Попаданка на болоте и маг (муж) на час

Лохмач подвывает им, видимо взывая к порядку. А потом все стихает. Я рассеиваю магический туман, ощущая, как магия медленно утекает из меня, будто ее что-то высасывает. Значит, зелья хватает ненадолго.

Девица подползает ко мне счастливая, глазки ее блестят, губы улыбаются.

— Ого как ты его здорово прогнал! — хвалит она, глядя на меня с восторгом.

А мне хочется умереть от стыда. Какой может быть повод для гордости, если лежишь без сил, голый да изуродованный перед хорошенькой девушкой?

Отворачиваюсь, чтобы не видеть ее лица. Надеюсь провалиться куда поглубже, но и это мне не под силу.

— Эх. — Она вздыхает и садится рядом. — Здорово-то здорово, но ведь побежит небось в деревню рассказывать. Только бы не привел никого…

— В деревне есть маги? — спрашиваю я, радуясь, что она вернулась к ране и больше не смотрит на меня таким восхищенным взглядом.

Мотает головой, заправляет за ухо волосы и макает палец в зеленую кашу.

— Раньше была магия, как мне Карна рассказывала, а сейчас она куда-то исчезла.

— Исчезла? Как давно?

— Я тут два месяца, а магии уже не было.

Хмурится, сжимает губы, мажет мои раны дальше.

— Два месяца, — повторяю я, понимая, что не стыкуется что-то. Да и время года... Тут разгар лета, а я ранней весной... Вспоминаю последний разговор с сестрой. Становится тоскливо. От меня просто избавились, как от мусора, а эта подобрала. — И все же, кто ты? Веда?

Уточняю на всякий случай, ибо вдруг мы не знаем о них что-то? Но если веда, то явно молоденькая и слишком наивная.

— Кто? — удивляется она.

— Ты человек или магическое создание?

В ране щипит, и она наконец отстраняется, видать, закончила.

— Человек, — теряется она.

— А почему волосы зеленые, как у болотной нечисти?

Она вдруг радостно улыбается.

— Хорошо, что ты так подумал, — любовно приглаживает свои волосы, — я нарочно покрасилась, чтобы отпугнуть людей. Правда, это наверняка только старух да детей напугает...

— Зачем притворяешься нечистью? Беглянка?

— Можно сказать и так. Хм... Да, так и есть. — На миг ее лицо делается печальным, а потом она снова приветливо улыбается. — Но это неважно. Давай хоть познакомимся. Меня зовут Евалия... Кгхм... Можно просто Ева.

— Евалия, — привыкаю к новому имени.

— А тебя?

Не хочу произносить свое имя вслух, вообще не хочу, чтобы оно звучало. Это имя мне ненавистно. Очередное напоминание о моей бесполезной жизни. Родная семья заказала мое убийство, значит, и мага по имени Илишан быть не должно.

— Ну ты чего? — Она весело смеется, и я не понимаю причины ее веселья. — Забыл что ли? Бедняжка! Выпей еще моего зелья... Ах, не спился бы ты на дедовом самогоне! Ну так что, забыл, да? Если так, сейчас я сама тебе придумаю временное имя и буду звать, пока не вспомнишь. Так-так-так... Саня... Даня... Петя...

Такое меня не устраивает. Нечего прятаться, для нее мое имя пустой звук, не хватало еще прозвище получить или кличку. Мало ли, что означают имена, которые она сейчас называет.

— Илишан, — говорю я, а самого аж в холод бросает.

— Что ж, Илишан, будем знакомы. — Снова улыбается, и будто ее устами не так неприятно слышать собственное имя.

Прикрываю глаза, чтобы собраться с мыслями. Все как-то непонятно, странно. Точно ли я не брежу?

— Эй, подожди спать, — щебечет Евалия, пододвигается ко мне, просовывает руку под шею. — Давай, помогу подняться, тебе воды надо попить и хоть немного поесть. Чтобы поскорее восстановился. Я тебе попозже еще что-нибудь приготовлю из... Яиц.

Вздыхает и улыбается. Слишком приветливая, добрая и заботливая. Не к добру это. Я ведь так и не понял, что муж на час делать должен. И хоть тревога вновь закрадывается в голову, послушно приподнимаюсь на локтях. Перед глазами мутнеет.

Евалия зачерпывает ложкой похлебку и подносит к моему рту. Меня даже в жар бросает от этого. Она как с ребенком со мной. Нет, мне точно придется заплатить ей, возможно, я еще пожалею, что остался жив. Хотя какая разница... Остался жив или не остался. Моя жизнь больше не моя, ведь ничего я не хочу. Ни выздоравливать, ни идти куда-то, ни что-либо делать. Передо мной пустота, и в душе так же.

Но я продолжаю есть из ложки, повинуясь бережным рукам и сладкому голосу. И внутри тепло разливается от яичной похлебки. Вкусно. Сладко и горько одновременно. Горько от того, что таким безвольным стал. И сладко, потому что никто прежде обо мне не заботился. Сколько раз я оказывался в похожей ситуации, когда и встать не мог, но всегда оставался один на один с болью и самим собой. Лишь надежды о спокойной жизни родных поднимали меня на ноги, помогали выжить. А что теперь? Я жил лишь мыслями о своей семье, а сейчас у меня ничего не осталось.

— Очень больно, да? — Ее голос становится тревожным. Она вдруг убирает ложку, придерживает бережно за голову. Понимаю, что предательские слезы наползли на глаза, застилая взгляд.

— Нет, — говорю я, — просто от света слезятся.

Она протирает под глазами пальцами и улыбается. Ее губы так близко, что вижу каждую трещинку, ее яблочное дыхание касается моего лица. С ума сойти, как странно себя чувствую. И больно и хорошо, до неловкого хорошо. Жар окутывает меня и скапливается там, где я совершенно не хочу.

Мысленно проклинаю свое тело. Я ж болен, едва на части не разваливаюсь, что происходит?! Понятия не имею, как исправить свое положение и просто жду, когда на меня наорут, обзовут развратником, кем-нибудь похуже и с криком убегут. Этого не случается. Я горю от стыда, а Евалия с невозмутимым лицом хоть и покрасневшими щеками докармливает меня из ложки, потом встает и уносит корзину с посудой.

Я пытаюсь успокоить дурное тело. Чего ему неймется? Воспринял слишком прямо просьбу молодой отшельницы и уже готов приступить к отработке? Стиснул кулаки. Нет, со мной что-то не так. Наверное, это ее проделки, ведь голова будто ватная, как бывает при опьянении.

Спокойно. Вдох-выдох. Я должен собраться. Мыслить здраво и отстраненно. В ранах щипала ее подорожниковая болтушка, слабость в теле не давала сосредоточиться. Вспоминаю ее покрасневшие щеки, и меня опять накрывает волной смущения. Нет, я определенно не в себе. Совершенно.

Она возвращается слишком рано, я еще не успеваю прийти в себя. Кое-как сажусь в надежде скрыть свой позор. Перед глазами мутнеет, руки трясутся, меня бросает то в жар, то в холод, раны болят с новой силой, слабость накатывает такая, что я едва не валюсь. Зато мое дурное тело наконец успокаивается. Отлично.

— Ох, ты что творишь? — бежит она ко мне, плюхается рядом, придерживает прохладной рукой спину.

Ее прикосновение точно обжигает меня, я дергаюсь.

— Прости-прости, — смущенно улыбается она и убирает руку. — Больно, да?

Не больно, это что-то другое, — думаю, но не говорю я.

— А наш гость вещички-то оставил, надо же как получилось: считай доставка на дом. Может быть, подберем тебе что-нибудь из дедового гардероба?

Я киваю. Голышом она меня не оставит — это радует.

И тут рядом с покосившейся плетеной изгородью справа от нас раздаются петушиные вопли: два молодых петуха сцепились в драке. Вообще шумные птицы: то кукарекают наперебой, то кудахчут так, что уши в трубочку сворачиваются. Теперь еще и это. От резких звуков я морщусь, а Евалия резко меняется в лице: поджимает губы, бледнеет, подскакивает и бежит к петухам.

Как есть, голыми руками кидается разнимать их. Те бьют крыльями, клюются. Она ругается, хватает одного, прижимает к себе и убегает, пока второй несется следом с истошным криком, распушив перья. С удивлением смотрю на ее сражение. Вместо того, чтобы разогнать метлой глупых птиц, она бегает кругами по двору, крича ругательства в адрес какого-то «бдсмщика». В конце концов забегает в дом с петухом на руках, закрывает дверь. Теперь оттуда слышны ее и петушиные возмущения. Думаю, что наверное, зарежет. Но нет. Когда все стихает, открывается дверь и на улицу выходит помятый недовольно кудахчущий петух.

Глава 8. Прелести уличного душа в лесу

Ева

Едва не плачу, промывая на руках царапины над покосившейся раковиной на кухне. Больно. Но больше обидно. Отхлестать бы этих тупых петухов или вообще проигнорировать — поклевали бы друг друга малость, да разбежались. Но нет! Из-за проклятья весь сок достается мне. Видите ли помочь должна была бедолажкам. Кто тут еще бедолажка? Почему себе я помочь не могу?!

Вздыхаю и сползаю спиной по стене. Передо мной кухонька с маленькой печкой и железным листом вместо плиты, добротный дубовый стол и два стареньких шкафчика без дверей с кухонной утварью. Три кривые, ненадежные табуретки. Местечко просто мечта. Но лучше чем в кустах малины в лесу и лучше, чем на сеновале с Феликсом. Меня передергивает. Он, конечно, мужик видный, но не хочу становиться безвольной игрушкой.

Тоска обволакивает меня как покрывало, я подтягиваю колени к груди и обнимаю их. Вспоминаю мужа Виталика и думаю, вот бы он обнял меня сейчас, промурчал свое «зай, ну ты че такая кислая». Хотя, это максимум, на что он был способен. Даже когда я жаловалась, как ужасно устаю, все что слышала в ответ: ну пойди полежи, сама ж такую работу выбрала, могла бы в менеджмент пойти, сейчас бы фирмой управляла, ну и т.д., и т.п.

Делается совсем тошно от своей жизни. Нет, лучше не думать. Сейчас есть проблемы более насущные. Вдруг слышу с улицы неясный подозрительный звук, будто что-то упало, потом возмущенное кудахтанье. Поднимаюсь, выхожу на крыльцо и вижу: Илишан лежит лицом вниз не в том месте, где я его оставила. Пытался встать, потерял сознание?

Тревога вспыхивает, проклятье противно свербит в груди, я подбегаю к нему, кое-как переворачиваю на бок. Он морщится, тяжело дышит и часто моргает.

— Ну куда ж ты? Позвал бы меня. — Я оттаскиваю его обратно на лежанку. — Что ты хотел?

— Я и сам могу, — бурчит он недовольно. — Оставь меня.

Ага, как же, может он. Но я б его оставила, не будь на мне проклятья. До сих пор ведь не услышала ни одного доброго слова, хотя ужом вокруг него вьюсь. Послать бы его к лешему или кикиморам, но ведь проклятье это мерзкое… Сама себе противна.

Впрочем, неважно. Моя задача поднять его на ноги, дать уж пару заданий, чтобы перестал ко мне цепляться со своими странными фразочками, будто мне от него что-то надо, и отправить куда подальше. И чем быстрее он уйдет, тем лучше.

Правда, что делать одной, я пока не представляю. Чувствую себя бомжом. Ни еды нормальной, ни денег, ни вещей. Живу в заброшке. Про гигиену молчу. Я уже вся чешусь, так помыться хочется. Но речка слишком холодная, разве что ноги сполоснуть. А вот голову страшно. Еще заболею, кто меня-то лечить будет?

Оставляю своего противного пациента в тени и ухожу. Стараюсь не думать о плохом и прикидываю, что делать. Баню топить я боюсь: она так покосилась, что кажется, будто вот-вот рухнет. Да и не умею я. Но на улице сейчас тепло, так что подойдет и уличный душ. Для своей задумки нахожу в почти развалившемся сарае деревянное ведро и инструменты. Ручным сверлом за пару мучительных часов просверливаю несколько дырочек в дне. Потом как следует отмываю ведро в речке.

Вооружаюсь топором и срубаю прочные прямые ветки. Выбираю местечко у изгороди рядом с зарослями не то сливы, не то вишни, чтобы в глаза моя душевая не бросалась. Вкапываю палки поглубже в землю, пристраиваю ведро с дырками так, чтобы под ним можно было спокойно встать, и обматываю всю эту красоту плотной тканью. Весь день уходит на устройство душа, зато теперь я смогу помыться.

С утреца завтра натаскаю воды в корыто и оставлю на солнышке. К вечеру должна нагреться. И на печку еще кастрюльку поставлю, вскипячу. Эх, прелесть!

Весь день мой подопечный ведет себя тихо. Несколько раз отмечаю, что он на четвереньках уползает к кустикам. Что ж, физиологические потребности никто не отменял. К счастью, он справляется сам, нигде без сознания не падает, так что и мое проклятие помалкивает. Иногда самой хочется подойти и просто спросить как дела, но не решаюсь.

Меня никогда не смущали пациенты ни своим обнаженным видом, ни шуточками ниже плинтуса, а рядом с Илишаном чувствую себя неловко. И дело вообще не в том, что я видела его во всей красе, да и шуточек он не отпускает. Дело во взгляде. Он смотрит так, будто я не спасла его, а наоборот угробила, или обязательно сделаю это чуть позже, а пока придумываю план поизощреннее. Невольно чувствую себя виноватой. И меня это бесит. Как улыбаться тому, кто считает меня вселенским злом?

Вечером объясняю Илишану, что надо перебраться в дом, потому что ночью на улице страшно, темно и все остальное. Он соглашается и пытается встать. Кстати, новенькие дедовы шмотки ему идут. Он даже выглядит в них прилично, насколько это возможно в лесной глуши. В отличие от меня. На мне рваное платье и бесформенные штаны. Но нам не до красоты. Не на подиуме в конце концов.

Илишан еще слишком слаб, подняться ему не удается. И мое проклятье буквально толкает к нему и заставляет подхватить под руку.

Он молча сверлит меня уничижительным взглядом, а я чувствую себя последней злодейкой. Но делать нечего, так и плетемся.

Ему тяжело наступать на больную ногу, и он наваливается на меня, когда приходится на нее опираться. Предлагать ему ползти, как он делал это днем, как-то неловко, и я с трясущимися под его тушей ногами, тащу его в дом. Если бы не сраное проклятье, оставила бы его, нашла палку для опоры, только потом вернулась бы и помогла. Но проклятье требует моего вмешательства здесь и сейчас. Без всяких отсрочек. Бесит неимоверно…

Мы едва не валимся, пока я, скрипя зубами, открываю дверь. Но Илишан успевает вцепиться в дверную ручку. Он удерживает нас от падения, но придавливает мои пальцы. Я тихо мычу.

— Прости, — хрипло говорит он первое за полдня слово.

— Все в порядке, — бормочу я.

Мы забредаем-таки в мои хоромы, и наконец Илишан перестает виснуть на мне.

— Ау-у-у, — раздается жалобный скулеж позади.

Я оборачиваюсь и вижу в открытую дверь голову пса. Лохмач сидит у ступенек крыльца и смотрит на меня умоляющим взглядом.

— Серьезно? — бормочу я и выхожу к нему. — Вообще-то ты и сам можешь. Только вчера помогал тащить нашего пациента.

Тревожно оглядываюсь. Не задела ли я ненароком чувства вышеупомянутого пациента? Но тот будто не слышит, опускается на пол, помогая себе здоровой рукой о стену.

Лохмач стоит на своем. Скулит жалобно, лапки на первую ступеньку положил, хвостиком виляет. Ишь, тоже захотелось, чтобы его потаскали. По-хорошему надо игнорировать. Но стоит мне отвернуться, как проклятье издевательски начинает скрестись внутри: «Помогу несчастному песику, видишь, как ему тяжело!». Вздыхаю. Делать нечего, и через пару минут моя несчастная поясница проклинает меня, а в особенности агента БДСМ.

Я сажусь на крыльцо, вдыхаю. Довольный Лохмач облизывает мои руки и лезет в лицо, пока я сижу и пытаюсь отдышаться. Впихиваю Лохмача в дом, захожу следом. Встречаюсь взглядом с Илишаном. Он смотрит с насмешкой. Весело ему отчего-то... Ну пусть веселится.

Запираю двери, зажигаю вторую лампаду приспособлением типа огнива, как меня научила Карна, счастья-здоровья противной бабке! В кромешной тьме ночью остаться не хочется. Прихожая у деда большая, тут я в принципе и спала, в комнату не ходила. Там бардак жуткий, по всем правилам Плюшкина. А на скамьях спать мне не привыкать, у Карны тоже так было.

— Спать будешь тут, — указываю Илишану на лежанку из старых вещей на полу. Для него у меня персональной скамьи нету. Он, впрочем, не обижается. Но и спасибо не говорит. Молчун. И чурбан.

Сама устраиваюсь на своем почти царском ложе. Прикрываю глаза и понимаю, что хочется поболтать перед сном, как делала это, когда Илишан валялся без сознания. Однако сейчас он в сознании, говорить так же не стремится, но точно ведь будет осуждающе смотреть, если начну беседу, а то и вообще не повернется. Нет уж.

За дверями раздается отчаянное кудахтанье. Илишан садится и напряженно всматривается в сторону двери. Я хмыкаю.

— Лиса, наверное, в курятник притащилась. Вчера тоже самое было. Вот дойдут у меня руки, сделаю укрепление, чтобы кур не таскала, — говорю я бодро, словно самой не страшно. А мне страшно, но я заставляю себя думать, будто куры сами подрались за место. И вроде как работает — проклятье не заставляет меня бежать наперерез к мелким лесным хищникам. А может быть потому не заставляет, что не вижу своими глазами.

Илишан смотрит на меня тяжелым взглядом и укладывается на бок.

На самом деле я рада, что он тут, пусть даже такой хмурый и мрачный. Без живой души в этом месте привыкать было бы слишком тяжело. Избушка лесничего — совсем не то жилье, о котором я мечтала. Наверное, квартира на первом этаже с видом на кладбище казалась бы менее жуткой. Я боюсь леса. Вернее боюсь его темноты и хищных зверей, который могут там прятаться.

Ночь проходит спокойно, следующий день тоже. Я опять варю яичную похлебку, на этот раз с картошкой, чему безумно рада. Скучаю по молоку и сыру. Но это если только куриц подоить, больше взять неоткуда. Пытаюсь придумать такую дверцу в курятник, чтобы курицы туда пробирались, а хищники нет. Но пока ничего дельного в голову не приходит. Что ж, придется заплатить дань лесным зверям еще парочкой вредных птиц.

Особенно одну бы отдала. Пеструю с белым хвостом. Она вечно лезет под изгородь, застревает там и орет истошно. Я, естественно, вытаскиваю ее. И половину петухов не жалко, достали уже. Я часто слышу, как они дерутся, но вот вчера это случилось на моих глазах и пришлось их растаскивать. Синяков и ссадин наставили на руках!

Илишану лучше. Он сам разбирается с ранами, сам добредает до сельского туалета и обратно плетется в гордом одиночестве, повисая на изгороди, которая так трясется, под его весом и шатается, что у меня сердце холодеет при виде этого зрелища. Кажется вот-вот и рухнет этот бедолага с остатками изгороди в крапиву. Но каким-то чудом и бедолага, и изгородь с крапивой все еще держатся.

Говорим мы мало. Он вообще больше приунывает, тоскливо смотрит перед собой или молча наблюдает за мной. Разговорить его сложно, улыбку вызвать еще труднее. И ничего он не хочет. Ест-пьет из-под палки, магическое зелье тоже с боем. Я от него устаю больше чем от работы в огороде.

Но неважно, не хочу лезть к нему в душу, да и не имею права. Главное подлатать его и сплавить. Но и мне куда-то надо деваться, хотя признаться обжилась тут. Какая-никакая, но крыша над головой.

Еще, конечно, побаиваюсь деревенских. Хоть они не приходят, но это не значит, что не придут позже.

Зато за мои старания вечером меня ждет теплый душ. Наконец-то. Нашла, во что переодеться: рубаха серая холщовая, да штаны вроде бы неношеные. Собираю в корзину чистую одежду, полотенце, кусочек мыло, иду довольная. Притаскиваю табуретку из дома и наливаю в душевое ведро теплой водички. Из дырок в ведре тут же течет. Я стягиваю наконец грязное белье и быстро-быстро моюсь кусочком мыла, смыв и зелень с волос. Завтра обязательно надо будет покрасить снова. Заканчиваю раньше, чем успевает израсходоваться вода, и я стою закрыв глаза, под струями, которые ласково касаются моего тела. Просто невероятное блаженство!

Слышу шуршание травы рядом, что-то мягкое касается моей стопы.