Попаданка на болоте и маг (муж) на час

Мне знакомы эти места. Тут неподалеку протекает священная горная река. В ее водах когда-то я проходил магические практики с одним из учителей. Жаль только, что все, чему меня учили, не принесло пользы.

Карета подпрыгивает на кочке. В боку, правом бедре и спине простреливает боль. Я стискиваю зубы. Не все раны после императорской темницы заживали хорошо. После того, как меня осудили за пособничество аристократу в его преступных деяниях, дознаватель решил, будто я не все сказал и что-то утаиваю.

Если бы не уговор с генералом, может быть, я до сих пор сидел бы под стражей и «наслаждался» обществом палачей. Но он сдержал слово тогда, освободил меня, дал нам денег, нанял извозчиков и кареты. Так, может быть, он правда отпустил нас?

От внезапных, все еще свежих воспоминаний опять делается зябко. Холодный каменный пол, раскаленные угли в жаровне, клеймо на моем теле, плети, щипцы, иглы… Я сжимаю левую руку в перчатке, на которой мне вырвали ногти, и боль в незаживших ранах усиливается, точно воспоминания воскрешают ее.

Тру виски пальцами здоровой руки и заставляю магию быстрее циркулировать по телу. Она помогает успокоить вновь нахлынувшую волну страха и тревоги. Все в порядке. Пока все в порядке. Мы выберемся и начнем новую жизнь. Вдали от империи и знати. А семья поможет забыть все, что со мной было. Мы поможем друг другу.

Просыпается старшая племянница, ей в этом году исполнится десять. Милая курносая девчушка, мамина помощница. Она зевает, потягивается и поворачивается ко мне.

— Илишан, — важно говорит она, но в ее глазах блестят задорные искры. — Ты же научишь меня управлять магией?

— Конечно, — без раздумий отвечаю я, и она прижимается ко мне, обхватив за плечо. Шрамы отдают болью вновь, но мне все равно приятно от ее тепла рядом.

Вот так и залечиваются раны на душе. Улыбками близких, их добрым словом, прикосновением. Неужели мне и правда больше не придется жить в тени словно призрак, неужели я могу в открытую быть с теми, кто мне безмерно дорог? Я правда свободен? Сестра улыбается мне, словно подтверждает мои мысли, и я улыбаюсь ей в ответ.

Ловлю хмурый взгляд ее мужа. Пожалуй, только он не рад моему присутствию. Впрочем, неудивительно. Из-за меня они настрадались. Это дети не понимали, что происходит, а сестра им не объясняла. А между тем, они не раз оказывались на грани. Чтобы надавить на меня, мой бывший хозяин частенько прибегал к шантажу или демонстрации силы. Сколько раз я узнавал о том, как наемник пьет чай в доме моей сестры. И чтобы убийца ушел, я должен был подчиниться беспрекословно, или усвоить урок.

Мне не было так больно и страшно, когда хозяин наказывал меня в гневе, не было так тяжело в сырых катакомбах на цепях, где я просидел полгода во время одного задания. Самым тяжелым и ужасным наказанием для меня было лишиться родных. Сестра — последняя веточка нашей несчастной семьи, и я обязан ее уберечь, чего бы мне это не стоило.

Останавливаемся на ночлег, когда начинает темнеть. Дети радуются свободе и бегают кругами с заливистым смехом, возничие помогают сестре и мужу ставить палатку. Отец лежит на носилках в стороне и смотрит в небо. Думаю подойти к нему, но не решаюсь. Не хочется прерывать его умиротворение, да и ничем хорошим наши разговоры обычно не заканчиваются.

Пока все заняты, я отправляюсь на охоту. Мне везет, и совсем скоро замечаю прогуливающегося по траве селезня. Подстреливаю его из лука и беру тушку с собой. Прихрамывая, возвращаюсь к лагерю и ощущаю, что наконец страх за будущее потихоньку отступает. Вот только на его место встает растерянность. Понятия не имею, с чего начать эту новую нормальную жизнь.

У лагеря слышу голос старшей племянницы:

— Мама, а дядюшка останется с нами?

Я замираю, чтобы не ворваться в их разговор, и невольно улыбаюсь. Как же хорошо знать, что я наконец дома. Буду помогать им всем, чем смогу, научу девочку магии, может быть, она даже поступит в магическую школу и займет уважаемое место в обществе в отличие от ее дяди-неудачника.

— Нет, милая, — раздается голос сестры в ответ, и мое сердце замирает. По телу проходит волна холода.

По своей странной наивности я ожидал, что сестра предложит остаться. Я ведь посылал им деньги, терпел ради них грязные задания, пытки в тюрьме... Сестра многое знает, но, может быть, ее это и пугает. Кто захочет жить под одной крышей с убийцей? И как я не подумал раньше? Конечно же они правы. Но все равно обида щемит в груди.

Я выхожу к ним с селезнем в руках, сделав вид, будто ничего не слышал.

— Как насчет утиной похлебки? — Я вкладываю в голос всю беззаботность, на какую способен. — Кто поможет ощипать?

Я смотрю на сестру, надеясь встретиться с ней взглядом, но она словно нарочно отворачивается.

После ужина, когда она заканчивает укладывать детей, я ловлю ее и предлагаю прогуляться. Мы не говорили наедине с самого отъезда. Она грустно кивает и выходит из палатки, ежась от холода. Я снимаю свой плащ с накидываю ей на плечи.

— Селения, ты плакала? Почему? — удивляюсь я, замечая ее покрасневшие глаза. — Жалеешь, что пришлось уехать?

Она кутается в мой плащ.

— Там была вся моя жизнь… — тихо отвечает она. — Не представляю, как обустроиться на новом месте.

— Я понимаю. — Подхожу к ней и обнимаю за плечи.

Моя родная, единственная связь с семьей. Я не уверен, что когда-нибудь смогу создать собственную. Она обнимает меня, и я вдруг ужасно хочу, чтобы она знала, как много значит для меня.

— Теперь мы свободны, — начинаю я. — Больше никто не ворвется к вам среди ночи, не возьмет детей в заложники, никто не будет следить за вами. Прости меня, сестренка, что я не стал достойным человеком, но я искренне люблю тебя и твоих детей. Я все для вас сделаю, чего бы вы не попросили. Но, наверное, мне не стоит жить с вами, если только первое время...

Я специально говорю сам, чтобы избавить сестру от этого бремени.

— Прости, Илишан. — Она обнимает меня крепче и начинает плакать.

— За что просишь прощения? — Приподнимаю ее голову за подбородок и здоровой рукой вытираю слезы на щеках. — Ты ни в чем не виновата.

Она качает головой и вновь прижимается ко мне. Бедная, моя любимая сестренка.

— Все будет хорошо, — шепчу я. — Теперь точно все будет хорошо.

— Да, — соглашается сквозь слезы она и повторяет: — Все будет хорошо.

— Обнимаешь мою жену, Илишан? — слышится едкий смешок позади. — Стоило мне отойти, а ты уже вьешься рядом.

— Она моя сестра, Гораций. — Я отпускаю Селению, и она отходит на шаг. Гораций всегда злится, когда я говорю с сестрой больше чем минуту. Ему кажется, что я даю плохие советы или попрошайничаю. Хотя обычно именно я даю им деньги. — Почему я не могу ее обнять?

Тот хмыкает и кивает.

— Тебя отец звал.

Я захожу в палатку и под мягким светом магического камня подхожу к лежанке отца. Его пожилая сиделка уже спит без задних ног. Отец совсем ослаб, почти не двигается, но взор его остается осмысленным.

— До меня дошел слух, что ты позволил этому монстру с силой богини выжить, — начинает он, сверля меня тяжелым взглядом. — Хоть у тебя и был шанс уничтожить его.

— Это правда, — я соглашаюсь и невольно вспоминаю те минуты, как разрывало от боли тело и сознание, как тяжело было расстаться со своей пусть и ужасной жизнью. — Генерал раскаялся. И он любим своей молодой женой. Я не хотел разбивать ей сердце.

— Ты-то и не хотел? — зло бросил отец. — Неужели для тебя осталось что-то святое, Илишан? Ты же наемник без чести и совести.

— Простите, отец. — Я понимаю, что он прав, но все-таки не во всем соглашаюсь с ним. — Во время задания я не мог выбирать, а сейчас мог. Выходит, во мне не все мертво.

— Ты — худшее, что могло с нами случиться, — бормочет отец, заведя привычную песню. — Не смей просить сестру оставить тебя жить с нами. Она не откажет, но, поверь, никто не хочет видеть тебя рядом.

— Да, отец. — Я больше не слушаю его бурчание и выхожу на улицу навстречу прохладному воздуху и звездному небу.

Отец всегда ругал меня, но именно сейчас становится особенно неприятно. Выходит, в новой свободной жизни я остался один. Те, за кого я цеплялся, ради кого проливал чужую и свою кровь и отдал душу демонам, хотят, чтобы я ушел. Но их тоже можно понять. Я опозорил наш род, в отчаянии принял от жестокого аристократа помощь и, можно сказать, подписал добровольное рабство.

— Пошли, прогуляемся, — встретил меня Гораций.

Я кивнул и побрел за ним, пытаясь собрать разрозненные мысли в кучу. Ладно, главное, что мы все целы. Пусть сейчас отцу и сестре тяжело, но ведь со временем все может перемениться: я изменюсь, и они признают меня.

А мы все идем вглубь леса непонятно куда.

— Думаешь, если заведешь меня в чащу, я потеряюсь и не вернусь? — окликаю я рвущегося вперед Горация. — Это смешно. Я доеду с вами, по крайней мере, до ближайшего города.

Гораций наконец останавливается, но стоит столбом спиной ко мне.

— Что собирался делать потом? — спрашивает он тихо. Тьма здесь почти кромешная, и свет от болтающегося на палке фонарика тонет в ближайших стволах могучих дубов.

— Не твоего ума дела. Но с вами жить не буду, не волнуйся.

Гораций разворачивается ко мне. Смотрит пристально, сдвинув брови.

— Я был бы безмерно рад, если бы ты навсегда исчез из нашей жизни.

— О, неужели хочешь убить меня? — шучу я. Конечно, Гораций не обладает никакими боевыми навыками. Я даже раненый без труда отобьюсь от него, и он прекрасно это понимает. Но ведет себя странно.

— Не я, — произносит он холодно, и в этот же миг слышится свист.

Правое бедро обжигает резкой болью. Стрела проходит насквозь. Я пытаюсь наколдовать хоть какую-то защиту, но не успеваю, вторая стрела пробивает правой плечо.

Я не выдерживаю и падаю на колени с коротким вскриком. Все-таки я еще очень слаб. Магия тоже не восстановлена достаточно, чтобы помочь мне действовать в условиях боя. Гораций стоит надо мной в двух шагах. А к нему из темноты выходят двое арбалетчиков. Я понимаю, что происходит, но не хочу верить. Идя следом за Горацием я ждал от него приблизительно того, что и от отца — колких фраз и просьб не появляться в поле зрения. Но не убийства...

— Мы с женой устали жить в страхе. Твое существование отравляет нам жизнь, — тихо говорит Гораций. — Не скажу, что это решение далось нам легко, мы же не убийцы как ты.

— Что? — Боль быстрыми волнами пульсирует в теле. — Селения знала?

— Ты уже разрушил нашу жизнь, — бормочет дрожащим голосом Гораций. — И вряд ли это закончится. Мы оба седые, у Селении больное сердце из-за тебя! Ты, вообще, представляешь, сколько слез она пролила за эти годы? Да она едва не умерла, когда забрали дочь! Почему ты не мог сразу все делать как надо? Прислуживать своему господину подобающе, чтобы нам не приходилось страдать?

Перед глазами всплывают воспоминания о тех днях. Мой хозяин злился, что я слишком долго не разбираюсь с неугодной семьей. Но там были дети, такие же маленькие, как у моей сестры. Я искал предлоги, чтобы убить только главу семьи и сохранить жизни детей. А потом ко мне привели племянницу…

— Гораций, я... — Я понимаю их боль и страх. Но ведь сейчас мы свободны. — Больше этого не будет.

— Люди не меняются. — Я вижу, как дрожат руки Горация, и едкая усмешка сама касается моих губ.

Глупый Гораций не ожидал, что будет так сложно лишить кого-то жизни. Думает, что убив меня, освободится. О, нет, все только начинается.

— Ты найдешь себе нового хозяина или он найдет тебя, — продолжает он. — Пока ты жив, мы будем в опасности.

Стрела пробивает насквозь грудь. Я падаю на траву.

— Бросьте его тело с обрыва, — сипло командует Гораций.

Меня подхватывают под руки и тащат по кустам. Сознание меркнет, магия мечется, пытаясь справиться с повреждениями, но исцелить полностью не может, лишь продлевает мои мучения.

Я не вижу, куда меня несут, но в какой-то момент ощущаю легкий ветерок и невесомость. Желания жить не остается. Я прикрываю глаза и погружаюсь во тьму, ощутив напоследок вместе с болью в ранах ледяную воду, принявшую меня в свои объятия.

* Генерал Амрот - главный мужской персонаж моей книги Бежать от злодея. Он с рождения наделен силой богини, которая дает ему необыкновенные магические силы, но забирает волю, превращая его в беспощадного убийцу, жаждущего крови. Ознакомиться можно тут: https://litnet.com/shrt/Plok

Визуалы 2

Илишан. Маг, бывший наемный убийца, 29 лет. Приблизительно так его представляет нейросеть:

А это уже Илишан после знакомства с нашей милой Евой)

А еще книга вышла в ПЕЧАТНОМ варианте в издательстве Руграм, перейти на магазин с книгой можно на страничеке обо мне в рубрике "сайты": https://litnet.com/shrt/p1ts

Глава 4. Помогите кто-нибудь!

Ева

Я переворачиваю бедолагу на спину, и мне хочется выть. У него из груди торчит обломанное древко стрелы, бедро так же насквозь пробито, спереди выглядывает черный наконечник. Порвана одежда, на животе и ребрах ужасные ссадины, будто его по камням протащило. Какие-то несвежие багровые полосы...

Его глаза закрыты, но веки чуть подрагивают, грудь все еще вздымается. Я рву его грязную рубаху и оцениваю расположение древка. Считаю пальцами приблизительный размер сердца и понимаю, что стрела где-то совсем рядом. Но точно не в сердце, иначе он бы сейчас не дышал. На бедре кроме стрелы еще и рваная рана, она-то и кровоточит.

— Так, спокойно... Спокойно... — бормочу я, а в груди клокочет проклятье, подталкивая меня помочь раненому. Но что будет со мной, если не смогу? Меня разорвет на части?

Приводить бедолагу в чувства прямо сейчас не вижу смысла. Встаю, скидываю с себя кофту, нещадно рву подол, кое-как перехватываю самые крупные раны. Здесь оставаться нельзя, тут я вообще ничего не смогу. До избушки лесничего можно добраться вдоль реки по тропинке, а можно... Да.

Я оглядываю берег, и неплохая идея приходит в голову. Я ведь могу пройти прямо по реке вниз по течению. Это всяко лучше, чем переть на себе эту тушу по лесу.

— Спокойно. Сосредоточься. Ты сможешь, — бормочу я и затаскиваю раненого обратно в ледяную воду, искренне надеясь, что его тело сейчас не пойдет ко дну, иначе все пропало. Ноги увязают в иле и цепляются за какие-то ветки. Но плевать, сейчас меня беспокоит другое.

Мне везет, и мужик настолько расслаблен, что держится на поверхности как поплавок. Вот только проблема — его голова то и дело норовит нырнуть в воду.

— Да что ж такое! — Я захожу по пояс и приподнимаю затылок мужика рукой. Он морщится, хрипит, но дышит. — Тебе пока везет, слышишь? Давай, держись, не вздумай мне тут умереть!

Конечно я говорю сама с собой, он не слышит. Иду осторожно спиной вперед, тяну раненого за плечи и приподнимаю его голову. Становится слишком неудобно, руки дрожат от перенапряжения, и я хватаю его за волосы. Да, так лучше. Должно быть это больно, но он не реагирует. Не могу рассмотреть его лицо: он грязный, в водорослях.

— Вот ведь… — злюсь я. — Не мог позже приплыть, когда я бы ушла?

В груди скребется чувство вины. Я ж врач, нельзя так говорить! Я ж должна спасать людей по доброй воле, а не из-за проклятья. Вздыхаю. Понимаю, что просто боюсь. Боюсь не справиться, ошибиться, ведь он почти при смерти. А у меня ничего приличного нет, и скорую не вызовешь, наркоз не дашь. Нет, он точно помрет, не от ран, так от потери крови. Не от потери, так от сепсиса. Не от сепсиса, так от инфаркта или инсульта — оторвется тромб и все. Да сто пятьсот вариантов для кончины, вопрос только во времени.

Проваливаюсь по колено в ил, едва не топлю своего несчастного подопытного. Ругаюсь. Злюсь. Да что толку. Продолжаю тащиться. Течение подталкивает нас, помогает. Хоть что-то на моей стороне…

Вода ледяная, градусов десять, я стучу зубами непонятно от чего больше от холода или страха. Впрочем, наверняка бедолага жив до сих пор как раз благодаря холодной воде. Зато во время заплыва лицо бедолаги становится почище, и я понимаю, что передо мной довольно красивый молодой мужчина.

С горем пополам причаливаем к берегу неподалеку от избушки лесничего. Здесь раскидывается общипанная курами полянка и начинается задний двор.

Домик — старая развалюха, покосившийся забор, сарай кривой-косой. И вообще все тут как в стишке «скрюченная песенка». И я такая же скрюченная: не могу разогнуться, пока пру на пригорок своего подопытного. Именно подопытного, не могу по-другому о нем думать, потому что сейчас вместо адекватной помощи буду ставить на нем эксперименты. Подручные средства в помощь.

Оставляю бедолагу на пригорке, забегаю во двор. Тут пасутся куры, меня встречает огромный песель, похожий на сенбернара. Вот бедный, так никто его и не забрал, когда помер лесничий. Пес меня нюхает, вспоминает, хвостом машет. Он старый, тоже скрюченный, как и все тут. Идет за мной следом. Я забегаю в дом, пролетаю ураганом по комнатам, кидаю в первую попавшуюся корзину все, что кажется полезным, и несусь обратно.

Сердце бьется глухо и тяжело, противно ноет. Я чувствую, что нельзя потерять мужика, иначе мне будет очень плохо. Правда, не знаю пока как именно. Но, похоже, скоро узнаю, ха-ха…

Плюхаюсь на колени рядом с ним, освобождаю его от одежды тупыми ножницами. Мне становится дурно. Ран множество. Свежие, старые... Теперь понимаю, что у него за багровые полосы — следы от плети или кнута. А еще ожоги. На нем попросту нет живого места. Но сейчас это неважно. Главное разобраться со стрелами.

Я кладу ухо на его грудь рядом с торчащей деревяшкой и вслушиваюсь. К сожалению, у меня нет фонендоскопа, поэтому слышу плохо. В основном быстрые и едва ощутимые удары сердца, которые даже подсчитать сложно. Дыхание тоже слышу, но медленное. Хрипов и бульканий не нет. Может ли это значить, что ему повезло и не задето даже легкое? Простукиваю пальцами по грудной клетке, но понимаю плохо, отчасти потому что мой собственный пульс оглушительно стучит в висках и мешает нормально проводить перкуссию.

Чуть отодвигаюсь и протираю его лицо смоченной тряпочкой. Бледный, с расцарапанной щекой и виском с правой стороны. Его будто по кустам тащили. Откидываю с его лба волосы. Действительно молод. Это хорошо, шансов чуть больше. Так думаю, пока не берусь за торчащее в груди древко. Его надо вытащить, по-другому никак. Но этим я могу убить парня.

Руки трясутся. Мне не просто страшно, я в панике.

— Живи, слышишь, пожалуйста, живи, ладно? — Я глажу его по щеке. Не потому что во мне просыпается нежность, скорее, пытаюсь утешить перед смертью. Причем больше себя. Ему сейчас, судя по всему, на все по барабану.

Я несу еще какую-то чушь. Просто потому что не могу молчать. Понимаю, что без хирургического лечения ему крышка. Я вытащу стрелу, и кровотечение усилится. Меня трясет, перед глазами плывет. Я всего лишь гребанный участковый терапевт! Я не прогуливала хирургию и травматологию, на отлично сдала топанатомию, и я представляю, что нужно делать, но я ни разу не держала в руках ни скальпель, ни хирургическую иглу с нитью! А, ну да… У меня же нет ни скальпеля, ни нити. Ничего нет! Стерильная операционная, инструменты, перевязочный материал, ассистенты, наркоз… Да хоть бы какой-нибудь антисептик!

Вспоминаю про дедов самогон и несусь в дом. Нахожу огромную бутыль в углу за печкой. Мутноватая дурно пахнущая жидкость с содержанием спирта сто двадцать процентов. Ну, конечно, я немного утрирую, но спирта в нем действительно очень много. Потому что, стоит мне только открыть пробку, как меня едва не выносит от одного запаха.

Прибегаю с бутылью к моему бедолаге, снова падаю рядом с ним и осознаю, какой же это бред. Если я полью его раны этой адовой жидкостью, он умрет от болевого шока. Не подходит. Ничего не подходит.

Ставлю бутылку рядом с корзиной и мысленно возвращаюсь к ранам от стрел. Оставить эти сраные палки в его теле не вариант. Это дополнительная инфекция. Нет. Он не жилец. А вместе с ним и я. Чувствую, как начинаю задыхаться. Мне действительно становится хуже. Это или паническая атака, или действие проклятья.

— Помогите…— шепчу я, держу руками древко стрелы и пытаюсь понять, сломан наконечник или он внутри. Если внутри, то все бессмысленно. Надо найти в себе силы и… и облегчить его последние часы. А потом похоронить... И лечь рядышком. Перехватывает дыхание. Я сама едва дышу. Грудь будто сдавливает невидимой тяжестью и я шепчу: — Пожалуйста, помогите кто-нибудь.

Трясущимися похолодевшими руками тяну за деревяшку. Бедолага сипло стонет, едва заметно дергается. Кошмар. Полнейшая безнадега.

Вдруг с легким пф-ф передо мной в воздухе возникает агент БДСМ. Тот самый засранец с веснушками на щеках и носу, растрепанной огненно-рыжей шевелюрой. В розовой рубашке с золотыми звездочками, которая криво застегнута и не заправлена в штаны, будто он только что удрал от разъяренного мужа любовницы. Со своей омерзительно великолепной улыбкой в придачу, благодаря которой он и заговорил мне зубы, чтобы я согласилась пойти с ним в другой, будь он проклят, мир!

Песель глухо лает, но с места не двигается, едва приподнимает голову от земли. Тоже мне, охранничек. Покусал бы зад как следует этому рыжему злодею!

— Здравствуй, Ева, мое солнышко! — воркует агент. — Я уж и не думал, что позовешь!

— Кот, с*ка, мартовский, — цежу я сквозь зубы. — Что со мной будет? Этот мужик умрет. Умирает на моих руках! И я не виновата! Не я его изрезала и стрелами истыкала! Какого лешего мне расплачиваться?

Швыряю в рыжика мотком ниток из корзины.

— М-м-м… дай-ка подумать, — ловко уворачивается он, продолжая висеть в воздухе. — Возможно, твое сердце не выдержит... Я не совсем уверен.

— Не уверен он. — Я невесомо глажу раненого по груди, подступаюсь к стреле и снова убираю дрожащие руки. Не могу. Не могу и все тут.

В груди больно сжимается — не то нервы, не то сердечный приступ. И меня накрывает решимость. Если уж и подыхать, то на глазах этого бездаря. Может быть, хотя бы совестно станет. Хотя о чем это я, какая у него может быть совесть? В любом случае пусть смотрит, моя смерть на его руках!

— Ну тогда зря притащил меня сюда.

Я дергаю изо всех сил, вырываю древко с узким длинным наконечником. Раненый стонет, хрипит, хватает меня за бедро так сильно, что я невольно вскрикиваю с ним в унисон. Все, это конец. Но я все равно прижимаю руки к ране, сцепив зубы до скрежета, и надеюсь непонятно на что. Боль в груди усиливается.

— Ах, какая страсть, какая экспрессия… — восхищается рыжик, бесстыже разглядывая мои рваные мокрые шмотки и голые колени, а потом говорит: — Хочу тебе еще подарок сделать.

— Нет! Отвали! — кричу я и сильнее прижимаю рукой рану, из которой кровь так и хлещет. — Твои подарки добром не кончаются. Пошли нормального БДСМщика!

— Хм… вообще-то я нормальный, — важно говорит он. — И я дарую тебе способность. М-м-м.. скажем так: превращать алкоголь в магическое зелье! Да. Точно! Капни немного своей крови в этот напиток, и дай этому парню. Я чувствую, он был магом. С твоим зельем он ненадолго вернет себе магию, и она поможет ему восстановиться.

Он подлетает и, пока я пытаюсь осознать степень своего отчаяния, целует меня в лоб. Я ахаю, перед глазами мелькает яркая вспышка, слышу опять злосчастный пф-ф. БДСМщик исчезает.

Понимаю, что других вариантов нет, убираю руки с раны, кладу на нее мокрую тряпку, а сверху первый попавшийся камушек.

Вытираю собственные кровавые руки, беру иглу и тычу себе в указательный палец. Больно, но кровь не идет. Конечно, вся кровь отхлынула из-за в небытие. Убираю иглу обратно в корзину и хватаю нож, которым думала резать нитки.

Порез обжигает, но это мелочи. Выжимаю от души свою кровушку в бутылку с самогоном, наблюдая, как алые капельки красиво растворяются в белой жидкости, меняя ее цвет на золотистый. Так, какая-то магия сработала. Неплохо. Остается надеяться, что сработает и на этом парне.