Папа в разводе. Добро пожаловать в ад!

Сотрудник уставился на меня, оценивая.

— Кем детям приходитесь?

Мозг завис. Я открыл рот, но слова застряли. Олеся, сжимая мою руку конвульсивно, выдохнула прямо мне в лицо:

— Он их… отец!

Глава 5

В глазах полицейского мелькнуло понимание, сменившееся деловым равнодушием. Он кивнул фельдшерам.

— Все ясно. Забирайте пострадавшую. Дети с отцом остаются.

Они быстро и ловко посадили Олесю на носилки. Она не сопротивлялась, только смотрела на меня, и в ее взгляде был уже не испуг, а какая-то обреченная мольба. Потом она закрыла глаза.

Носилки понесли к «скорой». А я остался стоять посреди ночи, в запахе гари, под ледяным дождем мигалок. Рядом со мной — двое чужих, тихо плачущих детей.

Я повернулся к ним в немом шоке.

Что мне с ними делать? Куда их девать?

В голове пронеслось: Лиза меня убьет. Даже хуже — она просто не пустит нас на порог. Алина добавит свой фирменный ледяной комментарий. А Галина Петровна молча соберет вещи и уйдет, потому что на такое даже она не подписывалась.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то вроде: «Так, погодите… Это какая-то ошибка…», но в этот момент девочка всхлипнула.

Тихо, жалобно, как-то даже по-щенячьи. Потом еще раз. И еще. И вдруг разрыдалась — громко, навзрыд, всем маленьким телом, заходясь в кашле и слезах.

Я опешил. Совсем.

Я повернулся к соседке в немом шоке.

Что мне с ними делать? Куда их деть? Но слова застряли в горле. Та смотрела выжидающе, словно с издевкой, мол, спасуешь или нет, «герой»?

Я открыл рот, чтобы сказать: «Так, погодите, тут какая-то ошибка…», но в этот момент девочка всхлипнула.

Я смотрел на нее и не знал, что делать. Руки висели как плети. В голове — вата.

Мальчик дернул меня за рукав куртки. Ему лет десять, смотрит исподлобья, но губы дрожат.

— Дядя… Мама сказала. Вы нас не бросите?

Девочка все плакала. Я вдруг заметил, что у нее даже нос замерз — на кончике красный, холодный. Она маленькая совсем. Четыре, может, пять. В пижамных штанишках, в чужой взрослой куртке поверх. И руки голые, ледяные уже, наверное.

Я не знаю, что дернулось внутри. Что-то сломалось. Я наклонился и подхватил ее на руки.

Она легкая. Пушинка. Все ее тельце содрогалось от рыданий, и она вдруг обхватила меня за шею маленькими ручками. Пальцы у нее были ледяные — впились в воротник моей куртки и не отпускали.

— Ты… теперь наш папа? — спросила она в мое плечо, шепотом, сквозь слезы.

И меня передернуло. Резко, будто током.

— Да, — сказал я хрипло. — За него побуду... Недолго.

Повернулся к мальчику:

— Быстро в машину! Продрогли совсем!

Он кивнул, схватил какой-то пакет, который им сунула баба Зина, и побежал следом.

Я наклонился, усаживая девочку на заднее сиденье. Запахнул на ней свою куртку, пристегнул ремень. Мальчик забрался сам, хлопнул дверью.

— Дядя папа, а мы куда? — спросила она тихо, шмыгая носом.

Я замер.

— Ко мне. Домой.

Обошел машину, сел за руль. В зеркало заднего вида — два испуганных лица. И тут до меня дошло.

— Твою ж… — я осекся. Ни одного детского кресла. Ни бустера. Ничего.

— Дядя, а долго ехать? — подал голос мальчик.

Я выдохнул.

— Минут сорок. Только… — я обернулся к ним. — Будете сидеть смирно? Ремни не расстегивать. Вообще.

Оба кивнули. Я завел мотор.

Проехали квартал. Потом еще один. Девочка возилась на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. В зеркале заднего вида мелькнуло ее серьезное, зареванное лицо.

— Дядя пап, а у тебя дома есть кошка? — спросила она сонно.

Я сжал руль.

— Слушайте… — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можете меня так не называть? Я не ваш настоящий папа. Зовите меня Давид. Или дядя Давид. Договорились?

В машине повисла тишина. Девочка смотрела на меня в зеркало большими глазами. Мальчик отвернулся к окну.

— Ладно, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Дядя Давид.

Девочка ничего не сказала. Только шмыгнула носом еще раз и уткнулась в воротник моей куртки, которую я на нее накинул.

Я включил печку на полную. Девочка уснула через десять минут. Мальчик всю дорогу смотрел в окно и молчал. А я смотрел на дорогу и пытался не думать о том, что сейчас скажет Лиза, увидев нас на пороге.

И почему слово «дядя Давид» резануло меня сильнее, чем «дядя папа».

Я снова поймал их в зеркале заднего вида. Два маленьких силуэта на заднем сиденье.

И вдруг меня накрыло.

Я ведь всегда хотел большую семью. Честно. Лет пятнадцать назад, когда мы только поженились с Таней, я представлял себе дом, шум, детский смех, этих мелких, бегающих по газону… Думал, будет трое. А лучше четверо. Чтобы шумно, чтобы тесно, чтобы жизнь кипела.

Не сложилось.

Таня сперва смеялась и отмахивалась. Тогда она еще была нормальной. А как родилась Алина — и Таня как будто насытилась. «Одного достаточно, зачем нам еще, я устаю». А потом пошло, поехало. В итоге мы развелись, и она просто вычеркнула меня из жизни дочери. Годы, когда я мог бы быть отцом, превратились в редкие, натянутые встречи раз в полгода. Я перестал бороться. Просто заморозил все чувства где-то глубоко внутри.

А теперь я ехал и вез чужих детей. Девочка спала в моей куртке. Мальчик молча смотрел на трассу, доверившись незнакомому мужику, которого мать назвала «папой». И я понимал, что впервые за много лет в моей машине на заднем сиденье — дети. Мои? Не мои? Какая разница.

Я может и хотел семью. Просто не получилось.

Женщины попадались все не те. Таня — с ее духовными поисками и вечным побегом от реальности. Потом еще пара отношений — одна считала, что я слишком много работаю, другая — что мало зарабатываю. Лиза… Лиза хотела семью, меня, но не детей. Она хотела статус, кольцо на пальце, фотографии в соцсетях. А чтобы сопливые, чумазые, с ледяными руками и доверчивыми глазами — такого пункта не было в ее дизайнерском сценарии.

Я вздохнул, перестраиваясь в правый ряд.

И вдруг поймал себя на мысли: если бы я тогда, в первом браке, настоял? Если бы не сдался, не ушел в работу с головой, не заморозился? У меня сейчас могло бы быть трое. Как раз трое.

В зеркале заднего вида сопела девочка. Мальчик зевнул, прикрыл глаза.

Я включил поворотник.

— Долго еще? — сонно спросил он, не открывая глаз.

— Минут двадцать.

Он кивнул и тоже начал клевать носом.

Остаток пути я ехал молча, слушая их ровное дыхание. И впервые за долгие годы в груди шевельнулось что-то, чему я даже не сразу подобрал название.

Это был не страх. И не раздражение.

Кажется, интерес. Осторожный, почти забытый.

Я почти ничего не знал о детях. Чем их кормить? Как укладывать спать? Что они смотрят, во что играют, чего боятся?

Ничего. Абсолютный ноль.

Но трасса кончалась, впереди замаячили знакомые повороты. Мой дом. Моя крепость, которую сегодня взяли штурмом с трех сторон.

Я въехал во двор и заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал я тихо, но сзади не раздалось и звука.

Мальчик открыл глаза, протер кулаком. Девочка даже не пошевелилась — спала, уткнувшись в мою куртку.

Пришлось нести.

Я вышел, открыл заднюю дверь, осторожно подхватил ее на руки. Легкая. Почти невесомая. Мальчик вылез сам, захватил свой пакет.

— Красивый дом, — сказал он, разглядывая фасад.

— Спасибо.

Я постоял секунду перед дверью. Что меня ждало за ней? К чему приведут такие кардинальные перемены в моей жизни? Я не знал.

Мальчик рядом тоже стушевался. Я приобнял парня за плечи, ободряюще подталкивая, и мы вошли.

Глава 6

Лиза не спала.

Она стояла в проеме гостиной, скрестив руки на груди, и вид у нее был такой, будто она застала меня за разделкой трупа на обеденном столе.

— Что происходит? — голос ледяной, с металлическим звоном.

Я придерживал девочку на руках, мальчик жался сбоку. Усталость навалилась такой тяжестью, что даже врать не хотелось.

— Так получилось. Попросили за детьми присмотреть.

— В смысле «так получилось»? — ее голос взлетел на октаву. — Ты с ума сошел, Веденеев? Почему у тебя так получается, а у меня — нет? Почему ты тащишь в дом всякий сброд?!

— Лиза. Прекрати.

— Я на такое не подписывалась! — выкрикнула она и, резко развернувшись, ушла в дальнюю комнату.

Хлопнула дверь.

Я остался с двумя детьми на руках. Прислуги в доме не было — Галина Петровна приходила только по вторникам и пятницам убираться и готовить еду. Сегодня была суббота. Я был совершенно один. Если не считать спящей где-то наверху Алины и хлопнувшей дверью Лизы.

Я прошел в гостиную. Кожаный диван, холодный и неуютный, поблескивал в полумраке. Надо бы застелить сначала, положить хоть простыню, но девочка спала на руках, доверчиво приоткрыв ротик, и будить ее было выше моих сил.

Ай, ладно.

Я развернулся и понес ее в свою спальню. Осторожно опустил на кровать, стащил с нее чужую куртку, накрыл пледом. Мальчик забрался сам, лег рядом с сестрой, свернулся калачиком.

— Спокойной ночи, дядя Давид, — пробормотал он в подушку.

— Спокойной, — ответил я.

Постоял секунду, глядя на них. Два маленьких темных силуэта на моей огромной кровати. Чужие. Но уже здесь.

Выключил свет, прикрыл дверь.

С Лизой идти объясняться не было никаких сил. Совсем. Пусть до утра злится, утро вечера мудренее. Хотя какое, нахрен, утро — уже третий час ночи.

Я рухнул на кожаный диван в гостиной, даже не раздеваясь. Куртку, помятую, пропахшую гарью, натянул вместо одеяла. Секунду полежал, глядя в темный потолок.

И провалился в черную, тяжелую пустоту без сновидений.

***

Разбудил меня плач.

Громкий, надрывный, взахлеб. Я подскочил на диване, не сразу соображая, где я и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле.

Второй час ночи. Или третий? В доме было темно и холодно.

Плач доносился из спальни.

Я вскочил, пробежал коридор, толкнул дверь. Включил свет.

Девочка сидела на кровати, красная, зареванная, размазывала слезы кулачками. Мальчик проснулся, тер глаза, смотрел растерянно.

— Ты чего? — спросил я хрипло. — Что случилось?

Она посмотрела на меня огромными, мокрыми глазами, полными ужаса.

— Мама… где мама? — голос сорвался в новый рыдающий всхлип. — Я хочу к маме-е-е…

Я замер.

Мальчик тоже смотрел на меня. Не плакал, но губы дрожали.

— Мама в больнице, — сказал я как можно спокойнее, подходя ближе. — Ей там помогут, она поправится. Завтра… ну, сегодня уже… она приедет.

— Врешь! — выкрикнула девочка. — Ты не наш папа! Ты дядя! Ты чужой! Я хочу к маме!

Она разрыдалась с новой силой, заходясь в кашле.

Я стоял посреди спальни и не знал, что делать. Совсем. Я умел договариваться о многомиллионных контрактах, умел разводить подрядчиков и урегулировать конфликты на стройке. Я не умел только одного: успокаивать плачущих детей.

— Эй, — сказал я неуклюже. — Ну, тихо… не плачь…

Она заплакала еще громче.

Я беспомощно оглянулся на мальчика. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением — не то с осуждением, не то с пониманием.

— Ее Катей зовут, — сказал он тихо. — Она боится темноты. И чужих людей. И когда мамы нет. И еще…

Он запнулся, посмотрел на сестру, потом на меня.

— У нас там кот остался. Бегемот. Он когда пожар начался, испугался и выскочил в подъезд. Мы его не нашли… Он теперь на улице, один, холодно, и дом сгорел… Он пропадет…

У мальчика дрогнул голос. Он сдерживался изо всех сил, но нижняя губа предательски тряслась.

— Он старый уже, — добавил он шепотом. — Ему одиннадцать лет. Он без нас не выживет.

Катя, услышав про кота, зашлась в новом рыдании.

— Бегемо-о-отик! Я хочу к Бегемотику!

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Квартира сгорела, мать в больнице, вещи — все там. Да еще и кот, который шарахнулся от огня и убежал в ночь. Кот по имени Бегемот. Конечно. А как еще.

— Как выглядит? — спросил я.

Мальчик поднял на меня глаза.

— Черно-белый. Толстый такой. Одно ухо порванное, он в детстве дрался. И голос у него громкий, будто ругается.

— Запомню, — сказал я. — Завтра съездим, поищем.

— Правда? — Катя перестала плакать, смотрела на меня с такой надеждой, что у меня свело челюсть.

— Правда.

Она шмыгнула носом.

— А ты… не чужой?

— Я дядя Давид, — сказал я. — Уже почти не чужой.

Она подумала секунду, потом забралась под плед, свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку.

— Дядя Давид? — спросила сонно.

— М?

— А мама правда завтра приедет?

— Правда.

— А Бегемота найдешь?

— Найду.

— А ты нас не выгонишь?

Я сглотнул.

— Не выгоню.

Она закрыла глаза. Через минуту дыхание стало ровным.

Я сидел на краю своей кровати, в своей спальне, посреди ночи, и смотрел на двух спящих чужих детей. Горел прикроватный светильник. За стеной дулась Лиза. Наверху спала дочь, которую я толком не видел четырнадцать лет. Где-то в клетке шуршал Морфей. А в моем списке неотложных дел на завтра значились: больница, поиски жилья для этой семьи, разборки со страховой, погорельцы, полиция, и — пятнистый толстый кот с порванным ухом по имени Бегемот.

Я умел решать много задач параллельно, но перечисляя в голове план действий, невольно гулко сглотнул. Лиза говорит, «Жизнь ее к такому не готовила»? Так вот меня тоже… меня тоже.

Я встал, выключил свет, вышел в коридор. Прикрыл дверь, оставив щелку — чтобы было не темно, если она проснется.

И побрел обратно на диван, проваливаться в тревожную, рваную пустоту до утра.

Визуалы.

А вот и наши детки-конфетки!

Дима, 9 лет. Серьезный, вдумчивый, привыкший быть «главным мужчиной» в семье. Увлекается динозаврами и конструктором, шалит редко и по делу — только если надо защитить сестру или кота. За свою серьезность иногда кажется старше, но на самом деле просто очень ответственный.

Катя, 4 года. Маленький ураган в розовых резинках. Обожает рисовать (везде), задавать вопросы (бесконечно) и обниматься (внезапно и крепко). Шалит преимущественно творчески: разрисовала обои, отстригла кукле волосы, спрятала пульт — но с таким невинным лицом, что ругать невозможно.

И мама Алины.

Таня, 37 лет. Бывшая жена Давида, мать Алины.

Профессиональная искательница просветления, которая сбежала от реальности в «духовность», прикрывая красивыми словами о карме и потоке тотальное нежелание заниматься дочерью. Настраивала Алину против отца годы, но как только та стала проблемным подростком — мгновенно «отпустила с любовью» и сплавила Давиду.

Глава 7

Я лежал на диване, глядя в темный потолок, и пытался понять, в какой именно момент моя жизнь превратилась в цирк шапито.

Еще утром я с удовольствием ехал в офис и планировал рабочий день. Встречи, звонки. Потом можно было съездить в спортзал. Вечером — виски, фильм, тишина.

Я строил эту жизнь пятнадцать лет.

Кирпичик за кирпичиком. Сначала бизнес, чтобы никогда не зависеть ни от кого. Потом дом — моя крепость, моя территория, мои правила. Я нанял Галину Петровну, чтобы в доме было чисто, но при этом меня никто не трогал. Я купил кожаный диван, на котором удобно валяться с пивко и смотреть футбол.

Я не хотел семьи. Точнее — я перехотел. После Тани, после долгих лет борьбы за право видеть собственную дочь, после бесконечных женщин, которым нужен был не я, а статус, деньги или просто загс — я выстроил идеальную систему. Никаких лишних людей. Никаких обязательств. Никакого хаоса.
Чисто для здоровья и разбавить одиночество, типа Лизки. Хотя… Эта попалась крайне приставучая и задержалась дольше других.

Система работала безупречно.

До сегодняшнего вечера.

Я закрыл глаза и попытался перемотать пленку. Когда именно все пошло под откос?

Когда я переступил порог и услышал визг Лизы? Нет, это были цветочки.

Когда в дверь позвонила Алина с клеткой и крысой? Вот тогда система дала первую трещину.

Но я еще держался. Я даже сбежал — тактически, красиво, под благовидным предлогом. Я ехал решать конкретную проблему. Это было в рамках правил.

А потом Олеся подняла на меня глаза, полные отчаяния, и сказала: «Вот их отец».

И система рухнула. Вся моя броня, которую я растил столько лет. В один миг.

Как так?
Один взгляд. Она была такая маленькая, беспомощная. И эти глаза. Я наверное никогда не забуду. Я забыл, как дышать. Я, взрослый мужик, я испугался.

А теперь я лежал на своем дорогом диване, в своем доме, а в моей спальне спали двое чужих детей. У них не было ничего, кроме пижам и пакета с вещами, которые успела сунуть сердобольная соседка. У них больше не было дома. У них не было отца. У них была только мать, которую увезли в больницу с отравлением дымом, и старый рыжий кот, шарахнувшийся от огня в ночь.

И я.

Человек, который полтора месяца назад наорал на их мать в трубку и сказал: «Не нравится — съезжайте».

Я перевернулся на бок, куртка сползла на пол. Подтащил ее, накрылся с головой.

Мысли все крутились, не давая уснуть.

В голове пульсировало: «Ты не готов. Ты не умеешь. Ты не справишься».

Я не знал, чем кормить детей. Я не знал, во сколько их укладывать и нужно ли читать им на ночь. Я не знал, что делать, если они заболеют или поранятся или просто проснутся среди ночи и спросят, где мама.

Хотя нет, последнее я уже узнал. Оказалось, что достаточно просто сидеть рядом и не выключать свет.

Я вздохнул, перевернулся на спину.

Вроде несложно.

Самое смешное — или самое страшное — что где-то глубоко внутри, под слоями усталости, раздражения и паники, шевелилось что-то еще. Что-то, чему я не мог подобрать названия. Не гордость — какая, к черту, гордость. Не радость — с ума сойти, какие радости?

Может, просто удивление.

Я всегда хотел большую семью. Трое детей, шум, гам, беготня. Пятнадцать лет назад я мечтал об этом. А потом жизнь научила меня, что мечты — опасная штука. Что безопаснее не хотеть. Не ждать. Не надеяться.

Я выучил этот урок на твердую пятерку.

И вот, пожалуйста. Трое детей. Свалившихся на голову в одну ночь. Старшая — дочь, которую я почти не знаю и которая смотрит на меня как на врага. И двое мелких, спящих сейчас в моей кровати, которые смотрят на меня как на восьмое чудо света.

Ни того, ни другого я не заслуживаю.

Но выбора, кажется, уже нет.

Я закрыл глаза.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь — Лиза выходила в туалет или на кухню за водой. Я притворился спящим. Не было сил объясняться, оправдываться, уговаривать.

Пусть злится. Пусть хлопает дверьми. Пусть даже уйдет — может, это было бы к лучшему.

Я вдруг поймал себя на мысли, что думаю о Лизе как о проблеме, а о детях в моей спальне — как о… не знаю. О задаче. О миссии. О чем-то, что нужно решить, починить, спасти.

Смешно. Я же не спасатель. Я строитель. Я умею возводить стены, а не пробивать их.

Но сегодня я почему-то пробил. Причем головой.

И теперь в моем доме — трое детей, крыса Морфей, скандальная любовница и ни одного детского кресла в машине.

Я усмехнулся в темноту. Видимо, так выглядит мой персональный ад. Уютный, одноэтажный, с кожаным диваном и панорамными окнами.

Добро пожаловать, Веденеев, добро пожаловать.

Глава 8

Утро наступило слишком рано. И слишком громко.

Сначала я услышал топот. Маленькие ножки пробежали по коридору туда-сюда, потом обратно. Потом хлопнула дверь ванной. Потом еще топот.

Я попытался зарыться лицом в диванную подушку, но это не помогло.

— Дядя папа! — звонкий голос Кати ворвался в мое сознание, как беспрестанно дребезжащий звонкий колокольчик. — Дядя Давид, а где завтрак?

Я открыл один глаз. Передо мной стояла Катя в моей футболке, которая свисала с нее почти до пят. Футболка была белая, дизайнерская, и стоила не одну сотню евро. На ней уже красовалось пятно от чего-то коричневого.

— Ты что ела? — спросил я хрипло.

— Шоколадку, — радостно сообщила Катя. — Там на столике лежала.

Я застонал. Это были шоколадные конфеты, которые Лиза привезла из прошлой поездки. Ручная работа, бельгийский шоколад, по пятнадцать евро за штуку. Для чего-то они были ей нужны… Видимо, не судьба.

— А Дима где? Ты почему одна? — спросил я, садясь.

— Он стесняется. А Бегемота не нашли. Дядя Давид, а вдруг он никогда не найдется?

Глаза ее тут же наполнились слезами.

Вот чего-чего, а женских слез я не терпел, пусть даже этой мадмуазель всего лет 5.

— Найдется, — буркнул я, вставая. — Обещал же. Сделаю.

Я прошел на кухню, включил кофемашину. Катя увязалась без конца трещащим хвостиком.

— А можно мне тоже кофе? Мне иногда дают, с молоком.

— Нет, — отрезал я.

— А почему?

— Потому что маленькая.

— А чай?

— Чай можно.

— А с сахаром?

— Можно.

— А с печеньем?

Я вздохнул. Кофе еще не сварился, а я уже устал.

— Посмотрим.

— На что посмотрим? — ребенок был чумаз, растрепан, но крайне доволен жизнью.

В гостиную вошел Дима. Вид у него был потерянный.

— А как нам попасть домой, чтобы Бегемота поискать?

— Решим, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее. — Сейчас кофе выпью и поедем искать.

— А мама? — спросила Катя. — Мама сегодня приедет?

Я замер. Черт. Олеся. Надо звонить в больницу.

— Позвоню сейчас, узнаю.

Я взял телефон, нашел в истории вчерашний звонок бабы Зины, набрал. Долго никто не брал, потом ответил сонный голос:

— Алле?

— Зинаида Петровна, это Давид, хозяин 28-й квартиры. Вы не знаете, в какую больницу Олесю увезли?

— А, милок… — баба Зина закашлялась. — В первую городскую, сказали. Ты это… детки-то как?

— Нормально, — сказал я, глядя на Катю, которая уже залезла на стул и пыталась достать печенье из верхнего шкафчика. — Разбираюсь.

— Ну, дай бог. А я всю ночь не спала, все думала, как они там…

— Спасибо, Зинаида Петровна. Я позвоню еще.

Я сбросил вызов и набрал справочную первой городской. Пока слушал автоинформатора, Катя добралась до печенья и теперь сидела на полу, рассыпая крошки по всей кухне.

— Приемное отделение, — ответил усталый женский голос.

— У вас вчера ночью поступила Олеся… — я запнулся. — Фамилию не знаю. С отравлением дымом, с пожара.

— Много у нас с пожара, — вздохнула женщина. — Опишите.

— Лет тридцать, светлые волосы, снимала квартиру на...

— Сергеевы мы, — вовремя подоспел Дима.
Я кинул на него быстрый взгляд. Умный мальчик. Толк будет.

— Олеся Сергеева.

— В терапии она, третье отделение. Состояние стабильное, сегодня перевели из реанимации. Если динамика будет положительная, то дней через четыре-пять выпишут.

Моя рука, невольно дрогнув, ослабла и резко опустилась. Зажатая в ней кружка с кофе громко звякнула о столешницу, правда не разбилась. Вот только кофе брызнул во все стороны.
Я, словно в замедленной съемке опустил говору, глядя, как бурые пятна расползаются по моим джинсам, а рот невольно выдавал то, что меня так шокировало: