять хоровые ответы. Видимо, вся система обучения здесь строилась на заучивании. Я уже начала задремывать от такой скуки, как монашка сказала:

– Вычитание и деление будем повторять завтра. Теперь же приступим к повторению азбуки.

– Вы б хоть пару примеров им задали, что ли, – не сдержавшись, буркнула я. – Кто ж так учит?

– Что-что, Лизонька? – тут же спросила меня монахиня, и весь класс повернулся в мою сторону, отчего мне стало не по себе, но деваться было уже некуда.

– Я говорю, на повторении далеко не уедешь, – пояснила я чуть громче. – Нужны задачи, на которых можно счет потренировать. От зубрежки считать не научишься.

– Вот как? – удивилась монахиня. – Ну, раз ты так хочешь… Скажи-ка мне, Лиза, сколько будет дважды шесть да отнять четыре?

– Восемь, – немного подумав, ответила я.

Монахиня удивилась: она явно не ожидала, что я решу пример, в котором надо в уме совершить АЖ ДВЕ ОПЕРАЦИИ.

– А два раза по три и прибавить семь?

– Тринадцать, – вновь почти сразу ответила я.

– Верно, – монахиня удивилась и задумалась. – Неожиданно. Мы тебя такому не учили.

– Сама научилась, – соврала я, хотя смутно вспомнила, что когда-то не раз и не двадцать раз писала разнообразные примеры в тетрадке в клеточку. И были там не только сложение с умножением, но также производные, интегралы и матрицы с тремя неизвестными.

– Да? И как же ты научилась? – поинтересовалась монашка. – Другие не умеют.

– Просто, – я пожала плечами и повернулась к наглому пацану. – Трофим, реши-ка задачку.

– Какую? – насупился он.

– У меня, тебя и Кира было в каждой руке по ломтю хлеба, – начала я. – А потом пришел соседский пацан, побил нас и все забрал. Сколько у этого гада получилось ломтей?

Трофим слегка “подвис”, возмущенный самой идеей, что у него кто-то будет забирать хлеб. Но затем поднял руки и принялся загибать пальцы. Все вокруг тоже принялись считать. Спустя несколько секунд он сказал:

– Шесть ломтей!

– Ага, – кивнула я. – Значит, если троих людей помножить на два ломтя – это шесть ломтей. Усек?

– Усек, – кивнул он.

– А вот теперь представь, Трофим, – продолжила я. – Мы побили гада и забрали хлеб обратно. Но оказалось, что гад нес хлеб своей больной матери. Мне стало жалко женщину, и я решила свои два ломтя поделить на троих. Как это сделать?

Тут Трофим подвис еще серьезнее. У него на лбу даже появились морщины. Сначала он пытался считать на пальцах – не вышло. Потом начал водить пальцем по столу, рисуя ломти. Не справился и так.

– Давай подскажу, – сжалилась я. – Не дели сразу оба ломтя. Подели сначала один на троих.

– Ну, с одним все просто, – пожал плечами Трофим. – На три части порезать – и готово.

– То есть, каждому по трети, так? – уточнила я.

Трофим кивнул.

– То есть, если один ломоть поделить, каждому по одной трети достанется. А если еще раз так сделать, по сколько третей достанется?

– По две… – неуверенно сказал Трофим, но затем выпрямился и повторил уже громче: – По две трети каждому!

– То есть, два ломтя разделить на троих людей – выйдет по две трети каждому, – подвела итог я. – И кто тут самый умный?

Я укоризненно глянула на Трофима, напоминая об эпизоде у умывальника.

– Лизка самая умная, – со вздохом признал он.

– Вот видите, – я обернулась к Феофании. – На примерах всегда проще. А если тупо повторять за учителем, долго еще ничему не научишься.

– Ну, что ж, – пожала плечами Феофания. – Тогда сегодня ты учитель. Давай, научи младших братьев и сестер.

Я замерла, раскрыв рот, а в глазах монашки сверкнул ехидный огонек. Ей не понравилась критика в ее адрес, и она меня уела! Старым-добрым правилом “Инициатива наказуема”. Вот блин…

– Давай-давай, Лиза, – пихнул меня в бок и Кирилл. – Дерзай.

– И ты, Брут, – вздохнула я, но делать было нечего – пришлось учить.

Глава 14

Следующий час мы с ребятней считали все подряд: колоды на кухне, ложки, котелки и даже мух. Мы вычитали из всех сирот то девочек, то мальчиков. Умножали выбитые зубы на количество хулиганов. А особенно весело оказалось считать количество полупопий, прижатых к лавкам, исходя из количества сидящих детей.

В общем, я разошлась, а способностью держать дисциплину, как это умела Феофания, не обладала, так что ребятня в итоге здорово расшалилась, и в кухне поднялся гвалт.

– Ну все, хватит! – не выдержала в конце концов старшая монахиня. – Молодцы вы сегодня, только шумные очень. Сядьте все на места, настало время письма и чтения.

Дети с неохотой расселись по своим местам и замолчали.

– Лиза, – снова обратилась ко мне сестра Феофания.

– Да? – обернулась я, уже не особо опасаясь строгой монахини.

– Вам с Кириллом уже давно исполнилось по восемнадцать лет, – сказала Феофания. – Пора в мир выходить. Конечно, вряд ли без серьезного образования вы найдете работу, где доведется что-нибудь писать. Но хотя бы подпись уметь поставить красивую – это важно.

Я хмыкнула, но ничего не ответила. Действительно, зачем учиться грамоте, если в такой местности придется, скорее всего, всю жизнь коров доить? Подпись под трудовым договором поставил – и свободен.

– Держите, – сказала монахиня, пододвигая мне и Кириллу по листу бумаги и перу. – Буквы вы все выучили, по складами читать я вас тоже учила. Теперь попробуйте поставить красивую подпись. А ребята посмотрят.

Подпись так подпись. Я взяла перо. Надо же – и правда просто перышко со срезанным по косой кончиком. На пробу я макнула его в чернила. На кончике пера почти сразу скопилась капля.

“Будет клякса”, – поняла я.

Нет, у меня не всплыло воспоминание о том, как правильно писать гусиными перьями. Я просто сделала этот вывод логически, поэтому лишнее сняла о край чернильницы. Попробовала расписаться… А ничего, это не так уж страшно. Правда, под конец чернила закончились, но уже на вылете подписи.

– Это что? – странным тоном спросила меня монахиня.

Все подались в мою сторону и вылупились, стараясь разглядеть. Я же, наоборот, отодвинулась, оценивая результат.

На листе красовалась какая-то непонятная закорючка, которую я поставила как будто на автомате, не думая. В ней явно угадывался намек на буквы и в целом подпись, но куда больше она напоминала просто зигзагообразную линию с завитушками.

– Это? Моя подпись, – неловко улыбнувшись, сказала я.

Сама не поняла, честно говоря, что написала. Но вышло это почему-то привычно: я явно эту закорючку ставила не раз и не два, и ее образ мне был знаком до мелочей, несмотря на то что рука была непривычна к письму.

– Лизонька, ну что за шутки? – возмутилась Феофания. – Бумага денег стоит. Не порть лист почем зря, тренируйся имя свое писать и фамилию.

– Фамилию? – не поняла я. – Какую?

Имя-то я уже выяснила, а вот фамилию мне никто не говорил.

– Ну… – монашка вдруг замялась. – Отца твоего мы не знаем, конечно – наличие спящего дара в тебе определил артефакт. Так что пиши “Митрофанова”. Святой Митрофан уж точно не обидится, коли дочкой его назовешься.

Я пожала плечами и старательно вывела: “Елизавета Митрофанова”. Это оказалось труднее, чем поставить предыдущую подпись – чернила все время либо заканчивались на половине слова, либо так и норовили капнуть на него кляксой.

– Ну, вот так-то лучше, – удовлетворенно сказала монашка. – Изящности только не хватает – ты ж все-таки потомок знатного рода, хоть и непризнанный, так что старайся больше. Ну, у тебя хоть буквы ровные. А то вон Кирюшка вечно…

Она повернулась к моему товарищу и вдруг замолкла на полуслове. На втором листе потрясающим каллиграфическим почерком уже красовалось “Кирилл Митрофанов”. Еще и вензеля-завитушки всякие присутствовали.

– Ого!

– Как красиво! – полетело со всех сторон, и ребятня сгрудилась вокруг его листа.

– Кирилл, а меня научишь?

– Ну ты прям реально как благородный пишешь! Или как церковный летописец.

– Кир, признавайся, кто научил? Я тож так хочу!

Но мой товарищ лишь молчал и загадочно улыбался. Я же по его взгляду поняла: он и сам не помнит, где так научился.

На этом монашкам пришлось от нас отстать. Стало ясно, что мы и считаем хорошо, и письму обучены уже на уровне, так что нас обоих отпустили. А подпись Кирилла так и вовсе на стеночку пристроили – чтоб ребята видели, как надо.

.

Мы вышли во двор, вдохнули свежий деревенский воздух. К нам тут же подбежал Форрест, ткнулся мне носом в ладонь, приветствуя, и сел рядом, тоже принявшись смотреть на природу.

Подумав немного, я спросила Кирилла:

– Тебе тоже кажется, что мы умеем больше, чем полагается приютским детям?

– Нет, не кажется, – ответил он. – Я это точно знаю. Мы с тобой не те, кем нас считают.

Подумав, я признала его правоту. Действительно, с тех пор, как я очнулась на той заброшке, мне с каждым часом все больше казалось, что все вокруг чужое. Причем если мир в целом выглядел более или менее привычным, то вот приют и те, кого я должна считать родными – нет.

– И что будем делать? – спросила я.

– А у нас есть выбор? Ждать, пока память восстановится, разумеется, – пожал плечами Кирилл. – Крыша над головой у нас есть, и даже кормят худо-бедно. Поживем пока тут. А потом, может, все вспомним и вернемся… туда, откуда пришли. Если, конечно, мы оттуда не сбежали специально.

– Неудобно как-то, – подумав, сказала я. – Мы как будто всех обманываем. Пользуемся их доверием и любовью.

– А что такого? – не понял Кирилл. – Какая разница монашкам, какого подкидыша любить? Это приют, мы тут все непонятно откуда.

– Хм. Ну, с этой точки зрения я не смотрела, – пришлось признать мне. – Наверное, ты прав. Но все равно немного неудобно. Они и так бедные, а мы их объедаем.

– Мы всегда можем отплатить за доброту, – сказал Кирилл. – Молодые и здоровые люди же, в чем проблема? Можем хоть прямо сейчас пойти в город и поискать работу. Хотя бы ту, до которой я вчера не дошел. Мне кажется, Глафира будет только рада.

– А это мысль, – кивнула я. – Давай так и сделаем. И с картошкой им еще поможем. Ну, и вообще с бытом – надо поставить приют на ноги. А то беднота такая, что смотреть страшно. Как они тут выживают?

– И не говори, – покачал головой Кирилл, оглядывая нищенское подворье. – Выглядит так, будто все хорошие вещи отсюда проданы за долги. А ведь само здание, судя по виду, когда-то было добротным. Вон, глянь, даже украшения местами имеются.

– Да, я тоже заметила, – кивнула я, глянув на красивую резьбу под козырьком крыльца. – Давай поставим это место на ноги. Три монашки с приютом явно не справляются.

– Хых. Бастарды Митрофановы желают основать свой род? – весело глянул на меня Кирилл.

– Бастарды Митрофановы желают вкусно кушать и спать не на трухлявой соломе, – чуть более серьезно поправила его я. – Но в целом согласна. Погнали, братан, покажем, как деньги надо зарабатывать.

– Ой, сеструха нашлась! – фыркнул Кирилл, но подал руку, и мы пошли к Глафире – узнавать, что там за купец хотел нанять байстрюка на работу.

.

Глафира оказалась не против. Более того, она очень удивилась и даже как будто обрадовалась. Видно, решила, что вчера мы принципиально бойкотировали идею устройства на работу и собирались делать это и дальше.

Она так воодушевилась, что даже выдала нам свежую одежду – такую же старую и застиранную, но хотя бы с зашитыми дырами и чистую.

– Только арголиты под одежду убирайте, сколько раз говорить, – проворчала она, увидев, что Кирилл опять вытащил свой кулон наружу. – Во-первых, они к телу должны приникать. А во-вторых, сопрут еще, а нам с сестрами имперская комиссия потом по шапке настучит. Все-таки казенный инвентарь.

Кирилл вздернул брови, подумал немного, но все-таки запрятал кулон под одежду. Хотя я поняла по взгляду: вытащит, как только мы достаточно удалимся от приюта.

.

Стоило нам выйти из дому и начать спускаться с холма, как рядом нарисовались толстячок Трофим, Аленка и молчаливый Егор. Все трое что-то жевали, и у меня при виде этого заурчало в животе. А еще за ними, почти невидимый в траве, бежал на некотором отдалении Форрест.

– Вы-то куда? – спросил Кирилл ребятню. – Я за вас в городе отвечать не собираюсь.

– Пфф! – прыснул парень. – За себя ответь хоть раз. Спорим, тебя сегодня снова отмудохают?

– А пыли дорожной вкусить не хочешь? – пригрозил Кирилл, продемонстрировав кулак.

Трофим не хотел, поэтому слегка отошел, но не отстал. Не отставали и остальные – то ли гулять пошли, то ли нас до города провожать.

– Ребят, а вы чего жуете такое вкусное? – спросила я, чувствуя, как рот наполняется слюной. Я не знала, почему, но с тех пор, как очнулась, постоянно чувствовала себя голодной.

– Пучки, – сказал Трофим. – И лопухи.

– Лопухи? – не поняла я. – А их что, едят?

Ребятня переглянулась. Похоже, я сморозила что-то странное.

– Вам что, правда память отшибло? – с жалостью в голосе спросила Алена. – Вы же сами нас учили когда-то, что можно есть, а что нельзя.

– Да? – я смущенно почесала в затылке. – Ну, видимо, теперь ваша очередь нас учить.

И ребятня научила – хоть и не без язвительных подколок Трофима.

.

Оказалось, что вокруг было просто дофига разнообразной еды! Дети рвали стволы некрупных лопухов, очищали их от жестких внешних волокон и угощали нас мягкой сердцевиной. То же самое делали и с другим растением, которое они назвали “пучкой”, и сочная сладковатая трубочка понравилась мне даже больше.

Пока мы шли вдоль чужих наделов – почему-то неестественно зеленых и свежих, несмотря на осень – то по краю вспаханной зоны находили щавель. Еще я узнала, что оказывается, головки клевера ну почти вкусные. А вот одуванчик – не очень. Дикие яблоки, кстати, тоже. Впрочем, с голодухи все отлично кушается.

– Велик и богат Урал, – вещал Трофим учительским тоном, явно копируя интонации Феофании. – И ежели ты тут родился, то знай о своем крае все. И тогда он тебя прокормит, даст кров над головой и… и вот эту траву, забыл, как называется, тоже можно есть. Но от нее потом горло саднит.

Трофим оказался хорошим учителем и весьма внимательным ребенком. Он даже нашел целую россыпь грибов на упавшей березе и долго и тщательно объяснял мне, чем ложные опята отличаются от съедобных.

Я, честно говоря, не особенно уловила разницу, но грибов мы набрали много, и Алена, чуть не приплясывая на месте, сказала, что вечером Агафья сварит “губницу”. Я спросила, что это такое, мне ответили, что суп из грибов. Вот только, почему он называется “губница”, не пояснили.

Но больше всего мне почему-то понравилась осока. Эта трава росла вдоль берега реки, и рвать ее было неудобно, а съедобной оказалась только нежная нижняя часть. Но я так увлеклась, что наелась от пуза и с каждой минутой чувствовала себя все лучше и лучше. Как будто организм говорил мне: “Спасибо за витамины, я их и ждал”.

Трофим еще предложил зайти в воду и пошурудить руками под нависающим берегом – авось, налим попадется. Но от этой идеи мы с Кириллом отказались: все-таки холодно слишком для игр в воде, да и дела были. Так что оставили разгулявшуюся у реки ребятню и пошли дальше.

Пора было решать взрослые проблемы.

Глава 15

Кирилл

До своей цели мы добрались к полудню. По адресу, выданному нам Глафирой, был не дом купца Муратова, а питейное заведение, при виде названия которого Лиза принялась ржать:

– “Толстый кабачок”, – хохотала она, держась за живот. – Вот умора…

Я не понял, что тут смешного. Ну да, название нелепое: как кабак, здание, может быть толстым? Огромным, большим – это да. А толстые – это люди.

Однако Лиза ухихикивалась до подхрюкивания.

– А что смешного-то? – решил я все-таки уточнить.

– Дак это так по-мужски, – утирая слезу, выдавила Лиза. – И главное: сразу несколько зайцев одним названием. Тут тебе и отличный рисунок на вывеску, и намек, что это питейное заведение. А самое главное – мужское достоинство обласкано по полному разряду. Буа-ха-ха!

Я глянул на вывеску, где красовался кабачок и две картофелины, и наконец понял, о чем она.

– Фу, Лиза, ну ты и испорченная, – скривился я. – Мне бы такое даже в голову не пришло. Я думал, кабачок – это кабак, в смысле, пивнушка.

– Да ладно? – не поверила она. – Ты посмотри, как точно картошка к кабачку пристроена. И “поза” у кабачка специфичная, и форма. Явный же намек. Походу, у хозяина заведения проблемы с размерами того самого.

Она снова захихикала.

– Даже знать не хочу о том, откуда тебе известно про “позу” и “форму” мужского достоинства, – сказал я.

Услышав это, Лиза резко заткнулась и задумалась. После чего на ее лице появилось весьма странное выражение. Мне же стало неловко.

– Извини, – сказал я. – Ляпнул, не подумав.

– Да ничего, – без обиды в голосе ответила девушка. – Зато ты пробудил во мне целый пласт памяти.

– Надеюсь, ничего плохого? – уточнил я. А то мало ли, при каких обстоятельствах она могла узнать подобное.

– Да, вроде, нет, – пожала она плечами. – Но возникли вопросы к моему возрасту.

Она в задумчивости почесала висок.

– Ну ладно, раз все нормально, я пошел тогда. Ты здесь будешь ждать?

– Ждать? – переспросила она. – Нет, конечно! Я с тобой.

– В пивнушку? – скривился я. – Не думаю, что там приятный контингент посетителей. Как бы они тебя не обидели, пока я с хозяином буду договариваться.

– День на дворе, – Лиза обвела руками улицу, заполненную деловитыми горожанами. – Сомневаюсь, что кто-то в такое время уже успел напиться до хамского состояния. А если и успел кто-то, его другие остановят – кто еще трезвый.

Она ткнула пальцем в стекло заведения. Оно было мутное и засиженное мухами, но видно было, что ажиотажа внутри не наблюдается.

– Ну, и в любом случае, я не собираюсь сидеть в зале, – подытожила она. – Мне тоже нужна работа.

– Что? Здесь?! – мои брови непроизвольно поползли наверх. – Лиза, но это явно низкопробное заведение для моральных уродов, пьянчуг и бандитов. Простите, я не про вас…

Последнее я пробормотал, словив на себе суровый взгляд какого-то бугая, что как раз собирался войти внутрь. Бугай прищурился, но, видно, расслышал только конец фразы и не был уверен, что речь шла о нем, так что лишь недовольно покачал головой и прошел внутрь.

– Лиза, молодой девушке, да еще и потенциально знатных кровей, в таком заведении не место, – понизив голос, продолжил я.

– Знаешь, у меня такое чувство, что из нас двоих тут не место тебе, – фыркнула та. – Матюгаться ты не умеешь, к кабакам относишься с презрением. Короче, весь из себя благородный барчонок, как Трофим говорит. А я девушка простая: обидят – вдарю с ноги по яйцам и убегу.

– Лиза! – у меня аж слова культурные кончились.

– Ну ладно: ногтем в глаз ткну и убегу, – поправилась она. – Так лучше?

– Лучше – это сделать, как Глафира сказала: я устраиваюсь к Муратову на работу, а ты следишь, чтобы я дошел. А я уже дошел, так что все, твоя работа закончена, ты меня до места сопроводила.

– Кирилл, – Лиза прищурилась. – Ты знаешь, что такое семья?

– Ну? – нахмурился я.

– Семья – это самый эффективный финансовый аппарат, – пояснила она. – Мы сейчас с тобой хотя бы временно, но семья. И у нашей семьи явные проблемы: жрать нечего, носить нечего, дом не в порядке, а впереди зима.

– Ну да, – кивнул я. – Поэтому я как мужчина должен зарабатывать деньги. А ты – помогать сестрам с бытом и детьми.

– Э! – возмутилась Лиза. – То есть, тебе бабло и приключения, а я – сиди дома и чугунки драй? А на фиг не сходишь? Могу послать без очереди!

– Да блин! – не сдержался я. – Что за странный разговор? Ну хочешь – иди. Но сама же потом взвоешь.

– Посмотрим. Может, тут и работы для меня нет. Но кто не рискует – тот не шикует, – пожала плечами Лиза и первой нырнула в полумрак не слишком чистого кабака. Пришлось последовать за ней.

– А ты тут жди, – велел я псу, снова увязавшемуся за нами. – Не позорь нас своими блохами и плешивостью.

Пес как будто возмущенно фыркнул, но все же сел на задницу сбоку от крыльца.

***

– Хм, – мрачный мужик лет сорока смотрел на меня и хмурился. – Так это ты – бастард приютский? Я тебя вчера ждал.